Рецепт хорошего отдыха

      Вообще-то, рабочий день закончился уже как четыре часа назад к тому моменту, как он отложил последнюю папку с документами. Вряд ли на этаже остался кто-то еще — Гамшу с выражением раскаяния по всем грехам мира на лице уже заглядывал, уговаривая его закончить на сегодня, и смиренно скрылся за дверью после третьего приказа пойти вон.       Эджворт размял запястья, убрал листы в прошивку. Бросил неопределенный взгляд на расставленные по доске фигуры и вышел из кабинета, запирая дверь, задерживаясь у места для посетителей. Он не особенно знает, как это должно работать, он просто…

°°••

      Он смотрит через зал суда на чертовски знакомую синюю фигуру. Она размывается по краям, и Майлзу кажется, что он отворачивается и смотрит на судью, хотя перед глазами маячит все та же фигура. Круглые глаза щурятся на него, отливая дешевым синим, этот синий вытекает за края его костюма из супермаркета, как картридж сломанного принтера, расплывается до кончиков острых залаченных волос.       Прическа Майлза тоже аккуратная; он кланяется, вскидывает руку, стучит по столу. Стол проваливается ниже и пружинит, скрипит старыми пружинами. Застиранное постельное совсем не хрустит, в отличии от того, на каком он спит у себя дома. Хрустит его поясница, мгновением спустя — и чужая упругая кожа на предплечье.       У него отнимают руку и отворачивают лицо. Теплое дыхание оседает за ухом, его больше не аккуратные волосы лезут в рот говорящего.       — Что ты делаешь?       Голос спокойный, далекий, будто с десяти шагов — как через зал суда, кричит в такт толкающимся бедрам снизу.       Майлз смотрит на розовое-синее ухо с залаченными шипами волос и понятия не имеет.       — Я не знаю.       Губы оказываются под подбородком, руки жарко и медленно гладят от коленей вверх.       — Тогда целуй меня.       Руки добираются до него, сжимают жаркую влагу в кулак и двигают бесконечность вниз и две вверх. Майлз поднимает голову, открывает рот. Вырывается привычное, всегда уместное.       — Протестую.       Почему? Он вытирает лоб ладонью и смотрит вниз. Красная головка моргает в кулаке, как кукушка в домике настенных часов. Пах стыкуется с расстегнутыми ярко-синими брюками, по онемевшим мышцам таза искрами пробегает тянущая нега. В вязкой тишине он представляет звук красных полос на спрятанной синим пиджаком спине.       Черт возьми. Он же хотел подавить.              — Я тебя ударю.       Грудь обдает горячим смехом, обветренные губы цепляют распаренную красную кожу.       — Тогда лучше целуйся с подушкой.       Он открывает рот, чтобы ответить что-то умное. Сокрушить его своей логикой. Быть достаточно острым, чтобы окрасить синий красным…       — … эр.       Голова слегка кружится, отдавленное за ночь ухо болит. Как и спина — будто он и правда всю ночь…       — Сэр? Вы в порядке, сэр? Что вы тут…       Он поднимается с изящного диванчика, предназначенного для ожидания посетителей, а не сна прокуроров. Прижимает ладонь ко лбу, жмурит веки, прогоняя яркие искорки под ними. Отводит пальцами прилипшие к щеке пряди слегка растрепавшейся, влажной челки. Дермантин неплохо смотрится для интерьера, но едва ли хорош для кожи лица, особенно в таком длительном тесном контакте.       Хотя, есть шанс, что отдавленные розовые пятна на одной половине его лица сейчас даже не заметны — если принять во внимание, как сильно оно горит все целиком. Эджворт уверен, что сейчас алее всадника из набора его коллекционных шахматных фигур.       Гамшу нервно топчется поблизости, решительно поддерживая его за плечо.       — Вам плохо, сэр? Отнести вас к врачу? Или врача к вам? Ох, или может…       Эджворт машет на него ладонью, прикрывая лицо другой. Хочет ответить, чтобы тот шел работать, а не отвлекал людей от своих дел, но язык присох к небу и из горла будто вынули связки. Он шлепает по суетливой ладони Дика и тащится к кофемашине.       Позже днем, выставляет третью фигурку коня напротив синей пешки и сверлит рябящую клетками в глазах доску недовольным взглядом.       — Ему со мной не справиться.