Мой рай, мой ад в твоих очах

      Улица Шэньу утопала в красках и голосах. Золотая парча украшала нефритовые дворцы, в воздухе летали лепестки персика и вишни, что невесомо опускались на алые покрова, устилающие землю. По ним ступали тысячи людских ног: и мужчины, и женщины; и стар, и млад; и богатые, и бедные.       Все горожане собрались на центральной площади великого государства Сяньлэ, дабы лицезреть праздничное шествие и — хоть одним глазком — полюбоваться красотой наследного принца, удостоенного чести исполнить роль Верховного Владыки Небесных Чертогов.       Принц Се Лянь, несмотря на юные годы, успел заслужить всеобщую любовь и почитание, прославившись в миру благодаря справедливости, доблести и чести. Чистота его помыслов и бескорыстие подкупали, а прекрасный облик пленял и очаровывал. Казалось, Его Высочество сумел достичь просветления, возвысившись над суетным, отчего простой люд, лишь украдкой завидев его умиротворённый силуэт, исполнялся спокойствия и радости, и руки сами тянулись к подолу шёлкового одеяния, а из глаз катились слёзы, будто само божество спустилось с Небес, приветствуя и благословляя каждого.       Потому, единодушно избранный на почётную роль, Его Высочество готовился совершить шествие вокруг Запретного города, где каждый круг знаменовал новый год, полный благополучия и процветания. Завершиться же представление должно традиционным боем со злобным демоном, победа над которым возвещает о том, что молитвы смертных достигли небожителей.       По всей площади разносились торжественные напевы циня и барабанов, и чем громче играли музыканты, тем громче становились людские голоса, что в нетерпении ожидали появления наследного Принца.       И в тот миг, когда всеобщее ликование достигло апогея, с вершины дворцовой башни был совершён прыжок. Лёгкая и изящная фигура взмыла вверх, закрыв собой солнце, отчего казалось, что она источает свет. Народ застыл в изумлении.       Мгновение назад улицу наполнял многоголосый шум, теперь же — благоговейная тишина. Но стоило силуэту, столь невесомому, будто пёрышко, мягко и грациозно опуститься на театральную платформу, толпа взревела, придя в ещё больший восторг.       Увидеть Его Высочество удавалось далеко не каждому, потому сейчас, подобно накатывающим волнам, люди нахлынули на площадь, стремясь получше разглядеть, а если повезёт, то и прикоснуться к августейшему баловню Небес.       Сам Принц стоял неподвижно, словно мирские страсти давно не тревожили ни тело, ни душу, и теперь, очистившись и вознесясь, он лишь окидывал собравшихся безмятежным взором светлых глаз, держа в одной руке тонкий клинок, в другой — белоснежный цветок.       Красивейшее платье, инкрустированное драгоценными камнями и обшитое золотыми нитями, без единого шва, точно одежды небожителей, струилось и развивалось на ветру; длинные волосы, убранные в высокую причёску, украшенные жемчужными нитями и нежными бутонами камелии, парили и блистали в воздухе, как божественный ореол. Лицо же Принца было скрыто под маской первого бога войны — Верховного Владыки Шэньу.       И когда бой барабанов, нарастающий постепенно, но неумолимо, достиг абсолюта, платформа двинулась в путь, начав праздничное шествие по улицам города.       Миновал первый круг, затем — второй. На третьем же люди затаили дыхание, ведь на сцены появился демон. Наступила кульминация представления — великий бой с нечестью.       Его Высочество, виртуозно исполняя танец с мечом, воздушной поступью взобрался на вершину платформы, сделал изящный взмах рукой, отчего шёлковая ткань взлетела, подобно журавлиным крыльям, и застыл в воинственной позе.       Внезапно театральную площадку окутал густой красный дым, появившийся, словно из ниоткуда, а затем, казалось, задрожала сама земля. Народ, поражённый масштабом действа, принялся восхищённо аплодировать, но те, кто стоял ближе остальных к сцене, позже рассказывали, как Принц, всегда столь непоколебимый и возвышенный, будто гора Тяньшань, — дрогнул.       В следующее мгновение, едва алый смог рассеялся, зрителей ослепило серебристое сияние. Огромный рой бабочек закружился вокруг платформы в едином порыве, устремившись ввысь.       Толпа в ужасе замерла.       Божества на Небесах, грешники на земле и демоны в преисподней, словом, все и каждый знал: появление призрачных бабочек означало лишь одно — скорую и неминуемую погибель.       Люди, охваченные паникой и ослеплённые страхом, бросились в разные стороны, не различая ничего вокруг; пленённые невыносимой давкой, они задыхались; раздавленные множеством ног — умирали. Но в этот миг, полный отчаяния и скорби, средь непрестанных криков боли и ужаса, раздалось громогласное восклицание, подобное молитве:       «Наследный Принц Се Лянь!»       Стоило имени прозвучать, разлившись ослепительным светом по парадной площади, как горожане, словно заворожённые, подхватили его, вторя друг другу эхом голосов, и, исполнившись надежды, устремили взоры в небо.       Там, в Небесах, застыв друг напротив друга, парили меж облаков две фигуры. Одна — тонкая и грациозная, в белоснежных сияющих одеяниях, прячущая в ладони хрупкий цветок; другая же — могучая и грозная, облачённая в кроваво-красные одежды и серебряные доспехи, подпоясанные легендарной изогнутой саблей.       То был тот, чьё имя страшатся произносить во всех трёх мирах; тот, кто приносит беды и несчастья, сметая города и страны с лица земли по одному лишь щелчку пальца.       Тот, кого презирают и ненавидят.       Безжалостный и кровожадный, сильнейший и непревзойдённый, градоначальник Призрачного города и хозяин нижнего мира — «Собиратель цветов под кровавым дождём».       Хуа Чэн.       Минуло мгновение — и двое схлестнулись в ожесточённой битве. Всполохи искр меча и сабли разлетались и исчезали в воздухе, словно призрачные огоньки. Белые и алые одежды мелькали, сливаясь друг с другом в воинственном танце. Принц и демон, паря в небе, сражались не на жизнь, а на смерть, отчего люди, затаив дыхание, наблюдали историческое событие, о котором после сказители сложат немало легенд, передавая их из уст в уста.       Зрелище поистине завораживало и пленяло. Фигуры то встречались, нанося губительные удары, то разъединялись, переводя дух и готовясь к новой атаке. Казалось, что силы их равны, но вскоре, стоило лишь приглядеться, становилось ясно, что это далеко не так.       С каждым новым замахом изогнутая сабля теснила тонкий меч; с каждым новым выпадом Принц отступал, не в силах противостоять неистовой демонической мощи.       Его Высочество проигрывал битву.       Страх, отступивший лишь на миг, вновь сковал толпу. Со всей площади слышались отчаянные стенания: люди взывали к Принцу, молили того о помощи, просили о спасении грешных душ и жизней, но, пленённые собственным малодушием, совсем не замечали, что в спасении нуждаются отнюдь не они сами.       Ещё удар — и Его Высочество, надежда и дарование Небес, ниспосланный дабы вызволять из бед всех и каждого, оказался повержен и, лишившись чувств, поддерживаемый одним только порывом ветра, полетел вниз, в холодные объятия позора и смерти.       Но, успев лишь взмахнуть белоснежными рукавами, он был подхвачен парой рук, не давших упасть и разбиться вдребезги.       Хуа Чэн, тот самый людской мор и гнусное проклятие, прижал к себе Принца, заключив в крепкие объятия, а затем, заставив толпу удивлённо ахнуть, снял позолоченную божественную маску, открыв прекрасный белоснежный лик, который, впрочем, спрятал от чужих глаз, укрыв своим телом, словно не желая запятнать светлый облик посторонними взглядами.       Демон склонился над безвольно повисшим юношей, огладил мертвенно-бледной рукой шёлк волос и, прислонившись к уху, что-то тому прошептал. А в следующее мгновение, с затаённой печалью и нежностью поглядев на безупречные черты, вновь прикрыл юное лицо маской бога, после чего… разжал руки.       Его Высочество, подобно низверженному небожителю, устремился вниз, но рой серебристых бабочек подхватил ослабленное тело, будто мягкое облако, что медленно опускалось на землю.       Секунда — и Принц оказался на вершине театральной платформы, ещё секунда — и Демон, что неотрывно смотрел на хрупкий силуэт, исчез, растворившись в воздухе.       Таким дурным предзнаменованием завершилось праздничное шествие, что стало лишь началом конца, впоследствии прозванного в народе «явлением алого бедствия, что погубило великое государство Сяньлэ и его наследного Принца».

惡

魔

      Когда Се Лянь открыл глаза, то увидел лишь непроглядную темноту.       Принц попытался пошевелиться, но тело не слушалось, будто налившись свинцом и отяжелев до тысячи цзиней. Приложив немало усилий, он всё же поднялся, тряхнул головой и огляделся вновь, но так и не смог ничего разглядеть — словно оказался глубоко под землёй, куда не достаёт ни единого луча света.       Се Лянь вскинул руку, проведя ею по стенам и полу, ощутив на занемевших кончиках пальцев каменистую крошку. Сделав несколько осторожных шагов, обойдя по кругу тесное помещение, он с облегчением вздохнул, поняв, что находится в одной из келий монастыря Хуанцзи, служивших для уединённых медитаций послушников.       В голове пронеслись обрывки воспоминаний: красочная праздничная улица, неистовый рёв толпы, воинственный танец с мечом и… ослепительный блеск дьявольского глаза. Принц вспомнил, что, столкнувшись со столь неистовой мощью, впервые — проиграл. Когда Се Лянь, изнурённый ожесточённым боем, едва дышал, содрогаясь всем телом, Демон, молниеносно приблизившись, лишь слегка прикоснулся к его запястью, и одним движением выбил из рук меч, а после, применив магическое заклинание, лишил того чувств, утянув во тьму.       Принц схватился за ткань на груди, почувствовав колкую боль, словно мелкие осколки памяти вонзились прямо в сердце. Душа его металась, разрываемая злостью, тревогой, страхом и… восхищением. Повстречавшись со столь серьёзным противником, вопреки всему, он не мог не признать чужую силу и превосходство.       Насилу выровняв дыхание и усмирив потоки духовной ци, Се Лянь отбросил лишние мысли, решив сперва выбраться из удушающих стен кельи, что сдавливали сознание, подобно тискам. По памяти сделав пару шагов, он потянулся вверх, нашёл плотно закрытые створки и приоткрыл их, впустив в помещение тусклый лунный свет, что разлился по земле, словно парное молоко, вернув ощущение реальности, стёртое густой чернотой.       Теперь, оглядевшись, Принц увидел приземистую дверь, сразу устремился к ней и толкнул, намереваясь поскорее выбраться, но та не поддавалась, сколько бы усилий он ни прикладывал, и стоило осознать, что каменный янус заперт снаружи, как на голову словно вылили ушат ледяной воды.       Поддавшись панике, Се Лянь заколотил по двери, стирая кожу на руках о твёрдый гранит, и выкрикнул, что было мочи:       — Откройте! Кто-нибудь меня слышит?!       Он продолжал надрываться и биться о стены, ощущая, как внутренности стянуло от страха, пока, наконец, не услышал торопливые шаги. Се Лянь замер, насторожившись, и стал прислушиваться, но, признав голос пришельца, облегчённо вздохнул.       — Ваше Высочество!       Наставник Принца, много лет обучающий того самосовершенствованию и техникам боя, избранный на почётную должность самим Императором, неуклюже просеменил, приблизившись к келье, и, запыхавшимся голосом, проговорил:       — Вы наконец-то очнулись. Хвала Небесам!       Се Лянь ожидал, что Наставник отворит дверь, вызволив его из неуютного заточения и темноты, но тот, прогремев связкой ключей, лишь приоткрыл маленькое окошко, из которого выглянули прищуренные чёрные глаза.       Ощутив странное напряжение, Принц встревожился, но спокойно произнёс:       — Наставник, что это значит? Выпустите меня.       — Ох, Ваше Высочество, вы три дня и три ночи провели без сознания и только пришли в себя, прошу, отдохните немного.       — Так выпустите же меня, и я отдохну. Наставник, объясните мне, что происходит? Почему я оказался здесь, запертый в монастыре? Что случилось на празднике?! Что случилось с тем Демоном?!       С каждым новым вопросом Принц чувствовал, что начинает терять самообладание, потому голос неумолимо повышался. Через маленькое окошко пробирался блёклый отсвет свечи, который искажал черты Наставника до неузнаваемости, отчего смятение в душе лишь усиливалось.       — Сперва успокойтесь, — внезапно чужой тон изменился, стал серьёзным и строгим, никогда не слышимым ранее, из-за чего на висках выступил холодный пот. — Я не могу вас выпустить, и это для вашего и всеобщего блага.       Столь неожиданный ответ заставил Принца отчаянно воскликнуть:       — Что?! Прошу, Наставник, не мучайте меня неведением, объясните…       Ненадолго воцарилось тяжёлое молчание, после которого тот всё же промолвил:       — Ваше Высочество, праздник фонарей обернулся трагедией. Появление Демона — дурной знак, но ещё большей бедой стало падение Верховного Бога. Тот, что должен был нести благоденствие и свет, был повержен на глазах многотысячной толпы; тот, кто должен был принести мир и покой, был низвержен прямо с Небес. Прервать круг священного шествия — поистине ужасное предзнаменование. Потому мной и старейшинами храма Хуанцзи было принято решение отречь вас от суетного мира, дабы вы смогли вымолить прощение за свой проступок, тем самым не позволив проклятию обрушиться на великое государство Сяньлэ и его жителей.       Се Лянь почувствовал, как сердце на миг замерло. Каждое слово поражало, словно стрела, распространяющая ядовитые миазмы по всему телу. Его руки тряслись, но он намертво вцепился в каменную дверь, которую начал неосознанно дёргать вновь, пытаясь выбраться.       — Чт-что вы такое говорите… как же так… вы не можете так поступить… — мысли путались, голос звучал приглушённым шёпотом, но после взревел: — Наставник!! В чём же я виноват?! За что мне вымаливать прощения?! Разве я хотел, чтобы всё так обернулось? Я ведь не мог ничего сделать, мне просто… не хватило бы сил…       Последние слова дались с особым трудом, ведь признать собственную слабость для него, наследного Принца, на которого возлагали столь большие надежды, было — невыносимо, потому и прозвучали они так тихо, что, казалось, расслышать было невозможно, но собеседник отозвался:       — Ваше Высочество, конечно, мы понимаем, что вы не могли ничего поделать. Так же, как не могли и мы. Но то, что свершилось, — уже не изменить. Остаётся лишь надеяться на милость Небес.       Он поглядел на Се Ляня, но так и не дождавшись реакции, спокойно продолжил:       — Сейчас от вас требуется лишь раскаяться и принять действительность.       После минутного молчания, обернувшегося вечностью, Принц сумел взять себя в руки и, прикрыв истинные эмоции маской смирения, произнести:       — Мои родители, отец и матушка, они в порядке? Когда я смогу с ними увидеться?       — Сожалею, Ваше Высочество, но в ближайшее время свидеться не получится. Но не переживайте, они в добром здравии, лишь заняты некоторыми государственными делами.       Заслышав в ответе странные нотки, будто тот пытался что-то скрыть, Се Ляня не смог сдержать эмоций, вновь поддавшись тревоге:       — Что-то произошло в столице?! Вы так и не ответили, что сталось с тем Демоном…       — Вам не стоит об этом думать. Как я уже сказал, всё, что должно вас занимать — это искреннее покаяние.       — Но моя матушка…       — Довольно пререканий!       Наставник вдруг протянул руку и передал через зазор окна деревянный поднос, на котором стояли остывшая рисовая похлёбка и пиала воды.       — Поешьте, Ваше Высочество. Раз в день вам будут приносить еду и питьё. В остальное же время… вы должны стоять на коленях и молиться.       Се Лянь не успел ничего произнести, как дверца захлопнулась. Послышался визгливый поворот ключа и удаляющиеся шаги. Келья, как и он сам, погрузилась во тьму и одиночество.       В следующую секунду поднос с пищей разбился о стену. Принц ударил кулаком о гранитный камень, желая разбить его вдребезги; заметался по углам, пытаясь отыскать лазейку и выход, обманывая себя пустыми надеждами; отчаянно вскинул руку, высунув её в крохотное окно, но ухватился лишь за сырую почву и мягкий мох, ощутив на коже прохладу ночи, что пробирала до самых костей.       Он вспомнил, что пристройка для медитаций уходила глубоко под землю и находилась в отдалении от основного храма, дабы послушники могли совершенствоваться в тишине и уединении, поэтому звать на помощь было бесполезно, к тому же настоятели, должно быть, стерегли территорию.       Душу терзали разрозненные чувства, но все их затмевало одно — непонимание. Се Лянь не понимал, почему должен преклонять колени и вымаливать прощение; не понимал, как его заточение спасёт государство от «предначертанной» беды; не понимал, что ему теперь делать.       А не сумев постичь — он не мог принять.       Изнурённый морально и физически, Принц опустился на каменный постамент и, устало прикрыв глаза, провёл ладонью по лицу, испустив грудной вздох. Внезапно самыми кончиками пальцев он ощутил на шее шероховатость. Думая, что тело покрылось коркой грязи, он, скривившись от отвращения, принялся остервенело оттирать кожу, но выпуклость не исчезала, а после он заметил ещё одну странность — исчезла одна из коралловых серёжек, что были частью наряда Верховного Бога. Озираясь по сторонам в происках пропажи, Се Лянь, конечно же, ничего не увидел и, плюнув на всё, откинулся на холодный камень, прикрывшись худой простынёй.       Уже в следующий миг он забылся сном.

惡

魔

      «Ваше Высочество…»       Шёпот послышался прямо возле уха. Се Лянь занёс руку, чтобы отбиться от неизвестного, однако ничего не произошло. Обладая молниеносной реакцией и скоростью, его было сложно застать врасплох, потому сейчас, поражённый случившимся, он широко распахнул глаза, но больше… ничего сделать не смог. Его тело сковало параличом. Как бы Принц ни старался, он не сумел пошевелить и мизинцем, словно был связан колющей лозой, что крепко, но нежно обвивали кожу. Поэтому оставалось лишь оглядываться по сторонам, едва различая очертания кельи в скудной предрассветной дымке, но даже случись подобное в кромешной темноте, он бы отчётливо ощутил постороннее присутствие — настолько давящее и тяжёлое, что по спине бежали мурашки.       — Кто здесь?       Вопрос эхом разбился о стены, и спустя мгновение послышался ответ, прозвучавший, казалось, в его голове:       «Не нужно бояться, Ваше Высочество. Я лишь пришёл поприветствовать тебя».       Голос был таким низким, что вибрация отдавалась во всём теле; таким манящим, что сердце пропустило удар. Охваченный противоречивыми эмоциями, что дурманили разум, Се Лянь мысленно тряхнул головой и, выйдя из себя, прокричал:       — Кто ты такой?!       «Неужели не узнал меня? Мы ведь уже встречались…»       — О чём ты говоришь? Я совсем не…       Но он не успел договорить: в памяти вспыхнули обрывки воспоминаний, тлеющие, подобно папирусной бумаге — всполохи красного, прикосновение ледяной ладони, тихий шёпот на ухо. Принц не разобрал тех слов, но они запечатлелись глубоко в душе, словно эфирное семя, что медленно прорастало внутри, пуская корни.       — Это ведь ты — Хуа Чэн!       «Слышать собственное имя из твоих уст — настоящая услада, но всё же я бы предпочёл, чтобы ты называл меня иначе. Например… Сань Лан. Попробуешь?»       Проигнорировав странную просьбу, Се Лянь, раскрасневшись от злости, вопросил:       — Что тебе от меня нужно, Демон?! Зачем испортил праздничное торжество?! Я оказался здесь из-за тебя!!       В ответ зазвучал смех — казалось, что над ним потешались, как над неразумным дитя. Но уже в следующую секунду всё тело обдало холодом, будто порывом ветра. Принц судорожно сглотнул, физически ощутив чужой невидимый взгляд, от которого веяло тёмной ци, настолько мощной, что становилось тяжело дышать. С трудом придя в себя, Се Лянь, заикаясь, выдавил:       — Где т-ты? П-п…покажись, довольно этих игр!       Внезапно ему помстилось, словно высокий, едва различимый силуэт навис над ним; алый глаз загорелся, как искра пламени, скользнув по его телу будоражащим взором, после чего… призрачные пальцы провели по хрупкой шее, ласково огладив кожу.       Едва не сойдя с ума, Принц зажмурил глаза и, проглатывая слова, начал вслух декламировать священный канон, надеясь, что тот усмирит растревоженный дух:       — Смотрю на него и не вижу, а потому называю его невидимым. Слушаю его и не слышу, поэтому называю его неслышимым. Пытаюсь схватить его и не достигаю, поэтому называю его мельчайшим…       Послышалась усмешка, чужие пальцы продолжали сжимать горло.       «Ха-ха, мой Принц, какой же ты наивный…»       Се Лянь не реагировал, лишь продолжал:       — Оно бесконечно и не может быть названо. Оно снова возвращается к небытию. И вот называют его формой без форм, образом без существа. Поэтому называют его неясным и туманным. Встречаюсь с ним и не вижу лица его, следую за ним и не вижу спины его…       Почувствовав ледяное дыхание возле щеки, он запнулся и приоткрыл глаза, но по-прежнему видел лишь размытые очертания демонического облика — чарующе опасного, — что склонился над ним и прошептал:       «Ваше Высочество, знаешь ли ты, что я оставил у тебя на шее?»       Вопрос застал его врасплох, но, припомнив, что совсем недавно обнаружил на теле некую странность, он догадался, что тот имел в виду:       — Что ты сделал со мной?       После недолгого молчания ему дали ответ:       «Ты слышал о красной нити судьбы? Можешь считать, что это именно она и есть, лишь немного… усовершенствованная. Она обвивает твою шею, но на самом деле — твою чистую и прекрасную душу. А знаешь, что находится на другом конце этой нити? Душа моя — мёртвая и пропащая. Душа, что… возжелала тебя».       Внезапно тело сковало невыносимой болью, настолько сильной, что хотелось разорвать собственную кожу и вырвать сердце. Се Лянь сделал судорожный вдох, но пошевелиться всё ещё не мог, поэтому лишь тяжело дышал и неверяще взирал на алый отблеск призрачной фигуры. Демон, заметив его метания, приложил ладонь к вздымающейся груди, и спустя мгновение агония утихла, но стоило ей отступить, как захлестнуло чувство иное — настолько разрушительное, что физическая боль казалась милосердием.       — Ты-ты… подлец!! Как смеешь?!       Вновь раздался смех, в котором не было ни капли веселья, лишь безумие и одержимость, что поглощали без остатка.       «Прости, мой Принц, но что же я могу поделать? Я полюбил тебя и, кажется, сошёл с ума. Ты ведь знаешь, как меня величают: порожденье зла, князь демонов, беспощадный и кровожадный убийца… Всё так и есть, я — исчадье Ада, но, видишь, я — у ног твоих. Ты, стало быть, не ведаешь, но в тот самый миг, когда спустившись в земли смертных, ища забытья и забвения, я повстречал тебя, сидящего у истока ручья в лучах рассвета, омывающего белоснежные стопы, такого прекрасного, слишком прекрасного для этого убогого мира, — моё бессмертие и могущество стали моим проклятием. Ты же стал моим откровением, единственным и истинным Божеством. Я взалкал тебя, мой нежный цветок, и вовек потерял покой…»       Се Лянь больше не мог этого выносить. Он изо всех сил пытался разорвать магическое заклятие, что сковало тело, лишь бы закрыть уши и не слышать страшных речей, что заполняли собой изнутри. Демон же, не обращая внимания на его потуги, внезапно прикоснулся к его руке, поднял её и… поцеловал тыльную сторону ладони.       «Ваше Высочество, не бойтесь».       Принц не успел ничего ответить, как в его кисть оказался вложен нежный цветочный бутон, ставший прозрачным от утренних капель росы.       «Я оставлю тебя ненадолго…»       Первые солнечные лучи огладили усталое тело. В животворящем свете нового дня растворился статный силуэт.

惡

魔

      Принц потерял счёт времени: возможно, прошло лишь несколько дней, возможно, несколько недель. Наставник приходил около полудня, когда солнце пробиралось в неприютные стены, хоть ненадолго, но прогоняя тени из углов кельи и души. Каждый раз он приносил одно и то же — остывшую похлёбку и воду, что одним своим видом вызывали отвращение и тошноту. Се Лянь, превозмогая себя, одним глотком проглатывал склизкий рис, тут же запивая его прохладным питьём, лишь бы пища не полезла обратно, и, худо да скудно, но заполнила пустоту в желудке.       Из раза в раз он взывал к Наставнику, умолял вызволить из заточения, освободить от презренного клейма преступника, приводя многочисленные доводы о бессмысленности и абсурдности происходящего; уверял, что в столице от него будет много больше пользы, чем здесь, стоящим на коленях лицом к стене; раскаивающимся, но не верящим в собственные слова, попросту — не чувствующим себя повинным.       Наставник же, видя, что тот отказывается подчиняться, выходил из себя. Он сокрушался на глупости и непослушание наследного Принца, будучи уверенным, что тот навлечёт на государство божественную кару и воздаяние. Но Се Лянь, вопреки всему, продолжал упрямо стоял на своём, верный незыблемым убеждениям. Принц полагал, что обманывать самого себя — то же самое, что обманывать Небеса.       Так и не сумев его ни переубедить, ни принудить, Наставник уходил, но каждый раз возвращался, вновь и вновь увещевая и мучая, словно в бесконечном круговороте страданий. Потому Се Лянь, доведённый до душевного и физического истощения, с каждым днём становился всё смурней и угрюмей: то срывался, мечась, как зверь в клетке, то замолкал, уходя в себя, отрекаясь от мира.       Он просил о встрече с родителями, молил позвать матушку, чтобы хоть ненадолго увидеть родного человека, почувствовать тепло и поддержку ближнего, но стоило ему заговорить о них — Наставник, мрачнея лицом и взглядом, тут же срывался и сбегал, будто Принц просил о крамольном.       Помимо странного поведения Наставника, всё больше и больше настораживающего, Се Ляня мучило нечто… иное. То, о чём он не осмелился бы поведать никому.       Каждую ночь, стоило солнцу скрыться на западе, уступив место восточному сумраку, приходил Хуа Чэн. Словно призрак, лёгкой поступью, что не оставляла следов, он появлялся перед ним — едва осязаемый, но подавляющий своей силой; едва видимый, но притягательно таинственный. С неизменной улыбкой тот всё ближе и ближе подбирался к Принцу, обдавая холодным дыханием, но согревая присутствием, протягивая призрачные ладони, но дотягиваясь до самой души.       Демон то смеялся, то грустил, то без умолку болтал, то подолгу молчал, но неизменно — оставался рядом. Порой он просто стоял в самом тёмном уголке кельи, вглядываясь в спину Се Ляня, что, отвернувшись, притворялся спящим, но всем телом ощущал пронизывающий взор; порой сидел возле его каменного ложа, разговаривая обо всём на свете, в надежде, что собеседник отзовётся; порой, подойдя нестерпимо близко, склонившись и приподняв уголки губ, прикасался к волосам и коже, заставляя сердце сладостно томиться в страхе, благоговении и предвкушении.       Принц же… поддавался.       Просто позволял тому случиться и быть. Исподволь тихое присутствие Хуа Чэна в его попранной и униженной жизни стало чем-то незаменимым. Дни стали невыносимы, ночи — желанны.       Он вслушивался в каждое оброненное слово, жадно внимая пустоте, что пролегла между строк; боялся собственных чувств, но одиночество страшило куда сильнее; пытался отрицать, но сердце не знает полутонов, лишь незапятнанную истину, что заключена в самой себе.       Когда от Принца отвернулся весь мир, свергнув с самолично возведённого пьедестала, единственным, кто остался на его стороне, оказался тот самый Демон — отверженный и покинутый, как и он сам. Демон, что каждую ночь подносил ему хрустальные цветы, подобно Божеству, которые тот с трепетом принимал.       Лишь поэтому Се Лянь всё ещё не был сломлен.       Се Лянь сидел на каменном постаменте, опершись спиной о стену, и смотрел в темноту. На его лице играл тусклый свет звёздной ночи, делая кожу призрачно-белой, словно хрупкий фарфор. Во взоре его была пустота, что пустила корни в самое существо. Он безразлично оглядывал темь кельи, пока не наткнулся на алый силуэт, сидевший на полу возле его ног.       Хуа Чэн пришёл вновь, но в этот вечер был особенно молчалив. Он лишь улыбнулся, поприветствовав Принца, присел рядом и забрал увядший цветок, что лежал у изголовья, преподнеся взамен новый, дышащий свежестью и россыпью далёких созвездий, осевших пылью на нежных лепестках. После чего — просто замолчал.       Они бы так и пребывали в тишине, вслушиваясь в эхо собственных сомнений, если Се Лянь, измученный ими, не подал голос, такой тихий, что казался иллюзорным:       — Почему… в тот раз ты сказал, что искал забвения?       Он впервые заговорил первым, потому Демон, не надеясь и не веря, встрепенулся, резко обернувшись. В загоревшемся взгляде читалось изумление вкупе с радостью и замешательством, которые придавали полупрозрачному облику столь забавный вид, что Се Лянь не мог сдержать слабой улыбки, а тот, завидев её, подался вперёд, будто желая прикоснуться, но, заметив, что Принц невольно вздрогнул, задушил порыв и, насилу вернув былое спокойствие, отозвался:       «Ваше Высочество, словами не передать, как я рад столь неожиданному порыву. Признаюсь честно, мне изрядно льстит твой интерес…»       Се Лянь, успевший пожалеть, что проявил инициативу, поспешил оборвать поток странных речей, вгонявших в краску и смятение:       — Забудь об этом, ничего не говори!       «Ха-ха, ну уж нет, как я могу забыть? Это невозможно. Поэтому, конечно, я должен ответить на твой вопрос».       Тот вновь замолчал, словно подбирая слова, а Се Лянь, истомившись ожиданием, отвернулся, подобрав под себя ноги, и прикрыл глаза, как глупый ребёнок, надеющийся спрятаться от мира. Но стоило собеседнику заговорить, он стал жадно внимать чужому голосу.       «Всё довольно просто, мой милый Принц. Я устал. Моя вечная жизнь утомила и измучила меня. Я познал все наслаждения и страдания: всё прочувствовал, всё увидел, всё узнал. Оттого — презрел и возненавидел. Эта вечная борьба, ведущая в пропасть, стала невыносимой. Потому я и спустился в мир смертных, надеясь забыться. Я странствовал, не зная зачем. Мчался, не ведая куда. Шли годы, а я всё бродил, бродил и бродил, не чувствуя боле ни радости, ни печали — лишь поглощающую душу бессмысленность. Пока однажды не встретил тебя. Теперь я понимаю, что то было проведение…»       Принц затаил дыхание, слушая обнажённую исповедь, всё больше и больше проникаясь одиночеством, ставшим демоническим проклятьем, которое незаметно поглощало его самого. А тот продолжал:       «Я полюбил тебя со всем упоением и страстью и готов положить свою жизнь, свою власть и весь этот треклятый свет к твоим ногам, лишь бы ты оделил меня хоть единым словом, хоть единым взглядом. Когда ты впервые предстал передо мной, я осознал, что в душе моей с начала мира был запечатлён твой образ, и всё было лишь ради этого мгновения — мгновения встречи с тобой, моя любовь, моё Божество. Я бросил всё былое в прах, отныне и вовек: мой рай, мой ад в твоих очах…»       Сердце в груди забилось так быстро, что причиняло боль, а тело дрожало, вопреки охватившему жару. Се Лянь, едва выговаривая слова, промолвил, не в силах больше слушать:       — Да что ты… такое г-говоришь? Никакое я не божество, я не чистый и не безгрешный… прошу, хватит… я ведь просто… я же н-не…       Внезапно Хуа Чэн схватил его руку, сжал так сильно, что захрустели кости, после чего, глядя прямо в глаза, сказал:       «Я знаю это, Се Лянь. Не существует ни божеств, ни демонов — только те, кто поднялся, и те, кто упал, но за каждой маской скрывается обыкновенный человек. И ты, мой несчастный Принц, просто человек, которому поклонялись и возвышали, а теперь — опустили на самое дно, смешав с плевками и грязью… Но ты не должен об этом думать: достаточно лишь одного — того, кто всегда будет на твоей стороне, и в пучинах бездны, и на небесах.       Я увидел в тебе, моя нежность, свет — но не тот, что выставляют напоказ, не тот, которым бахвалятся, а свет — истинный, глубинный и потаённый. И я сделаю всё, чтобы его защитить…»       Душа Се Ляня пребывала в раздрае. Казалось, что все былые устои, все убеждения и чувства вывернули наизнанку, потому слова давались с таким трудом:       — Тогда почему ты так поступил?! Почему ворвался на праздник? Ведь ничего бы не случилось, если…       Его прервали:       «Ваше Высочество, есть то, что тебе не нужно знать».       — Почему ты не отвечаешь?! Почему мне никто не отвечает?! Неужели что-то произошло? Неужели с моими родителями что-то…       «Ты не сможешь ничем помочь, поэтому…»       Се Лянь резко вскочил, метнулся к каменной двери и начал по ней колотить. Он кричал, чувствуя, как по щекам текут слёзы:       — Выпустите меня отсюда!! Наставник! Кто-нибудь, отзовитесь!       Тело, казалось, онемело; он начал медленно оседать на холодную землю.       — Пожалуйста, в-выпустите… отец… матушка… где же вы?..       Словно порыв ветра, за его спиной появилась призрачная фигура, что, опустившись рядом с ним, крепко обняла, прижав к себе, а над ухом зазвучал хриплый голос:       «Ваше Высочество, ты не должен преклонять колен. Одно твоё слово — и я вызволю тебя отсюда. Заберу туда, где ты больше не познаешь ни горестей, ни печалей. Я буду оберегать тебя, не позволю слезам пролиться из твоих глаз, поэтому, умоляю, пойдём со мной…»       Се Лянь молчал, не реагируя и не откликаясь, словно лишился всех чувств; лишь вкус соли на губах напоминал о том, что он ещё жив. Демон же продолжал молить и упрашивать, собирая и нежа его боль. Он гладил по волосам, лицу и шее, баюкал и укачивал в объятиях, но тот продолжал неподвижно сидеть, будто сломанная фарфоровая кукла, рассыпавшаяся на осколки.       Казалось, прошла вечность; на деле же — лишь жалкие доли секунд, и в следующий миг Принца схватили за подбородок, развернув к себе, и, взглянув с немыслимой тоской и любовью, утянули в поцелуй. Се Лянь распахнул глаза, но всё, что увидел, — истончающийся в утренней заре силуэт, столь отчаянно тянущийся к нему, что замирало сердце.       «Ваше Высочество, прошу, идём со мной…»       Послышался тихий шёпот Демона, но Принц не успел вымолвить ни слова, лишь протянул к нему руки — но было поздно: тот исчез, и в груди образовалась дыра.

惡

魔

      Наставник не приходил несколько недель. Се Лянь поддерживал в себе жизни лишь благодаря способности контролировать поток ци, но всё же — медленно чах, истончаясь и телом, и духом. Кожа побледнела и высохла, сделав его похожим на безликого призрака; кости заострились, проступив под худым монашеским одеянием, измазанным грязью и пропахшим немытой плотью; длинные волосы потускнели, превратившись в нечёсаный колтун.       Принца мучили жажда и голод, прежде — неведомые. Он был истощён и ослаблен настолько, что едва мог пошевелить рукой, лёжа на каменном постаменте, что стал подобен могиле, а сам он — трупу, погребённому глубоко под землёй, ещё дышащему, но приближающемуся к смерти с каждым вдохом.       Но если муки бренного тела Се Лянь мог превозмочь и стерпеть, то муки душевные — нет. Они были похожи на путы, что стягивали изнутри, по капле опустошая душу. Ему казалось, что снаружи осталась лишь пустая оболочка, а его самого — больше не было, словно он умер, но застрял между жизнью и посмертием, не способный отыскать свет.       Принц слегка повернул голову и сделал прерывистый вдох, после чего открыл глаза, ощутив мимолётный аромат, который исходил от цветка, что лежал у его изголовья, — такой приятный, но неотвратимо пропадающий, так же, как он сам. Се Лянь протянул руку, притянув хрупкий бутон к своей груди, надеясь, что слабым теплом собственной кожи сможет его согреть, продлив скоротечную жизнь хоть на единый миг. Он знал, что всё — впустую, но в памяти вспыхнул алый силуэт, что появлялся перед ним каждую ночь, держа в ладонях хрустальное соцветие.       Сделав ещё один вдох, силы иссякли. Принц вновь провалился в темноту.       «Ваше Высочество, умоляю, прекрати себя мучить…»       Се Лянь слышал низкий голос, что повторял, словно молитву, одну и ту же фразу. Он чувствовал, как трепетно холодные руки оглаживали его лицо и тело, даруя, словно сжигая самого себя, животворящее тепло.       «Услышь же меня!»       Принц приоткрыл глаза, всмотрелся в темноту и увидел склонившееся над ним бледное лицо. Хуа Чэн держал его в своих объятиях; чужие черты были скрыты тенями, отчего тот казался иллюзией — помутнением и насмешкой разума, — которая исчезнет, стоит лишь нечаянно моргнуть.       Поддавшись внезапному порыву, Се Лянь протянул тонкую кисть, прикоснувшись к щеке, только бы удержать призрачное видение. Демон, будто утопающий, сжал его ладонь в ответ, покрывая отчаянными поцелуями, и дрожащим голосом промолвил:       «Прими меня, и я дарую тебе бессмертие…»       Се Лянь, разлепив высохшие лепестки губ, вопросил:       — А наказанье, муки ада?       «Так что ж? Ты будешь там со мной!»       Послышался тихий смешок. Принц улыбался, но чувствовал, как яд демонических речей забирается под кожу, распространяясь по всему телу с каждым ударом сердца. Он сжал красные одежды, притянул того к себе и, заглядывая прямо в глаза, произнёс:       — Скажи мне правду.       Хуа Чэн, словно ожидая подобного, устало вздохнул и отвернулся, но Се Лянь заметил, насколько тяжёлым стал взгляд, устремившийся в темноту, а чужие плечи, за которые он обречённо хватался, казалось, превратились в твёрдый камень. Принц ждал, но тот молчал, и когда руки почти разжались, утратив надежду, зазвучал глухой голос, заставивший тишину вздрогнуть:       «Мой Принц, я бы хотел, чтобы ты остался в блаженном неведении, но раз такова твоя воля, то я расскажу…»       Хуа Чэн вновь посмотрел на него — так, словно заглянул в самую душу, на которой повязал красный узел, — после чего прижал ещё ближе к себе, укутав объятиями, и, наконец, заговорил:       «Ваше Высочество, в Сяньлэ разразилась гражданская война. Государство доживает свои последние дни».       Лишь несколько слов, но, казалось, рухнул целый мир. Се Лянь, не желая верить, из последних сил сжал полы чужих одежд и севшим голосом зашептал, словно обезумев:       — Что? О чём ты говоришь? Я не верю. Это неправда, неправда, неправда… нет… нет… нет…       Он бросил взгляд на Демона — глаза его были стеклянно пусты, — но, всё ещё надеясь, тот произнёс:       — Ты ведь обманываешь меня, верно? Какая ещё война? Невозможно, просто невозможно…       Хуа Чэн, ощущая боль каждого удара возлюбленного сердца, что вторило его собственному, стиснул зубы, но спустя мгновение сумел вернуть самообладание, затем продолжил, понимая, что всё начатое должно иметь конец:       «Ты многого не знаешь, Се Лянь, ведь правду от тебя таили. История для мира не нова, скорее — до безумия тривиальна, но смертные настолько глупы и невежественны, что из раза в раз повторяют собственные ошибки, не видя перед собой ни зги, просто отказываясь видеть. Потому столь печальная участь постигла и твою родину, мой Принц. Под парадным облачением столицы, украшенной золотом и парчой, скрывалось уродливое тело погибающего народа, что разлагалось, будучи живым. Простые люди голодали, пока знать пировала; бедняки — умирали от болезней, чиновники — попирали их могилы; одних — втаптывали в грязь, других — возвышали до небес. Но, как известно, даже река тридцать лет течёт на восток, тридцать лет — на запад, неизбежно меняя своё русло. Судьба переменчива, всё — непостоянно, и толпа, согнувшись под гнётом верхов, вознамерилась поменять устоявшееся течение, и их главной целью стал ты — наследный Принц, будущее государства и любимец народа…»       Сделав паузу, будто сдерживаясь из последних сил, Демон продолжил:       «Этот убогий сброд вознамерился… убить тебя в тот самый день на центральной площади, во время шествия на празднике фонарей, тем самым свергнув символ власти, наведя смуту и разлад, чтобы после напасть на императорский дворец».       Понимание обрушилось на Се Ляня, словно гром небес. Голос дрожал, но он вымолвил:       — Но… п-получается, ты пришёл тогда, чтобы… спасти меня?       «Да, Ваше Высочество. Я пришёл, чтобы спасти тебя, но… ошибся. Мне следовало забрать тебя — просто похитить и спрятать, — и тебе не пришлось бы страдать. Прости меня, молю — прости. Я должен был предвидеть…»       Принц, казалось, перестал что-либо чувствовать, но по щекам текли слёзы. Он сжал ледяную руку Демона, голова его безвольно повисла на чужом плече, а губы прошептали:       — Что случилось потом?       «Моё появление на празднике осадило мятежников — на время они в страхе поджали хвосты, но намерениям своим не изменили. Спустя несколько дней началась война. Вооружённая императорская армия сражалась против простолюдинов с мотыгами и топорами, но вторые были в большинстве. В битвах же побеждает именно количество, а не качество; к тому же повстанцы сражались за свои жизни, тогда как солдаты — за горстку золота. Потому исход был очевиден — вскоре армия потерпела поражение. Столица была захвачена. Точнее — разрушена. Толпа, ослеплённая мимолётным успехом и жаждой наживы, начала расхищать императорские дворцы и сокровищницы, превратив некогда великое государство в руины и пепелище. Но, что ещё хуже, — они пошли друг против друга, не сумев поделить богатство и власть. Те, кто сражался плечом к плечу за свободу, в конечном итоге сгубили себя сами».       Слова больше не трогали, опустошив до последней капли. Се Ляню хотелось лишь безумно рассмеяться — забыться в собственном отчаянии, но был ещё один вопрос, самый страшный, на который он уже знал ответ:       — Мои родители… что сталось с ними?       Хуа Чэн так сильно сжал его плечи, словно пытался забрать чужую боль, хоть немного облегчить страдания, понимая, что то было впустую, и спустя бесконечность тяжёлого молчания ответил:       «Сразу после происшествия государь принял решение спрятать тебя в монастыре, наказав настоятелям защищать тебя, пока волнения в столице не улягутся. Он боялся, что мятежники вновь попытаются напасть, и в этом оказался прав. Те… ненавидели тебя лишь за то, кем ты родился; за то, кем ты был; просто — за твоё существование. Они совершали набеги на храм, но до поры до времени монахам удавалось их сдерживать. Однако вскоре твой Наставник, эта гнусная вшивая шавка, что пыталась выставить тебя виноватым и заставить преклониться, сбежал, поджав хвост, прихватив наворованные богатства и верных приспешников, оставив тебя здесь одного, медленно умирать… А сбежал он потому, что твои родители, Император и Императрица государства Сяньлэ, были убиты повстанцами прямо во дворце столицы».       Се Лянь закричал. В крике том была вся его жизнь, что больше не имела смысла. Всё, что он знал, — оказалось ложью. Всё, во что верил, — оказалось пустым. Всё, что любил, — оказалось погублено. Разрываемый на части, он ногтями сдирал кожу; бился головой об стену; пытался удавиться, затянув на шее узел из собственных волос. Всё, что ему хотелось, — это умереть.       В следующий миг вспыхнуло серебристое пламя, из жара которого к нему потянулась пара рук. Хуа Чэн предстал в своём истинном обличии, подавив ужасающей силой и мощью, отчего Се Лянь, не сумев устоять, рухнул на колени, но его тут же подхватили, не дав упасть.       — Любовь моя…       Чужой голос стал спасением. Казалось, что в нём звучала вся нежность и печаль этого мира.       — Пойдём же со мной.       Се Лянь, заглянув в демонические глаза, увидел в них — по-настоящему увидел — другого человека, такого же истерзанного и потерянного, такого же — жаждущего спасения. А после ощутил неведомое чувство, что затмило все прочие, смело всю боль и отчаяние, наполнив изнутри собой, такое лёгкое, такое — искреннее, что руки сами потянулись вперёд, словно в молитвенном жесте. Он прошептал, почувствовав, как душа навечно сплелась с душой другой:       — Я пойду с тобой. Освободи меня от бремени земной жизни.       Он покорился, потому что хотел покориться. Он покорился, не думая о том, чтобы быть покорённым. Всё, что им двигало, — всепоглощающая любовь, что стирала прошлое и будущее, оставляя лишь настоящее.       Демон склонился над ним, обвил руками шею и подарил поцелуй, что украл последний и прощальный вдох. Се Лянь чувствовал, как жизнь медленно утекает из его тела, привнося взамен — вечность, что будет поделена на двоих.       Секунда — и за спиной Демона раскрылись крылья, темнее самой ночи; ещё секунда — и оба оказались в небесах, что расцветали утренней зарёй. Хуа Чэн забрал его душу, оделив бессмертием. Он смешал их прах, связав во всех былых и грядущих воплощениях, и создал из него хрупкий алмазный цветок, что вручил Се Ляню, как дар и клятву, бросив всего себя к его ногам.