ЧАСТОТА СБЛИЖЕНИЯ

***

— Это ужасная идея. — Ты всегда так говоришь. А потом оказывается, что идея была просто блестящей. — Нет, Сончан, блестящей была идея покрасить волосы в цвет старой карамели. Это — ужасная. Я сижу в баре своего бывшего парня. Это клише уровня мыльной оперы. — Ты смотришь мыльные оперы? — Не меняй тему. И перестань улыбаться. — Я не улыбаюсь. У меня такое лицо от природы, — сказал Шотаро, и его лицо, конечно же, расплылось в той самой широкой, светящейся улыбке, из-за которой Сончан три года назад забыл, как дышать. Сончан сгрёб свои карамельные волосы рукой. Сидел напротив, слишком большой для этого узкого столика. Он не улыбался. Он изучал. — Ты заказал то же самое. Джин-тоник. С долькой лайма, а не лимона. — Привычка. Привычки сильнее чувств, знаешь ли. Они, как ритуалы. Ты хмуришь левую бровь, когда нервничаешь. Вот и сейчас. — Я не нервничаю. Я в ярости от того, что согласился прийти. — Но согласился же. Пауза. Она висела между ними, густая, как дым в плохо проветриваемом помещении, хотя здесь и не курили. Сончан отпил из своего бокала. Что-то крепкое и тёмное. — Зачем? Серьёзно, Таро. Зачем ты позвонил? Прошло… Сколько? Полтора года? Мы всё сказали тогда. Или нет? — Мы накричали. Мы хлопнули дверями. Это не то же самое, что сказать, — Шотаро вертел в пальцах свою дольку лайма, но не отжимал её в напиток. Просто вертел. — Мне показалось… Я услышал от общих знакомых, что ты… Ну. — Что я? — Что ты не с кем. Серьёзно. Вот уже полтора года. — И что, это твоя зона ответственности? Твоя миссия — спасать одиноких бывших? — Нет! — Шотаро рассмеялся, но смех был нервным, обрывистым. — Нет, просто… Мне тоже. Не с кем. И я подумал… Может, у нас были не только крики? Может, было что-то ещё, что стоит пересмотреть? На другой частоте. Сончан откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. — Другая частота. Ты всё ещё говоришь такими странными метафорами. — А ты всё ещё делаешь вот так вот этот взгляд, будто я только что предложил тебе полететь на Луну на ковре-самолёте. Это просто разговор, Сончан. — Нет, — Сончан поставил бокал на стол. Звук был твёрдым, чётким. — Ничто между нами никогда не было «просто». Ни разговоры, ни всё остальное. И в этом была проблема. Слишком много смысла в каждом вздохе. Слишком много подтекста в каждой паузе. Я устал расшифровывать. Шотаро замолчал. Его улыбка наконец погасла. Он посмотрел в свой бокал, будто ища там ответа. — А если… Если не расшифровывать? — сказал он тихо, почти шёпотом, хотя вокруг и так было шумно. — Если сыграть в игру? Где всё будет на поверхности. Где правила будут простыми. И где можно будет просто чувствовать. Без перевода. Сончан нахмурил левую бровь. Шотаро заметил это и едва не улыбнулся снова. — Какая игра? — Я не знаю. Придумаем на ходу. Но с правилом. Никаких «вспомни, как тогда». Никаких «а вот раньше ты…». Только здесь и сейчас. Как два незнакомца, которые… Которые понравились друг другу в баре. Сончан смотрел на него долго. Слишком долго. — Ты сошёл с ума. — Возможно. Это входит в правила? Сумасшествие? — Ты хочешь ролевую игру. Бывшие, которые притворяются незнакомцами. — Не притворяются. Становятся. На вечер. Просто чтобы посмотреть что выйдет. Без багажа. — А если ничего не выйдет? — Тогда мы вежливо попрощаемся и будем знать наверняка. Это лучше, чем гадать полтора года, понимаешь? — Шотаро наконец выдавил сок из лайма в свой джин-тоник. Выпил залпом почти половину. — Я устал гадать, Сончан. И в этих словах, в этом внезапном, искреннем признании, прозвучавшем без улыбки, было что-то, что перевесило все разумные аргументы. Сончан вздохнул. Звук вышел из него тяжёлым, сдавленным. — Ладно. Один вечер. Одна игра. Никакого прошлого. — Никакого прошлого, — быстро согласился Шотаро, и его глаза снова заблестели, но уже не той прежней, беззаботной игривостью, а чем-то более острым, более ожидающим. — И… я устанавливаю первое правило игры. — Какое? — Мы уходим отсюда. Сейчас. К тебе или ко мне — неважно. Но не здесь. — Почему? — Потому что, — Шотаро наклонился через стол, и его шёпот был едва слышен под дабстеп, лившийся из колонок, — потому что я вспомнил, как ты смотришь на меня, когда мы одни. И если я буду видеть этот взгляд здесь, игра не получится. Я сломаюсь. Сончан почувствовал, как по его спине пробежал знакомый, забытый холодок. Он кивнул. Одним резким движением. — Ко мне. Ближе. Квартира Сончана была пустой. Не в смысле мебели. В смысле следов. Ничего лишнего. Стеллаж с книгами, диван, телевизор. Как номер в хорошем, безличном отеле. Шотаро остановился на пороге, осматриваясь. — Ты переехал? — Нет. Просто выбросил всё, что напоминало. — О. — Да. «О». Входи уже. Или правила игры не предусматривают перехода в новую локацию? Шотаро переступил порог. Снял куртку. Под ней оказалась тонкая серая водолазка, облегающая торс. Сончан заметил это. Заметил и то, что Шотаро это заметил. — Так, — сказал Сончан, закрывая дверь. Звук щелчка замка был громким в тишине прихожей. — Начало игры. Два незнакомца. Один пригласил другого к себе после бара. Что дальше по сценарию, незнакомец? Шотаро обернулся. Он уже не улыбался. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он играл. — Сценария нет. Только импульсы. Желания. Ты что чувствуешь? Прямо сейчас? Сончан прислонился к стене, скрестив руки на груди. Он был выше, и эта поза делала его доминирующим. Это было нарочно. — Любопытство. И легкое раздражение. Ты ходишь по моей квартире, как кот, который обнюхивает новую территорию. — Твоя территория? — На этот вечер — да. — А что ты хочешь сделать на своей территории? — Шотаро подошёл ближе. Остановился в шаге. Его дыхание было ровным, но Сончан видел, как быстро бьётся пульс у него на шее. — Я ещё не решил. Может, просто выпью ещё. Может, попрошу тебя уйти. — Но ты не сделаешь ни того, ни другого. — Почему? — Потому что твой взгляд говорит не о раздражении. Он говорит о голоде. И мне… Мне интересно, на что похож этот голод. Без прошлого. Без контекста. Сончан оттолкнулся от стены. Один шаг — и расстояние между ними сократилось до нуля. Он не касался Шотаро. Но их ауры, их тепловые поля уже столкнулись. — Ты играешь с огнём, незнакомец. Меня могут раздражать слишком самоуверенные люди. — А меня могут возбуждать слишком высокомерные, — парировал Шотаро, не отводя глаз. — Что у нас есть? Голод, любопытство, раздражение, возбуждение. Неплохой набор для начала. Что будем с ним делать? Сончан поднял руку. Медленно. Давая время отпрянуть. Но Шотаро не двинулся. Кончики пальцев Сончана коснулись виска Шотаро, провели по линии челюсти, остановились у подбородка. — Я думаю… Я хочу посмотреть, что скрывается за этой уверенностью. Хочу разобрать её по винтикам. Или сломать. Ещё не решил. — Грубо, — прошептал Шотаро, и его веки дрогнули. — Тебя это пугает? — Нет. Это меня заряжает. На определённой частоте. Сончан нахмурился. — Опять про частоты. Что это значит? Шотаро наконец отступил на полшага. Но это было не отступление. Это было приглашение следовать за ним. — Это значит, что у меня есть сюрприз. Для игры. Если, конечно, ты готов играть без правил, которые знаешь заранее. — Что за сюрприз? — Покажи сначала, что ты готов. Докажи, что ты не просто говоришь. Вызов висел в воздухе. Сончан чувствовал старую, знакомую динамику. Тяни-толкай. Вызов-ответ. Но сегодня в ней был новый оттенок. Острее. Опаснее. Потому что в игре «незнакомцев» можно было позволить себе больше. Он двинулся вперёд. Не для поцелуя. Он обхватил Шотаро за шею, за волосы на затылке, и притянул его к себе, грубо, почти жестоко. Их губы столкнулись. Это не было нежностью. Это было столкновение. Проверка на прочность. Шотаро ответил немедленно, с той же силой, его зубы стукнулись о зубы Сончана, и в этом был какой-то дикий, животный кайф. Когда они оторвались, оба дышали, как после спринта. — Доказал? — прохрипел Сончан. — Начало положено, — Шотаро вытер тыльной стороной ладони рот. Его глаза тёмные, огромные. — Теперь мой ход. Закрой глаза. — Что? — Правило игры. Ты принял вызов. Теперь ты доверяешься. Закрой глаза. И не открывай, пока я не скажу. Сончан смотрел на него с недоверием. Потом медленно, не отводя взгляда, опустил веки. Мир погрузился в темноту. Обострились другие чувства. Он слышал, как Шотаро шарит у себя в кармане джинсов. Слышал лёгкий щелчок. Потом — низкое, едва уловимое гудение. Как жужжание крупного шмеля. — Что это? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Частота, — просто сказал Шотаро. Его голос был совсем рядом. — Вибрация. Мой кинк, если хочешь. То, что сводит меня с ума. Ты сказал «грубо». А это инструмент. Самый что ни на есть прямой. Без подтекстов. Сончан почувствовал, как кончик чего-то твёрдого, вибрирующего, касается его нижней губы. — Открой рот. Он повиновался. Не из покорности. Из того самого любопытства. Объект лёг на его язык. Пластиковый, тёплый от чужого кармана, пульсирующий частой, навязчивой дрожью. Вибрация прошла через челюсть в череп, заставила зубы ныть. Это было странно. Интимно до неприличия. Шотаро вкладывал ему в рот часть своей тайны. — Теперь… Верни мне его, — прошептал Шотаро. Голос его дрожал, но не от страха. От возбуждения. Сончан вынул изо рта вибратор. Открыл глаза. В руке у него был простой, невзрачный предмет. Но в этой комнате, в этой игре, он был самым откровенным из когда-либо произнесённых предложений. — И что мне с ним делать? — Что захочешь. Ты ведущий. Я принимающий. Помнишь? Но помни и про мою частоту. Она — ключ. Сончан посмотрел на вибратор. Потом на Шотаро. Игра изменилась. Стала конкретной. Осязаемой. Он кивнул, коротко, как солдат, получивший приказ. — Тогда раздевайся. И ляг. На диван. На живот. Никаких «почему». Никаких препирательств. Шотаро, всё ещё с этим странным, серьёзным выражением лица, стянул с себя водолазку, скинул джинсы, носки. Остался в тёмных боксёрках. И послушно лёг на широкий кожанный диван, уткнувшись лицом в подушку. Его спина, гибкая, с знакомыми родинками у лопаток, была напряжена в ожидании. Сончан подошёл. Сел на край дивана рядом с его бёдрами. Он включил вибратор снова. Гудение заполнило комнату. — Ты любишь, когда грубо, — сказал он, не как вопрос, а как диагноз. — В этой игре — да. — А что насчёт нежности? — Покажи сперва грубость. А потом… Посмотрим, что останется после. Сончан провёл кончиком вибратора по его позвоночнику. Снизу вверх. Медленно. Шотаро вздрогнул всем телом. Не от испуга. От разряда. Видимо, это и была его «частота». Сончан повторил. Снова. Потом прижал вибрирующий пластик к его шее, к месту, где соединялись затылок и позвонки. Шотаро застонал. Звук был сдавленным, глубоким, абсолютно искренним. — Нравится? — Да… Сильнее. Сончан нажал сильнее. Водил вибратором по его плечам, по лопаткам, потом вниз, вдоль линии боксеров, к копчику. Каждое прикосновение заставляло мышцы под кожей дёргаться. Он изучал его реакцию, как изучают новый прибор. Где вздрагивает сильнее. Где задерживает дыхание. Где пальцы впиваются в ткань дивана. Потом он засунул вибратор под резинку его боксёров. Прижал к ягодице. Шотаро вскрикнул. — Тише, — сказал Сончан, но в его голосе не было злобы. Была концентрация. — Мы же незнакомцы. Незнакомцы не кричат так громко с первого раза. — Виноват, — выдохнул Шотаро, и в его голосе прозвучала истерическая нота смеха. — Продолжай. Сончан стянул с него боксёры. Обнажил его полностью. Он смотрел на него. На этого «незнакомца», чьё тело он знал когда-то наизусть. Но сейчас оно было другим. Напряжённым по-новому. Ожидающим не ласки, а именно этого — целенаправленного, технологичного вторжения. Он снова включил вибратор, который выключил на секунду, и поднёс к его промежности. Не сразу внутрь. Сначала просто водил вокруг, заставляя мышцы сжиматься в тщетной попытке поймать неуловимую вибрацию. Шотаро стонал, уткнувшись лицом в подушку, его бёдра непроизвольно двигались, пытаясь насадить себя на этот пульсирующий штифт. — Проси, — сказал Сончан. Его собственное дыхание сбилось. Вид был слишком откровенным. — Что? — Ты же в игре. Незнакомцы не читают мысли. Проси. Скажи, чего ты хочешь. Шотаро замолчал на секунду. Потом его голос, приглушённый тканью, прозвучал чётко: — Хочу, чтобы ты вошёл в меня им. Грубо. Без подготовки. Прямо сейчас. Сончан почувствовал, как в нём самом всё сжимается от этого прямого, развратного требования. Он нанёс на кончик вибратора лубрикант, который нашел в ящике стола (старая привычка — всегда быть готовым). Потом одним решительным, жёстким движением ввёл его. Не полностью. Наполовину. Но достаточно, чтобы Шотаро взвыл, и его спина выгнулась дугой. — Больно? — Да! Ещё! Это было уже не игра. Это было чистое горение. Сончан вводил вибратор глубже, вынимал, снова вводил, устанавливая грубый, безжалостный ритм. Гудение прибора смешивалось с хриплым дыханием Шотаро, со скрипом кожи дивана. Сончан следил за ним. Видел, как его пальцы белеют от того, как он вцепляется в подушки. Видел, как по его спине и ягодицам проступает красные следы от шлепков, которые он сам, не помня себя, начал наносить. Он наклонился, прижался губами к его уху. — Твоя частота… Она сейчас бьёт в такт моему пульсу. Чувствуешь? — Да… О боже, да… Сончан вынул вибратор. Резко. Шотаро ахнул от неожиданности и пустоты. — На колени. Предо мной. Сейчас. Шотаро, дрожа всем телом, послушно сполз с дивана, встал на колени на ковёр. Сончан встал перед ним. Расстегнул свои джинсы. Он был возбуждён до боли. — Рот, — приказал он. И Шотаро взял его член в рот. С тем же отчаянием, с каким только что принимал вибратор. Но здесь было тепло. Живая плоть. Он работал ртом и языком с отчаянной, почти неистовой старательностью, как будто от этого зависела его жизнь. Сончан, закинув голову, смотрел в потолок, его пальцы вцепились в тёмные волосы Шотаро, направляя, но не силком. Он просто держался за якорь в этом море безумия. — Хватит, — он отстранил его. Шотаро посмотрел на него снизу вверх, губы влажные, опухшие, глаза полные слёз от напряжения. — Теперь я. Он толкнул его на спину на ковёр. Раздвинул его ноги. Наклонился и впервые за весь вечер поцеловал его — по-настоящему, глубоко, влажно, делясь вкусом самого себя, который был сейчас на губах Шотаро. Потом, не разрывая поцелуя, вошёл в него. По-настоящему. Без игрушек. Плотью в плоть. Шотаро обнял его за шею, впился ногами в поясницу, и они задвигались в унисон, найденном мгновенно, как будто этот ритм всегда ждал их в тишине полутора лет разлуки. Грубость куда-то испарилась. Осталась только яростная, невыносимая нежность. Толчки были сильными, глубокими, но в них не было желания причинить боль. Было желание проникнуть как можно глубже. Достичь самого сердца. — Сончан… — выдохнул Шотаро, срываясь с правил, забыв про игру. — Молчи. Просто чувствуй. Он ускорился. Вибрация, всё ещё гуляющая по телу Шотаро от предыдущих манипуляций, наложилась на ритм его толчков, создавая невыносимую, слоистую волну удовольствия. Шотаро кончил первым, молча, содрогаясь всем телом, его внутренние мышцы сжались вокруг Сончана с такой силой, что это вышибло из него все мысли. Он рухнул на него, в последнем, долгом толчке, найдя своё завершение внутри него. Тишину нарушало только их тяжелое, спутанное дыхание. Они лежали на ковре. Не двигаясь. Гудение вибратора где-то рядом давно стихло. Затихло и гудение в их собственных телах, сменившись глубокой, приятной истомой. Первым заговорил Шотаро, уткнувшись носом в его шею. — Правила игры предполагают, что незнакомцы после этого встают и вежливо расходятся. — Да, — хрипло сказал Сончан. — Так и надо. — Но я не хочу. — Почему? — Потому что… — Шотаро вздохнул, и этот вздох был похож на падение какой-то последней стены. — Потому что самый лучший подтекст, который я обнаружил за весь вечер… Это то, что я скучал не по сексу. И не по игре. А по этому. По тишине после. По твоему весу на мне. По этой частоте покоя. Она есть только с тобой. Сончан закрыл глаза. Его рука, лежавшая на боку Шотаро, сжалась. — Это нарушает все правила. — К чёрту правила. Мы их и так придумали пять минут назад. Мы можем придумать новые. — Например? — Например… Правило «одной попытки в месяц». Или правило «никаких общих зубных щёток». Или правило… «давай попробуем снова, но медленно. Очень медленно. Начиная с завтрака». Сончан рассмеялся. Звук был неожиданным, грубым, но настоящим. — Завтрака? Ты серьёзно? — Абсолютно. Я делаю офигенные тосты с авокадо. Это моя новая суперсила. Они снова замолчали. Но тишина теперь была другой. Не пустой. Не натянутой. Наполненной. Как комната после хорошей, долгой музыки. — Я выбросил не всё, — неожиданно сказал Сончан. — Осталась одна твоя футболка. Та, серая, с выцветшим принтом. Она валялась в дальнем углу шкафа. Я её не нашёл, когда убирал. Нашёл только вчера. — И? — И не выбросил. Положил обратно. Шотаро приподнялся на локте, посмотрел на него. Его улыбка вернулась. Мягкая, беззащитная. — Значит, игра закончилась? — Игра только началась, — сказал Сончан и потянул его, чтобы снова поцеловать. Уже без грубости. Без игры. Просто потому, что сейчас, в этой новой, только что созданной тишине, это было единственное, что имело смысл. И где-то на полу, между складками одежды, лежал выключенный вибратор. Больше он не был нужен. Самая важная вибрация — тихая, общая, на частоте, которую они только что заново нашли, — уже звучала внутри них.

***