Вес любви

      Се Лянь никогда не переживал насчет внешности. Он был привлекательным омегой, который всегда пользовался популярностью у альф. У него было подтянутое и стройное тело, сколько он себя помнил.       Как и многим другим омегам, его родители часто говорили, что ему нужно быть красивым, грациозным и элегантным. Се Лянь по всем стандартам соответствовал. Альфы и даже беты от него не отводили глаза, но среди них всех… Но среди множества взглядов однажды он заметил другие.       Это были разные глаза. Один темный, как ночь, а другой алый как рубин. И эти самые глаза всегда смотрели на него с обожанием и восхищением, как на чудо… и принадлежали его другу детства.       Хуа Чэн был младше на пару лет, но это никогда не имело значения. Сначала — просто разговоры после занятий. Потом — прогулки, которые затягивались до темноты. Потом — привычка искать друг друга взглядом в любой комнате. И в какой-то момент дружба стала чем-то большим.       Рядом с Хуа Чэном Се Лянь всегда чувствовал покой и любовь, поэтому их брак ни для кого не стал неожиданностью. Скорее… логичным продолжением истории, которую все наблюдали с самого начала.       И вопрос о детях тоже не заставил себя долго ждать.       Сначала первая беременность. Се Лянь волновался, но не боялся. Напротив, ему очень хотелось стать папой. Более того, он по-настоящему наслаждался своим положением. Хуа Чэн был рядом — внимательный, заботливый и чуткий.       И вот появилась их малютка Жое. Прелестная и милая девочка. Она была настоящей копией Се Ляня, поэтому Хуа Чэн не мог нарадоваться: теперь в его жизни было целых два самых прекрасных человека.       Малышка была бетой. Она быстро росла и радовала своих родителей.       Первые месяцы после родов Се Лянь отдыхал. Любимый муж настоял, чтобы он пришёл в себя и восстановился.       — Гэгэ, тебе нужно расслабиться. Ты подарил мне прекрасную дочь… позволь мне хоть немного позаботиться о тебе.       Се Лянь лишь смущённо улыбался.       Тело после родов быстро вернулось в прежнюю форму. Лишние килограммы ушли, Се Лянь стал вновь худым омегой, хотя не сказать, что он сильно поправился из-за этого, но было приятно видеть себя таким как прежде.       Когда Жое исполнилось четыре, дом стал слишком тихим.       Она уже не просыпалась по ночам, не путалась в одеяле, не тянула ручки к Се Ляню сонно и требовательно. Она стала самостоятельной, смешливой, любознательной. И в этом взрослении было счастье… но и лёгкая тоска.       Се Лянь всё чаще ловил себя на мысли, что ему снова хочется держать на руках крошечное тёплое тельце, чувствовать внутри знакомое трепетное ожидание.       — Как ты смотришь на то, чтобы наш дом стал чуть шумнее? — однажды тихо спросил он, устроившись рядом с Хуа Чэном вечером.       Алый глаз блеснул мягким огнём.       — Я думаю, гэгэ, наш дом выдержит ещё одно маленькое чудо.       На том и решили.       Вторая беременность пришла не сразу, но когда это случилось, Се Лянь вновь почувствовал ту особенную смесь волнения и нежности. Он уже знал, чего ждать. Знал, как меняется тело, как тяжелеют шаги, как усиливается запах альфы рядом.       Хуа Чэн снова был внимателен. Снова заботился, держал за руку, приносил воду по ночам, укрывал, когда Се Лянь засыпал на диване.       Но эта беременность оказалась другой.       Тело менялось быстрее.       Живот становился округлее, бёдра тяжелее, грудь налилась сильнее, чем в первый раз. И если сначала Се Лянь смотрел на это с нежностью, то позже в его взгляде появилось сомнение.       Но они все перекрылись, когда родился Эмин.       Их чудесный мальчик с такими же разными глазками как и у отца.       Когда Хуа Чэн впервые взял сына на руки, его обычно спокойное лицо дрогнуло.       — Гэгэ… посмотри… — голос звучал почти неверяще.       Се Лянь смотрел на малыша и чувствовал, как сердце сжимается от счастья. Маленькие пальчики, тёплая кожа, тихий вдох. И в тот момент всё казалось правильным.       Время шло.       После родов Се Лянь не вернулся в прежнюю форму так быстро. Сначала он не придал значения.       Тело после рождения ребенка всегда немного «чужое». Оно усталое, мягкое, требует времени. Се Лянь знал это. Он уже проходил через восстановление однажды — и тогда всё вернулось легко, будто само.       Поэтому, когда через месяц он заметил, что домашние штаны сидят плотнее, он лишь улыбнулся. Гормоны.       Через два месяца он поймал себя на том, что автоматически выбирает самые свободные рубашки. Те, что струятся по фигуре и не подчеркивают талию. Он всё ещё выглядел красиво — просто… иначе.       Через три месяца ремень стал лежать в ящике. Сначала он расстегивал его, когда садился. Потом начал застёгивать на последнюю дырочку. Потом перестал надевать вовсе. Ткань давила.       Особенно вечером. Особенно после того, как он целый день носил Эмина на руках. Живот больше не был плоским, он оставался мягким, чуть округлым. Бёдра стали шире, и брюки, которые раньше сидели идеально, теперь натягивались на них плотной линией.       Каждая деталь давила: ремни, пуговицы, края одежды, даже мягкий диван казался тесным. Он всё чаще ловил себя на том, что проверяет отражение в зеркале слишком часто, ищет линии, которых нет, или которых он боится увидеть.       Однажды утром он достал из шкафа старые джинсы. Те самые. Любимые. Узкие, аккуратно подчёркивающие ноги и талию. Он надел их и замер.       Ткань остановилась на бёдрах.       Се Лянь тихо выдохнул и осторожно потянул выше. Медленно и аккуратно, почти уговаривая. Потихоньку все получилось.       Но пуговица… не хотела застегиваться, словно сопротивлялась.       Он втянул живот. Сильно. Почти до боли.       Пальцы дрогнули, но пуговица всё-таки вошла в петлю. Омега застыл перед зеркалом, боясь пошевелиться. Дышать было трудно. Ткань врезалась в кожу.       Живот болел и пульсировал под давлением.       — Всё нормально… — прошептал он сам себе.       Стоило ему выдохнуть, и пуговица натянулась ещё сильнее. Се Лянь попробовал пройтись по комнате. С каждым шагом джинсы впивались в бёдра. Любое движение отзывалось дискомфортом.       Се Лянь снова посмотрел в зеркало. Он всё ещё был красив. Черты лица остались нежными. Волосы длинными и мягкими. Глаза ясными.       Но силуэт…       Это был уже не тот стройный омега, к которому он привык. Се Лянь расстегнул пуговицу резко, почти с отчаянием. На коже осталась красная полоса.       Впервые за долгое время в груди появилось что-то тяжёлое. Стыд.       В тот день он начал есть меньше.       Сначала просто отказался от десерта. С улыбкой подвинул тарелку к Жое, сказал, что уже наелся.       Потом — от ужина. Сослался на усталость. На то, что «поздно». На то, что «не хочется».       Потом — стал говорить, что не голоден. Когда Хуа Чэн приносил ему тарелку, он улыбался и уверял, что уже поел. Иногда даже ставил грязную чашку в раковину, чтобы создать иллюзию. Чтобы не задавали вопросов.       Се Лянь пил больше воды. Заваривал пустой чай. Отвлекался на уборку, на детей, на чтение. Лишь бы не чувствовать, как желудок сжимается, как тело просит топлива.       Он начал заниматься спортом по ночам, когда все спали. Тихо и без света. Он отжимался, делал приседания, планку. Сдерживал дыхание, чтобы не заскрипели половицы. Чтобы не проснулся Эмин или Жое. Чтобы Хуа Чэн не услышал.       Каждый раз, когда мышцы ныли, он чувствовал странное облегчение. Будто боль — это доказательство того, что он делает «правильно». Но вес не уходил так быстро, как раньше.       И это было не все, хуже всего было покупать одежду.       Он стоял в примерочной, держа в руках вещь на размер больше, и не мог заставить себя надеть её. Казалось, будто вместе с этой биркой он признаёт поражение.       Хотя прошло уже несколько месяцев.       И самое страшное было не в том, что тело изменилось.       А в том, что впервые в жизни он боялся, что однажды прекрасные разные глаза перестанут смотреть на него с любовью.       Хотя Хуа Чэн не дал ни единого повода. Ни одного. Но страх иррациональный, тихий, липкий поселился внутри.       Он уже почти месяц занимался спортом. Ел меньше, внимательнее относился к себе, к своему телу — не из ненависти, а скорее из упрямого желания вернуть контроль. Сегодня он решил проверить, есть ли результат.       Сделать себе маленькое испытание.       Се Лянь вытянул из шкафа свою любимую рубашку.       Рубашка висела в самом центре шкафа. Белая и лёгкая, она сразу привлекала взгляд. С тонкой вышивкой на манжетах. Подарок Хуа Чэна ещё до первой беременности. Он всегда говорил, что в ней Се Лянь похож на весенний ветер. Такой светлый, чистый, почти невесомый.       Он не надевал её давно.       Сначала просто не было повода. Потом времени, затем смелости.       В тот день дом был тихий. Жое в садике, Эмин спал, Хуа Чэн на работе. Се Лянь стоял перед шкафом и долго смотрел на ткань, будто она могла укусить.       — Всё нормально, — тихо сказал он себе.       Он аккуратно снял её с вешалки. Ткань всё ещё была мягкой и родной. Она пахла домом. Он медленно просунул руки в рукава. Плечи сели… чуть плотнее, чем раньше, но терпимо, а вот спина.       Ткань натянулась между лопатками.       Се Лянь замер. Он осторожно потянул полы вниз. Они уже не ложились свободно вдоль бёдер. Задержались выше.       — Давай же… — почти шёпотом.       Пуговицы. Первая застегнулась легко и без осложнений. Вторая поддалась чуть медленнее, но терпимо. На третьей он уже втянул живот. Четвёртая…       Пальцы дрогнули. Ткань вокруг талии натянулась тонкой, опасной линией. Он втянул живот сильнее. Рёбра заныли. Воздуха стало мало.       — Всё нормально…       Пуговица вошла в петлю. Он замер перед зеркалом. Рубашка была застёгнута. Но она не сидела. Она обнимала слишком плотно. Очерчивала мягкость живота. Впивалась в бёдра. Между пуговицами уже проступали тонкие щели, где ткань расходилась под натяжением.       Се Лянь не дышал. Он повернулся боком. Втянул ещё сильнее. На секунду… на короткую, болезненную секунду показалось, что всё не так уж плохо.       Он сделал шаг. Ткань жалобно скрипнула. Ещё шаг.       И в этот момент…       тррррк.       Звук был негромкий. Но в тишине комнаты он прозвучал оглушительно. Одна пуговица отлетела и ударилась о пол. Нить лопнула. Ткань на животе разошлась, открывая мягкую кожу с бледной полоской от давления.       Се Лянь замер. Он посмотрел на себя в зеркало.       Живот больше не был втянут. Он тяжело поднимался и опускался от сбившегося дыхания. На коже проступила красная линия от натянутой ткани. Его губы задрожали.       — Я же… — голос сорвался. — Я же просто…       Он аккуратно коснулся разошедшейся ткани, будто это рана.       Рубашка была не просто одеждой. Она была воспоминанием. Доказательством того, кем он был. И теперь она не выдержала его. Се Лянь медленно расстегнул оставшиеся пуговицы. Очень осторожно. Будто боялся сделать ещё больнее.       Он прижал рубашку к груди, чувствуя, как прохладная материя касается кожи. В ней всё ещё будто хранилось что-то прежнее… лёгкость, уверенность, ощущение себя таким, каким он был когда-то.       Се Лянь опустился на край кровати. Матрас тихо прогнулся под его весом. В комнате стояла почти глухая тишина. Только далёкие звуки дома за стенами. Он не заплакал сразу, а просто сидел, сгорбившись. Сжимая ткань в пальцах так, что костяшки побелели.       Омега смотрел в одну точку перед собой и чувствовал, как внутри что-то тихо рушится. В груди становилось пусто и тяжело.       Месяц стараний. Дисциплины. Сдержанности. И всё равно этого оказалось недостаточно. И впервые за долгое время… ему стало по-настоящему страшно.       Вечер.        Се Лянь уже без рубашки сидел на диване, облокотившись на подушки. Спина была слегка округлой, живот мягко выступал — но он сидел спокойно, стараясь не обращать внимания на своё отражение в зеркале.       Хуа Чэн вошёл после работы, снял пальто и сразу заметил что-то на полу. Белая пуговица. Его взгляд чуть замедлился, но вместо вопросов — тихое, мягкое «эх».       — Похоже, твоя любимая рубашка решила напомнить о себе, — сказал Хуа Чэн, подходя ближе.       Се Лянь слегка улыбнулся, прикрывая глаза:       — Решил… постирать. Не переживай, пришью обратно.       Хуа Чэн кивнул и сел рядом, протянув пакет с булочками:       — Купил твои любимые.       Се Лянь осторожно покачал головой, улыбка смешалась с лёгким смущением:       — Спасибо… но… лучше отдать их Жое. Она обрадуется больше.       Хуа Чэн посмотрел на него и мягко провёл рукой по плечу, а затем собирался опуститься на живот. Однако Се Лянь умело перехватил ладонь мужа и просто взял за руку.       Альфа не предал этому значение, а просто улыбнулся.       — Ладно, гэгэ. — сказал супруг, вставая с дивана и направляясь на кухню. — Для нашей дочери ничего не жалко, но в следующий раз я возьму больше булочек.       Се Лянь сглотнул ком в горле, стараясь скрыть эмоции, и ничего не сказал. Его руки сжались в лёгкий кулак на коленях, а сердце билось чуть быстрее, чем обычно.       Проходили дни. Се Лянь продолжал стараться, работать над собой, поддерживать форму, но при этом не забывал про детей. Он всё так же дарил им любовь, тепло и ласку, стараясь, чтобы каждый день был наполнен вниманием и заботой.       Как и сейчас: омега аккуратно укачивал младшего сына, покачивая его в руках, прислушиваясь к тихому дыханию. А старшей дочери рассказывал историю о богине и демоне — слова складывались в сказочный мир, полный волшебства, смеха и любопытных вопросов Жое.       Эмин наконец заснул, тихо похрапывая в уютном пледе, обняв маленькую мягкую игрушку. Се Лянь осторожно положил его в кроватку, едва не задержав дыхание, чтобы не разбудить. Лёгкие прикосновения, шелест ткани… всё было так хрупко и важно.       — Папа, пойдем кушать вместе! — позвала Жое, притягивая его к себе ближе своими маленькими ладошками.       Се Лянь улыбнулся, тепло, немного устало, и последовал за дочкой к столу. Он накладывал ей порцию, стараясь делать это аккуратно. Сам сел за стол, держа только стакан воды, наблюдая за тем, как Жое радостно пробует еду.       — Нет, папа, ты тоже кушай! — настойчиво сказала Жое. — Мы так давно не ели вместе!       Се Лянь глубоко вдохнул, стараясь спрятать усталость и тревогу, и аккуратно накладывает себе совсем немного. Макароны с сыром — любимая еда Жое. Конечно, ей будет приятно, что папа с ней сядет поесть.       Но как только он взял вилку, взгляд невольно упал на себя. Макароны в его тарелке казались слишком жирными, слишком калорийными. Он видел не дочь, не уютный момент, а лишние килограммы, мягко выступающий живот, округлые бедра. Сердце сжалось, и рука чуть дрогнула.       Он тихо вздохнул, пытаясь сосредоточиться на Жое, на её радостной улыбке, на том, как она сосредоточенно накалывает макароны на вилку. Но мысли о себе всё равно проскальзывали, тихо, почти незаметно, оставляя горькое послевкусие даже в этом семейном моменте.       — Папа, смотри, как я накрутила макароны! — с радостью сказала Жое, пытаясь вернуть его к настоящему.       Се Лянь улыбнулся, отложил сомнения на секунду и взял маленький кусочек… стараясь, чтобы любовь и забота о детях заглушили тревогу о собственном теле.       Се Лянь съел всё, что лежало в первой тарелке, и, почти не замечая, положил себе вторую. Макароны с сыром, казались ему сладким утешением, небольшим побегом от мыслей, что тело изменилось, что вес добавился…       А потом…       Вечер был тёплым, дом тихим: Эмин спал в своей кроватке, Жое, уже умытая и в пижаме, мирно дремала рядом с Хуа Чэном. Казалось, всё идеально. Но внутри Се Ляня росло напряжение, которое он не мог выплеснуть ни на кого.       Когда дом погрузился в ночную тишину, он тихо встал и направился в ванную. Закрыв дверь, оперся спиной о холодную плитку и впервые за долгое время позволил себе слабость.       Слёзы текли по щекам сами, без стыда и без стеснения. Он плакал о себе — о теле, которое не слушалось, о страхе быть не таким, каким был раньше, о том, как легко любовь детей и мужа перекрывает внутренние комплексы, но не может их полностью убрать.       Омега схватил полотенце и прижал к груди, стараясь заглушить рыдания, но каждая слеза была честной и болезненной. Ночь была его одной, пустой от всех глаз, чтобы дать выход эмоциям, которые днём он прятал.       Вновь прошло несколько дней.       После тех злосчастных макарон он толком ничего не ел. Хуа Чэн эти дни на работе, поэтому не следил за питанием супруга, как делал это обычно, когда был дома.       Сегодня Жое выпросила день побыть дома и не пойти в садик. Се Лянь не смог устоять перед дочерью.       И вот омега сидел на кровати в спальне, Эмин уютно устроился на его руках. Мальчик сосал бутылочку, изредка шевеля маленькими пальчиками, и Се Лянь чувствовал каждое его движение, как будто оно отзывалось внутри него самим сердцем.       Живот урчал, и Се Лянь невольно коснулся его, ощущая голод. Сильный, острый, но он знал — сейчас нельзя. Сразу после кормления Эмин немного срыгнул, и Се Лянь быстро стер слюну с подбородка маленького альфочки, стараясь не отвлекаться на себя.       Он тихо вздохнул и сосредоточился на том, чтобы держать Эмина удобно, гладить по голове и шептать:       — Всё хорошо, маленький мой…       Вдруг что-то легкое и тёплое обвилось вокруг его боков. Он обернулся и увидел Жое. Дочь смело обняла сзади и прижалась щекой к его спине.       — Папочка… — тихо прошептала она, — ты такой мягкий.       Се Лянь замер. Сердце странно забилось. Ему было приятно, так приятно, что щеки непроизвольно порозовели… но одновременно он смутился, будто услышал что-то неожиданное и слишком личное.       Он осторожно обернулся к Жое, улыбка вырвалась сама собой:       — Мягкий… да? Ну, я стараюсь…       Но в голове крутились мысли: приятно… а вроде и странно. Он аккуратно погладил дочь по волосам и вернулся к Эмину.       Этот странный комплимент дочери помог продержаться неделю, а потом родители Се Ляня забрали на выходные себе внуков.       У них с Хуа Чэном наконец появилась редкая возможность побыть вдвоём. Без дел, без звонков, без детского смеха за стеной. Тихий вечер только для них.       В последний раз близость случилась тогда, когда Се Лянь ещё наивно верил, что лишний вес после беременности уйдёт сам собой. Он не стеснялся — думал, это временно. Тело восстановится. Всё вернётся.       А сейчас…       Омега осторожно приподнял край футболки. Кожа на животе больше не была гладкой и натянутой. Она мягко ложилась складками, особенно если он чуть наклонялся вперёд. Се Лянь провёл пальцами по линии талии, которой практически не было. Раньше ладонь легко обхватывала её. Теперь пальцы не сходились так свободно, как прежде.       Се Лянь повернулся боком. Живот выступал мягкой дугой. Не как при беременности, иначе. Как-то… Тяжелее. Он сжал кожу у бока. Она легко поддалась, собираясь в складку. Слишком легко. В груди что-то неприятно сжалось.       Бёдра стали шире, внутренняя часть рук мягче. Когда он опустил плечи, под грудью обозначилась тень… тонкая линия, которой раньше не было.       Се Лянь наклонился чуть ближе к зеркалу, будто хотел рассмотреть всё честно, без самообмана. Тело казалось ему… большим. Занимающим слишком много места.       Тут в комнату неожиданно зашел Хуа Чэн. Се Лянь даже не услышал как он пришел домой после магазина.       Се Лянь чувствовал себя голым. Нет, он был в таком виде перед супругом и не первый раз, но… Сейчас он чувствовал себя голым, некрасивым и… толстым. Невольно Се Лянь резко прикрылся руками.       От альфы не скрылись такие движения омеги.       Хуа Чэн замер у двери, пакет с продуктами тихо опустился на пол. Он сразу понял — дело не в наготе. Се Лянь действительно был перед ним обнажённым десятки раз. Но сейчас в его позе было что-то другое. Не открытость. Не доверие. Защита.       Се Лянь резко прикрыл живот и грудь руками, словно его застали врасплох. Плечи напряжённые, подбородок чуть опущен, взгляд — мимо зеркала, мимо себя.       — Я… — он хотел сказать что-то лёгкое, незначительное. Отшутиться. Но голос предательски дрогнул.       В отражении они стояли рядом — один прямой, уверенный, с мягким вниманием во взгляде. И второй — сгорбленный, будто старающийся стать меньше, чем есть. Хуа Чэн подошёл ближе. Медленно. Он остановился на расстоянии вытянутой руки.       — Гэгэ, — тихо позвал он.       Се Лянь сглотнул.       — Я просто… смотрел.       Он ненавидел, как звучит его голос. Неловко. Почти оправдывающе.       — Ты пришёл рано, — добавил он, будто это было главным.       Но руки всё равно не опускались.       Хуа Чэн перевёл взгляд на его отражение. На мягкую дугу живота. На бёдра. На тонкую линию под грудью. На то, как напряжены пальцы, сжимающие кожу, словно она чужая. Он сделал ещё шаг.       — Посмотри на меня, — мягко попросил он.       Се Лянь не сразу, но всё же поднял глаза.       Хуа Чэн не спешил.       Его ладони скользнули ниже на живот, тёплый, мягкий. Он не просто коснулся, а обнял, как будто это было самое естественное место для рук. Большие пальцы медленно описали круг, потом ещё один. Никакой неловкости.       Се Лянь судорожно выдохнул.       — Сань Лан… — в голосе было больше растерянности, чем протеста.       — Тсс, — мягко. Почти нежно. — Позволь мне.       Ладони слегка смяли живот — не грубо, а уверенно, будто подтверждая. Хуа Чэн склонился ближе, и его дыхание коснулось щеки Се Ляня.       — Ты знаешь, сколько альф мечтают о такой омеге? — пробормотал он. — А я… я просто счастлив, что ты мой.       Он поцеловал щёку. Потом ещё. Медленно, будто считал дыхание.       Пальцы спустились к бёдрам, обхватили их широким, собственническим движением. Он погладил, затем снова слегка сжал, как будто проверяя вес, форму, тепло.       — Ты стал таким… — Хуа Чэн усмехнулся едва заметно. — Уютным.       Се Лянь попытался отвернуться, но Хуа Чэн не позволил, ладонь легла на его живот, удерживая, не давая спрятаться от зеркала.       — Не смей отворачиваться, гэгэ, — тихо. — Я хочу, чтобы ты видел, как я на тебя смотрю. Он снова поцеловал в скулу, в угол губ, в висок. — Это не недостаток, — прошептал Хуа Чэн.       Он осторожно провёл ладонью по животу. Медленно, бережно, как будто это было самое драгоценное место на свете.       — Здесь росли наши дети. Как я могу не любить это?       Се Лянь судорожно вдохнул. Слова будто коснулись глубже, чем ладони. Хуа Чэн на мгновение отстранился, будто что-то вспомнив, и тихо усмехнулся.       — Подожди.       Он вышел из комнаты и почти сразу вернулся, держа в руке небольшой бумажный пакет.       — Я купил её для тебя, — сказал он спокойно. — Твою любимую.       Из пакета выглянула свежая булочка — мягкая, румяная, с лёгкой сладкой глазурью. Та самая, которую Се Лянь раньше всегда выбирал к чаю.       Се Лянь замер.       — Я… не…       — Гэгэ, — мягко перебил его Хуа Чэн.       Он развернул бумагу, отломил маленький кусочек и поднёс к губам Се Ляня. Не настойчиво, просто предлагая. Омега колебался секунду. Потом ещё одну, а затем всё же осторожно открыл губы.       Сладость растаяла на языке. Тёплая. И вместе с ней что-то внутри тоже чуть-чуть растаяло.       Хуа Чэн смотрел на него так, будто это было самым естественным. В его взгляде не было ни намёка на оценку. Только обожание. Он аккуратно стёр крошку с уголка губ Се Ляня большим пальцем.       — Ты красивый, — произнёс он тихо. — Не «несмотря на». А просто. Красивый.       Ладонь снова легла на талию. Провела вниз. Нежно, изучающе, как будто знакомилась заново.       — Сань Лан…       Хуа Чэн не ответил. Он аккуратно провёл пальцами по краю ткани, поддел футболку и медленно снял её через голову мужа, словно раскрывая подарок, к которому всегда относился бережно.       Хуа Чэн смотрел на него так, словно перед ним было самое драгоценное сокровище. Он медленно скользил по линиям — по мягким плечам, по груди, задерживался на выпуклой округлости живота. Особенно на животе.       — Мне нравится, как ты изменился, — прошептал Хуа Чэн, касаясь губами его плеча. Он гладил так, словно хотел запомнить каждую линию. — Я горжусь этим телом, — тихо добавил альфа. — Оно сильное. Оно родило наших детей. Оно моё любимое.       Се Лянь закрыл глаза.       Его дыхание стало глубже.       Хуа Чэн поцеловал его в висок. Потом в шею. Медленно, почти лениво.       — Не прячься от меня, гэгэ, — прошептал он. — Ты прекрасен.       И в этот раз Се Лянь не попытался закрыться рукам.       Несмотря на лишний вес, Хуа Чэн всё так же легко поднял супруга на руки, будто ничего не изменилось, будто он по-прежнему был для него невесомым. Се Лянь невольно ахнул, инстинктивно обвивая шею альфы руками. И в этом простом движении было столько принятия, что внутри стало тепло.       Его осторожно опустили на кровать. Не бросили, именно положили. Бережно. Словно что-то хрупкое и драгоценное.       Матрас мягко принял его вес.       Хуа Чэн навис сверху, опираясь на локоть, и Се Лянь уже прикрыл глаза, ожидая горячего, глубокого поцелуя.       Сердце билось быстрее.       Но вместо этого к его губам снова осторожно поднесли кусочек булочки.       — Открой, — тихо, почти с улыбкой.       Се Лянь растерянно распахнул глаза.       — Сань Лан…       — Ты не ел нормально, — мягко заметил Хуа Чэн. — Сначала это.       Он коснулся булочкой его нижней губы — ласково, почти дразняще. И в этом жесте было не меньше страсти, чем в поцелуе.       Се Лянь всё же послушно откусил. Сладость растеклась по языку. Хуа Чэн внимательно следил за каждым его движением, словно это было самым важным моментом вечера.       Большой палец снова аккуратно стёр крошку с уголка губ.       — Видишь? — тихо произнёс он. — Ты должен есть. Тебе идёт быть… мягким.       Ладонь скользнула по боку, по талии, задержалась на животе. Не с желанием изменить — а с желанием почувствовать.       — Мне нравится, как ты ощущаешься, — шепнул он, склоняясь ближе.       Теперь поцелуй всё же случился. Хуа Чэн целовал его так, будто хотел стереть из памяти каждое сомнение. Ладони гладили — живот, бёдра, плечи — спокойно, уверенно, с тихим обожанием.       — Не думай о том, каким ты был, — прошептал он между поцелуями. — Я люблю тебя таким, какой ты есть. Сейчас.       И Се Лянь впервые за долгое время позволил себе не втягивать живот. Не напрягаться.       — Вот так… мой омега… не тревожься…       Его тело, наконец-то обмякшее, откликалось на прикосновения с благодарностью. Каждое касание Хуа Чэна, каждая его ласка смывали прочь наслоившиеся тревоги и самоотрицание. Впервые Се Лянь почувствовал себя желанным, именно таким, какой он есть, со всеми своими, казалось бы, непреодолимыми физическими изменениями.       Язык альфы искусно скользил по груди, задержавшись в самых эрогенных точках. Се Лянь вздрагивал каждый раз… и не мог сдержать сладостный стон, вырывающийся из глубины души.       — Да, гэгэ?       Хуа Чэн, казалось, наслаждался, дразня и не желая прерывать эту сладкую пытку. Особое внимание он уделил животу. И Се Лянь, по инерции, все равно попытался его втянуть.       Тут же раздался манящий шепот над самым ухом.       — Расслабься, мой дорогой.       Альфа бережно исследовал каждый изгиб его тела, его руки были полны нежности и восхищения. Он не видел в Се Ляне недостатков, лишь красоту, которую сам же создал своим отношением.       — Ты великолепен, — прошептал Хуа Чэн, его голос был наполнен искренней любовью. — Ты — мое все.       Кровать мягко прогнулась под их общим весом. Теперь Хуа Чэн не просто целовал, он ласкал, его прикосновения становились смелее, но не теряли своей бережности.       В какой-то момент Се Лянь потерял бдительность, и тут он почувствовал, что на его кожу что-то капнуло…       Омега распахнул веки, и взору предстало зрелище: супруг выдавливал немного крема прямо ему на грудь.       — С-сань Лан? — Се Лянь растерянно моргнул, пытаясь осознать, почему его привычный крем для рук обрёл столь неожиданное применение.       — Гэгэ так долго не позволял мне прикасаться к нему… Поэтому… я хочу сделать небольшой массаж и насладиться твоим телом.       Не успел омега вымолвить и слова, как сильные руки мужа начали втирать крем. Поначалу осязалась прохлада, а затем пришло ни с чем не сравнимое блаженство… Хуа Чэн совершал плавные круговые движения, нежно поглаживая. Это было ошеломляюще приятно… и не только для него одного.       Альфа осторожно взял руку Се Ляня и, прикоснувшись к выпуклости в его штанах, произнес:       — Чувствуешь, гэгэ? Это реакция на то, что я вижу и ощущаю… на тебя.       Они были женаты почти десять лет, но Хуа Чэн по-прежнему изрекал слова, столь смущающие, что Се Лянь неизменно заливался краской.       Альфа продолжал ласково мять, сжимать кожу на бедрах, на животе… а затем… переключил всё своё внимание на воспалённое желание. Голова альфы склонилась вниз.       Се Лянь не смог сдержать громкого стона и попытался взглянуть вниз, на супруга, но… тот расплывался в неясных очертаниях. Объёмный живот скрывал прежнюю стройность, и это огорчило, но лишь на миг, ибо в следующую секунду он ощутил внутри пальцы, искусно исследующие и ласкающие его сокровенное.       — Знаешь, гэгэ, — прошептал Хуа Чэн горящим шёпотом, — Я не против третьего ребёнка. Мне так нравилось, когда ты был беременным, я неимоверно этим наслаждался…       Легкий укус за плечо.       — Ах! Сань Лан!       Еще один только за грудь, и за выпирающий бок.       В уголках глаз заблестели слезы, но не от боли, а от всепоглощающего наслаждения…       — Неужели тебе нравится, когда тебя так кусают? — лисья усмешка тронула его губы. — Просто ты такой мягкий, гэгэ…       После укусов вновь последовали ласки, его перевернули, погладили спину. Заботливо подложили подушку, которая уютно устроилась под его животом.       — Ах, гэгэ, ты бы знал… какой восхитительный вид мне открывается… на твои чудесные, — его ладонь обхватила его ягодицы, — булочки.       Упоминание еды не заставило себя ждать, и живот требовательно заурчал, не в силах скрыть свое желание даже под подушкой. Се Лянь готов был провалиться под кровать от смущения, особенно когда из-за спины раздался тихий смех.       — Не бойся, гэгэ, как только мы закончим, я приготовлю… твое любимое жаркое. Оно будет таким нежным, что растает у тебя на языке, — с этими словами альфа растягивал своего омегу, словно пробуя на вкус.       Се Лянь не знал, от чего стонет больше: от предвкушения долгожданной трапезы или от действий мужа.              Хуа Чэн больше не спешил. Его ладони скользили по спине медленно, изучающе, будто он заново открывал для себя каждый изгиб. Он не давил — только гладил, согревая. Пальцы мягко проходили по бокам, задерживаясь там, где кожа была теплее, где чувствовалась мягкая полнота.       Подушка под животом поддерживала, и Се Лянь неожиданно понял, насколько это заботливо.       — Расслабься, гэгэ, — тихо произнёс Хуа Чэн, и в его голосе было больше нежности, чем дразнящей усмешки.       Ладонь снова легла на его бок, слегка сжала мягкость — не чтобы подразнить, а чтобы напомнить: он желанный. Такой, какой есть.       Се Лянь закрыл глаза. Тело, которое ещё недавно казалось слишком большим, слишком заметным, сейчас ощущалось иначе. Каждый осторожный поцелуй, каждое прикосновение будто стирали тревогу, которую он носил внутри.

***

      Тепло постепенно сменилось мягкой усталостью.       Комната наполнилась тихим дыханием, приглушённым светом и ощущением спокойствия, которое приходит только после долгого, искреннего сближения. Се Лянь лежал на кровати, растрёпанный, раскрасневшийся, с ленивой полуулыбкой на губах. Его тело всё ещё хранило отпечатки прикосновений.       Живот мягко приподнимался и опускался при каждом вдохе. Теперь он не казался чужим или лишним. Он просто был частью него.       Хуа Чэн вернулся из кухни с подносом. Аромат жаркого наполнил комнату — насыщенный, домашний, успокаивающий.       — Я же обещал, — с тихой улыбкой произнёс он.       Се Лянь приподнялся на локтях, но Хуа Чэн тут же мягко надавил ему на плечо.       — Лежи, гэгэ.       Он устроился рядом, подложил под спину ещё одну подушку, помог устроиться удобнее. Ложка осторожно коснулась губ.       — Осторожно, горячо.       Се Лянь послушно открыл рот. Вкус был именно таким, как обещали… нежным, тающим, уютным. Он тихо выдохнул от удовольствия, и в этом звуке больше не было ни капли прежнего смущения.       Хуа Чэн смотрел на него всё тем же взглядом — тёмным и алым, полным тихого обожания. Не на идеал, а на своего.       — Ты счастлив? — тихо спросил он.       Се Лянь кивнул, не задумываясь. Его пальцы нашли ладонь мужа, переплелись с ней. Он был уставшим, но тело приятно ныло.       И, лёжа на кровати, позволяя себя кормить, Се Лянь вдруг понял: он больше не боится зеркала.       Потому что знает — какими бы ни были изгибы его тела, в этих разных глазах он всегда будет самым прекрасным.