Процесс распада

Он снова наблюдает за ней, нарушая данное самому себе обещание. Грейнджер сидит за длинным столом в Большом зале, подперев ладонью лоб, и долго пытается проморгаться. Вид у неё потерянный и немного нездоровый: значок старосты пристегнут не на ту сторону, золотисто-алый узел галстука ослаб и сбился набок. Свечной свет влажно дрожит на её веках, кудри в беспорядке падают на плечи, занавешивают половину лица. Прячут её от Драко – ненадолго. Вокруг полно народу, разноголосый гомон давит на уши, совсем рядом ржет над чьей-то шуткой Гойл, лупит ладонью о столешницу так, что звякают приборы и тарелки подпрыгивают. Драко морщится, подносит кубок ко рту и делает большой торопливый глоток, не чувствуя ни вкуса, ни насыщения. Драко смотрит. У Грейнджер беспокойные тени под глазами и такие же беспокойные, чуть трясущиеся руки – смазанный черничным джемом тост пачкает её губы, оставляет темные следы на пальцах. – Всё в порядке? – рыжая Уизли придвигается ближе и кладет ладонь ей на плечо. Кожа в веснушках, мягкое поглаживающее движение – ткань мантии мнется, собирается в резкие, болезненно-четкие складки. Грейнджер вздрагивает от прикосновения, точно от удара, и это слишком знакомо. Свежие стены окклюменции в голове Драко всё ещё чересчур ломки и хрупки – они вибрируют под напором, издавая тихий стеклянный звон. Лица вокруг размываются в грязь, голоса слипаются в сплошной гул; запертые воспоминания бьются о лёд, не находя выхода на поверхность – глубинные и полные сумрака, как воды Чёрного озера. Драко отводит задержавшийся взгляд, сглатывает вязкую, сладкую от сока слюну, борясь с накатившей тошнотой. – Да, в полном. – Он больше не смотрит в их сторону, но не может перестать вслушиваться в разговор. – Только голова немного болит. Как же, немного… Драко знает, что Грейнджер как минимум не договаривает. И голова далеко не единственное, что у неё болит.

***

Всё вышло случайно. Он часто спрашивал себя, как же так получилось, и, пробираясь по мысленным коридорам к началу, неизменно приходил к одному и тому же выводу: ничего бы этого не было, если бы тупице Крэббу не приспичило тогда молоть своим поганым языком на всю гостиную. Ничего бы этого не случилось. Ничего. – О, а помнишь, как она тебе врезала? – вопрос, который погубил всё. – Ну, эта грязнокровая выскочка Грейнджер. Драко прикрыл глаза. Сжал переносицу пальцами и сделал глубокий вдох, со всех сторон ощущая на себе любопытные взгляды. Разумеется, он помнил. Новый учебный семестр не принёс ему ожидаемого облегчения. Всё лето его тихая злоба тлела в нём мучительно и жарко – вплетенная подкожно, знакомая и привычная, как пара разношенных прошлогодних туфель. Как что-то, с чем он давно сроднился и перестал замечать вовсе. Ни соленое французское побережье, ни прогулки вдоль виноградников, ни тренировки по квиддичу не были способны в полной мере занять Драко на каникулах. Как бы ни пытался, он не мог выкинуть то идиотское событие из головы и часто – намного чаще, чем сам того желал, – поднимал его в своей памяти, рассматривал в деталях. Препарировал себя с безжалостной честностью, злился, ненавидел её (это было проще всего), потом себя, затем собственную трусость – и получал болезненное, ни с чем не сравнимое удовольствие, варясь во всех этих мыслях. Острие палочки, направленное ему прямиком в горло – как никогда прежде; как брошенный вызов всему, во что он верил. Горячее презрение в каждом слове, в каждом движении и взгляде. Сухие, собранные в решительную линию губы. Он хотел оставить это себе – спрятать в стеклянном ларце окклюменции и больше никогда не поднимать крышку. Видит Салазар, ничего другого он не желал… он не мог желать этого. Не должен был. Драко правда не знал, в какой момент всё пошло не так. А может, у его проблемы с самого начала не было другого исхода. Когда слухи поползли за пределы факультета, стало совсем невыносимо, и Драко сказал себе, что обязан что-то предпринять. Унизить её так же, как она унизила его; припугнуть, чтобы уж наверняка запомнила. Два вечера наблюдения, ожидание подходящей возможности – удобного случая, когда Грейнджер будет совсем одна. Безлюдные коридоры замка после полуночи, её тихие шаги и тени, путающиеся в тяжелых складках мантии. Ванная старост на пятом этаже. У Драко не было четкого плана, он шел за ней, ведомый тёмной, неизвестной ему силой, и его немая беспомощная ярость, бьющая через край, постепенно переплавлялась в нечто иное, обретала форму и голос, становясь возмездием. Он ощущал себя правым в своей ненависти. Он чувствовал, что заслужил освобождение. В просторном, даже по меркам средневекового замка, помещении ванной не горела ни одна свеча, но высокие своды окон впускали внутрь уличную синь и позволяли видеть почти всё. Грейнджер как раз стояла у одного из таких окон, приспустив с плеч расстегнутую мантию: её блузка светилась голубым в полумраке, тусклые лунные отблески лежали в волосах. Прежде, чем она резко обернулась на звук, Драко успел рассмотреть на подоконнике её разложенные вещи: пушистое банное полотенце и небольшую прозрачную сумочку с флаконами и зубной щеткой внутри. – Малфой? – спросила она странным, чуть дрогнувшим голосом, и Драко как-то сразу, всей поверхностью кожи ощутил её напряжение. Напряжение, схожее с тем, что бывает за секунду до свистка на матче. Скручивающий нутро миг неопределенности, глубинный трепет перед чем-то неотвратимым. – Как ты вошел? Я была уверена, что заперла дверь. Драко не ответил: в сыром, тяжелом от пара воздухе повисло недоброе молчание. Так и не дождавшись от него ни слова, Грейнджер повернулась обратно к окну, нервными пальцами принялась бесцельно перебирать свои принадлежности. – Ладно, неважно, – она дернула плечом. Заправила волнистую прядь за ухо, но та почти сразу же упала ей на лицо опять. – Мне нужно ещё минимум полчаса, так что тебе придется зайти позже, когда здесь будет свободно. Всё то время, пока она говорила, Драко медленно приближался, наступая на пятна света и сливные решетки, огибая пустую мраморную чашу бассейна, и сам не заметил, как подобрался почти вплотную. Его немного потряхивало, ледяное бешенство пульсировало в груди так мучительно, что Драко едва себя сдерживал. – Думаю, я всё же останусь, – протянул он и мгновенно поймал на себе острый внимательный взгляд Грейнджер. – О чём ты? Драко хорошо запомнил выражение её лица тогда: расширенные зрачки в тени ресниц, беспокойно приподнятые брови. Непонимание и замешательство. И страх. Страха, пожалуй, было больше всего прочего. – Что ж, ладно, – она тихо сглотнула. Вскинула подбородок таким знакомым горделивым движением, что у Драко на секунду потемнело в глазах. Зазнайка чертова. – Тогда я уйду сама. Спешно собрав в охапку свои пожитки, Грейнджер почти что бросилась к двери – ещё немного, и её торопливый шаг перешел бы в самый настоящий бег, – но Драко вовремя заступил ей путь. – Отойди, Малфой. Её кудри растрепались и льнули к щекам, лоб и скулы побледнели. Сбитое дыхание едва дотягивалось до его кожи, – полоски шеи, не прикрытой воротником сорочки, – и из-за этого теплого щекотного прикосновения воздуха по ней бежали мурашки. Драко казалось, будто его знобит. Он только сейчас понял, насколько выше неё стал за лето. Выше – и сильнее физически. Это было приятное, правильное чувство – смотреть на Грейнджер сверху вниз и понимать, что её боязнь вполне оправдана. – А если не отойду? То что? – спокойно спросил Драко, глядя ей прямо в лицо. – Тогда мне придется проклясть тебя, – после недолгого колебания, решительно произнесла она. Драко прищурился: – Попробуй. Грейнджер зло сверкнула на него глазами. Подрагивающей бледной рукой отвела в сторону полу расстегнутой мантии и вытянула на свет палочку. Виноградная лоза и сердечная жила дракона. Ненужное докучливое знание, ватный шум в его голове. Бессмыслица. Всё случилось быстро: Драко подался вперед, перехватил её взлетевшую руку, сомкнул пальцы на узком запястье и дернул, выбивая палочку, обрывая непроизнесенное заклинание. Грейнджер вскрикнула от боли в заломленном предплечье, её вещи ухнули куда-то вниз, ударились о пол короткой чередой глухих раскатов. – Отпусти!.. – В чем дело, Грейнджер? – осведомился Драко, не разжимая хватки. – Уже не такая смелая без своей свиты? Ему ничего не стоило толкнуть её назад, к подоконнику, и двинуться следом, наступая на разбросанный хлам. Это было так легко – ненавидеть её. И он ненавидел, потому что привык это делать. Потому что не умел ничего другого. Мокрый запах не высохшего камня, горьких эфирных масел, вечно сырого дерева скамеек; блеск воды, стоящей в плиточных швах; осколки лунного света и капéль из плохо завинченного крана – всё проплывало мимо, как в тумане, не задевая его мыслей и органов чувств. Ничто вокруг больше не было важным. – Малфой, хватит. Это не смешно, – в голосе Грейнджер сквозила неприкрытая паника. Высокие, встревоженные ноты. Она попыталась вырваться, даже отпихнуть его, кажется, но Драко без особого труда вернул её на место: опрокинул спиной вниз, вжал в холодный мрамор и навис над ней тенью. Его душила мутная злоба, голову залило расĸалённым жаром. Сначала она не поняла. Не поверила. Драко тяжело дышал, рассматривая её сверху. Грейнджер невероятно шел такой неидеальный, разрушенный вид: её волосы рассыпались по глянцу плиты, мантия сползла на одно плечо – и он мог видеть, как часто вздымается под блузкой её грудная клетка. Гриффиндорский галстук поблек в сумерках, сделавшись серо-белым, значок старосты слабо мерцал в складках формы. Драко скользнул взглядом к её горящим губам, к лаковым, ставшим полностью черными, радужкам, и ощутил, как всё внутри него дрожит и рушится, крошится в шелестящую пыль. Сложное болезненное чувство сдавило его грудь, пережало спазмом горло. Наверняка в его мимике промелькнуло что-то жуткое, угрожающее; что-то такое, отчего Грейнджер внезапно зажмурилась и отвернулась в ожидании удара. Вместо этого Драко перехватил её руки и рывком опустился ниже – прижался лицом к её шее, дотронулся до открытой кожи губами. Шумно втянул воздух у её волос, вдохнул глубоко и жадно – как будто долго был заперт под водой и наконец-то вынырнул на поверхность, набрал полные легкие искристого морозного ветра. Грейнджер дернулась от его прикосновения, как от Круциатуса. – Нет!.. – хрустальная дрожь в звенящем голосе. Отчаянное, суматошное движение – рывок прочь, очередная безуспешная попытка вывернуться. Драко сгреб в кулак её блузку вместе с дурацким галстуком, толкнул в грудь и поцеловал снова, широко раздвинув рот, скользя языком по чуть солоноватой коже – выше, к челюсти, к подбородку... Кровь билась в висках, стучала где-то в горле, мелкими толчками пульсировала внизу живота. В тот момент Драко отпустил себя полностью. Все его переживания, страх и ненависть вмиг стали далекими и несущественными, будто на них набросили мантию невидимости. Он наконец-то делал то, что хотел, и ощущал себя пьяным от вседозволенности, свободным до болезненного восторга. – Малфой, не надо! – сдавленно простонала Грейнджер где-то совсем рядом с его ухом, в ужасе мотнула головой. – Прекрати! Её всю трясло от гневного шока, заломленные руки в ловушке его ладони напряглись так, что любое неосторожное движение грозило разрывом связок. Запертая магия вскипала в её теле, обжигала Драко кожу, опаляла ему губы, едва ли не поджаривала подушечки пальцев, которыми он забирался под её одежду. Поднимая на ней юбку, он чувствовал, что ещё немного – и Грейнджер испепелит его заживо. И тогда от него совсем ничего не останется. Ничего, кроме остывающей золы и серости пыли. Это было почти что больно – хотеть её так сильно. Желание буквально плавило Драко мозг, лишало его опоры, ломало и сметало абсолютно всё на своем пути. Отчего-то Грейнджер не кричала и не звала на помощь, зато отбивалась от него настолько яростно, словно от этого зависела её жизнь, – Драко плохо помнил происходящее, но назавтра его тело ныло, будто он попал под чьи-то кулаки: спина, бедра, поясница и даже нижние ребра – всё почернело пятнами, как от неизвестного проклятья; он так и не стал потом сводить гематомы. В паху нестерпимо и сладко потяжелело, новый виток возбуждения начисто вышиб остатки разума – и Драко кое-как расправился с ремнем на своих брюках, приспуская их; вжал пальцы между ходящих ходуном, насильно раздвинутых ног, чувствуя живое скользкое тепло. Грейнджер вскрикнула, попыталась отодвинуться, сбежать от его алчного напирающего прикосновения, но бежать было уже некуда. В голову Драко ударило вспененным, кипучим жаром. Кажется, Грейнджер до последнего умоляла его одуматься и остановиться, даже звала его по имени в приступе крайнего отчаяния, но все её слова теряли смысл, просто уходили в звон. Драко удерживал её грубо и жестко, распластывая под собой: упирался лбом в её хрупкое плечо, ладонью – в скрещенные запястья, низом живота – между её бедер, ощущая кожей шероховатую ткань высоких чулок. Его внезапная глухота рассеялась ровно в ту секунду, когда уши резануло очередным вскриком – острым, как вспарывающее заклинание, – а члену вдруг стало горячо и тесно на грани боли. Драко двинулся, сцепив зубы, толкнулся глубже, минуя тугое сжатие – и застонал, так это было невыносимо. Грейнджер выгнулась, придавленная его телом, её голова запрокинулась, с губ сорвался какой-то жутковатый смазанный всхлип. А потом она начала плакать – и Драко понял, что сделал что-то страшное. Что-то, чего уже не исправить. Мгновение – и всё ушло. Её руки ослабли, торчащие острые локти опали; протестующее напряжение, сковывавшее каждую мышцу её тела, внезапно исчезло – словно кто-то обрезал нитки у марионетки, и та рухнула безжизненным кульком наземь. Драко уже крайне смутно соображал, что он делает, просто двигался, задыхаясь от обволакивающего жара внутри, ощущая, как уплывает реальность, как с каждым толчком его отбрасывает всё дальше и дальше – куда именно, он не знал, но догадывался, что оттуда нет возврата. Под его губами было влажно от слёз, в полудюйме от прикосновения билось и дрожало зажмуренное веко с мокрыми ресницами. Перед глазами всё путалось. Он наощупь нашел ладонью в темноте согнутое колено Грейнджер, оплел его пальцами и сжал, отводя в сторону; член заскользил свободнее, вошел целиком – и Драко на мгновение потерял дыхание, уткнулся лицом ей в волосы, шумно хватая воздух иссушенным ртом. Несколько торопливых, почти что хаотичных движений, в которых он не отдавал себе отчета. Горячая узость, со всех сторон обжимающая его член. Тихие ослабленные вздохи Грейнджер, мягкость её груди под смятой блузкой. Полный распад сознания, вялость и обрывочность мысли. Это просто не могло длиться долго. От тепла и давления его член дрогнул внутри, и это было настолько хорошо, что Драко зажмурился до черно-белой ряби перед глазами, украдкой облизнул губы от соли. Ещё пару раз вбился до шлепка и не сдержал задыхающегося стона, кончая. Сердце в груди колотилось так сильно, что делало больно ребрам, лицу было мокро – челка липла ко лбу, назойливо лезла в глаза, занавешивая взгляд. Почти целая минута ушла у Драко на то, чтобы хоть немного отдышаться и прийти в себя, ещё одна – чтобы наконец начать осознавать, что же он натворил. Внутри похолодело. В тот момент всё это не казалось реальным, скорее смахивало на дурной сон, один из его летних кошмаров в Мэноре. Драко с нажимом потер веки, широко провел ладонью по коже и поднес пальцы к глазам – те мелко, неконтролируемо тряслись, влага тускло поблескивала на подушечках. Где-то там, на фоне, за границей фокуса, плыло лицо Грейнджер, её разметавшиеся в беспорядке волосы, изломанные болью губы и обнаженная шея с горящими следами. Драко пытался, но не мог найти в себе мужества, чтобы посмотреть на неё открыто, без этой мутной предохранительной завесы. Он сжал руку в гудящий кулак, стиснул зубы и с силой зарядил по оконному откосу слева от её головы. Ударил ещё раз, ещё и ещё – и бил до тех пор, пока на штукатурке не проступило темное пятно, а на костяшках не лопнула кожа. Грейнджер под ним слабо пошевелилась. К горлу подкатил склизкий, давящий ком тошноты. Драко кое-как сглотнул его и неловко дернулся назад, ощущая, как вслед за скользнувшим наружу членом вытекает теплая густая жидкость, зачем-то посмотрел вниз – и всё внутри него замерзло от ужаса. На его члене, на его пальцах и на коже Грейнджер была кровь. Из-за темноты казалось, что крови много. Драко закричал бы, если бы мог, но его шею перехватило невидимой удавкой, и звук не шел. Он резко отшатнулся прочь, сделал рассеянный шаг спиной назад, спотыкаясь о раскатившиеся по полу вещи, и со всех ног бросился к выходу. «Нет-нет-нет-нет…» Дверь за ним захлопнулась с тяжелым грохотом, от которого содрогнулись стены. Едва оказавшись в прохладном коридоре, Драко не почувствовал и доли облегчения – наоборот, понял, что его вот-вот вывернет: он согнулся, цепляясь за каменную кладку, и кашлял кислой рвотой до тех пор, пока желудок не опустел, а глаза не начало резать от слез. «Какого?.. Почему?..» Ночной воздух студил пот на висках, но разум Драко, казалось, вскипел. Паника лилась через край, всё его тело ломило, окровавленная рука пульсировала яркой отупляющей болью. Мысли судорожно метались из стороны в сторону. «Твою мать… Что же мне делать? Что делать?..» Секунды текли, становясь минутами, но ответ не приходил, а совсем рядом, в восьмидесяти футах за его спиной, лежала Гермиона Грейнджер, которую он изнасиловал. «Мне конец, – обреченно подумал Драко. Накрыл ладонью рот и затрясся от беззвучного смеха: – Всё…» Он впервые всерьез задумался о последствиях, мысленно обрисовал для себя дальнейшие перспективы, и все они были одна паршивее другой. «Если отец узнает…» «Не узнает», – сказал холодный рассудительный голос в его голове, и Драко сглотнул онемевшим горлом. Внутренняя истерика немного улеглась, дыхание выровнялось – по крайней мере теперь ему удавалось более или менее связно соображать. Драко не хотел возвращаться, но выбора у него не было. С этим нужно было что-то решать, причем решать быстро. Он просто не мог оставить всё как есть. В глубине души он уже знал, что должен сделать. Вновь отворяя массивную дверь на скрипучих петлях, Драко был практически уверен, что Грейнджер нападет на него, стоит лишь ступить за порог, и проклинал себя за то, что не прихватил с собой её палочку. Он выставил перед собой руку с зажатым древком и резко шагнул внутрь, готовый отразить атаку… но ничего не произошло. Она лежала на том же месте, подтянув колени к груди. Её волосы спутались, склеились прядями, порванная мантия сбилась в складки на локтях. Рядом на полу валялась сброшенная черная туфля. Тело Грейнджер мелко содрогалось, тихие влажные всхлипы эхом отражались от стен – и этот жалобный, полный боли звук пробирал до жути, вынимал душу. Пустой желудок снова сжался. – Обливиэйт, – прошептал Драко, направив на неё палочку. «Так будет лучше для всех», – сказал он себе. И действительно в это верил. Напряженно выждав с полминуты, он медленно приблизился и взглянул на неё сверху: Грейнджер затихла, её больше не колотило от беззвучных рыданий, еле слышное дыхание стало размеренным и спокойным. Со стороны могло даже показаться, будто она просто спит, но Драко знал, что это не так, и обманывать себя не получалось. На бледном лице, едва подсвеченном заоконной серостью, застыл отпечаток случившегося: крохотный, почти не различимый для глаза надлом, смутный отголосок страдания. Напряженная складка между бровей. Надтрещинка в уголке бескровной губы. Он сделал всё, что смог, чтобы замести следы: наложил очищающее, затем – противозачаточное. Привел в порядок одежду Грейнджер, а также раздавленную прозрачную сумочку и её содержимое, выудил из лужи полотенце, набравшееся воды, высушил его магией и аккуратно сложил рядом на подоконнике. Драко не умел заживлять раны и лечить, а потому знал: Грейнджер утратит воспоминания, но её тело будет помнить, каково это – чувствовать его внутри.

***

Как-то раз в детстве, бродя по лесу, Драко набрел на мальчишек-маглов. Он не помнил, что именно тогда сделал, чем их так впечатлил, но в итоге мальчишки разбежались, в спешке побросав лопаты и оставив не закопанным свой скромный тайник в песке. Драко оглянулся по сторонам, присел на корточки и сдул налет желтоватой пыли с жестяной, побитой ржавчиной крышки. Внутри лежало несколько безделушек: яркие карточки с неподвижными изображениями, стеклянные шарики в приставших блестящих песчинках, помятый парусник из бумаги… Магловский мусор, барахло, и только. Его внимание привлек всего один предмет: диковинная металлическая птичка. Птичка оживала, стоило лишь повернуть резной ключ у неё в спине, самозабвенно клевала Драко пальцы, вышагивала на стрельчатых лапах и издавала потусторонний механический треск. Он не смог удержаться от искушения и взял её себе, спрятав в кармане. Ему, с младенчества привычному к чудесам, она показалась тогда самой волшебной на свете вещью. Грейнджер старательно пишет конспект по зельеварению, и Драко смотрит на ритмичесĸий ход её белой руĸи. Скрипят крышки парт, перья царапают пергамент, монотонный голос Снейпа наводит тоску и зевоту. Драко сглатывает. Делает несколько бездумных пометок на бумаге, пока профессор проходится по его ряду, и, едва за спиной стихают шаги, снова поднимает взгляд. Губы у Грейнджер сухие и покрасневшие, а глаза – тусĸлые, будто припорошенные тонким слоем пепла. Под нижними веками виднеются полоски бессонницы. Задумчивая рассеянность в её движениях и взгляде остаётся ниĸем не замеченной. Никем, кроме него. Последнюю неделю Драко и сам очень плохо спит. Иногда ему снятся её руки, с тихим шорохом перебирающие книги в библиотеке. Узкая маленькая ладонь, зависшая над страницей с закладкой. Цветная магловская веревочка-браслет вокруг запястья, значения которой он так никогда и не узнает: простая вещь, никакой магии, лишь переплетение ярких нитей. Если это талисман или оберег, то он совершенно точно не работает, думает Драко. Он говорит себе, что хочет, чтобы всё это закончилось, но снова ищет её глазами в толпе. «Что-то» ведет Драко, тянет его за собой сквозь ветвистые коридоры Хогвартса, и в какой-то момент он перестает сопротивляться, терзаться совестью и задаваться вопросами. Он просто идет. Во второй раз это случается в пустой аудитории, которую Грейнджер облюбовала для своих одиноких вечерних занятий. – Хочу тебя, – шумно выдыхает Драко, прижимая её к парте, пока Грейнджер смотрит на него со смесью боязни и крайнего неверия. Ему просто нужно ещё, хотя бы один-единственный раз… и он прикасается раскрытыми губами к её скуле, к линии пульса под челюстью, горячо шепчет прямо в кожу: – Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Пожалуйста, Грейнджер… Но Грейнджер не понимает обыкновенных человеческих слов, не поддается на увещевания и уговоры – она начинает брыкаться изо всех сил и рваться прочь так ожесточенно, что слышится треск мантии по шву. На этот раз ему приходится наложить на неё Силенцио. «Прости меня». Она плачет каждый чертов раз, и с этим совершенно ничего нельзя поделать. Драко пытался, что только ни пробовал, и ничего не помогало. Чем дальше, тем становилось только хуже. Долгое время Драко укрывал птичку внутри шкафа в своей комнате и доставал её для игры лишь тогда, когда наверняка знал, что отца нет в Мэноре: родители ему редко что-либо запрещали, но Драко как-то интуитивно догадывался, что ему не стоит держать у себя подобные предметы. Страшно было даже представить, что сделает отец, если обнаружит в его вещах такую штуку. Ни одна живая душа не знала о секрете Драко, он даже не захотел хвастать ею перед Крэббом и Гойлом, потому что слишком хорошо понимал: разболтают. Из зависти или из страха наказания – но точно разболтают. И тогда прощай, чудесная вещица. Каштановый локон, обвивающий его пальцы. Пыльные книги, гладкий свежий пергамент и хрустящие тосты с джемом. Её ненавистный запах, закупоренный во флаконе с Амортенцией. Ореховая радужка, выцветшая от солнца. Размытое золото – словно привидевшийся желанный блеск снитча, который неизбежно ускользает прочь, стоит лишь протянуть руку. Упущенный, навсегда потерянный шанс. «Мне так жаль». Сонная тишь пустых коридоров после двенадцати. Запутанная сеть, в которой он безнадежно увяз. Сегодня её дежурство, и Драко плутает по этажам, ища встречи. И находит её – конечно, он всегда её находит. Грейнджер от него уже не спрятаться, он отыщет её в любом, даже самом отдаленном закоулке замка. И опять всё по кругу, как в тумане и полусне: тяга, нервозная дрожь предвкушения, пойманный ладонью вскрик. Ослепляющее, разматывающее извилины удовольствие. Безумие. Раскаяние. Ненависть. Окклюменция не помогает – ничего вообще не помогает, – потому что невозможно упрятать в коробку то, что занимает всю голову и расстилается за пределы сознания. Драко хватает ровно на неделю, пока не наступает очередная ломка: он пишет Грейнджер записку на обрывке пергамента, тщательно копируя почерк и примитивную манеру письма Хагрида, и назначает ей встречу в Запретном лесу. Иногда ему делается не по себе от того, каким изобретательным он стал. От того, на что он уже решился и ещё решится, чтобы заманить её в ловушку. Драко не знает, насколько далеко сможет зайти в своем помешательстве, и это незнание его почти пугает. Пустая аудитория, распавшаяся стопка учебников, мятые страницы и сломанные перья. Тело Гермионы Грейнджер придавлено к полу, и он двигается в ней глубокими рывками, задыхаясь и сходя с ума от жаркой тесноты внутри. Капля пота щекочет висок, и Драко стирает её, мажет лбом об окаменевшее плечо, зубами стискивает кожу над лопаткой, давя стон. Грейнджер тяжело вздрагивает – отзывчивая к прикосновениям и невинная, словно впервые, – и это то, от чего он не в силах отказаться. Где-то на этаже громко хлопает дверь. Драко вскидывает лицо, замирая в полушаге от точки невозврата. Он торопится – и эта идиотская спешка портит всё. Очередное заклинание забвения выходит смазанным впопыхах, нервозным, неидеальным, и Грейнджер выгибается на полу, с пронзительным воплем хватаясь за голову. «Черт». По её телу проходит страшная выламывающая судорога, зрачки закатываются под трепещущие веки. Из легких вырывается слабый хрип. «Черт-черт-черт-черт!.. Нет, только не это!» Драко с кристальной ясностью понимает, что должен сейчас делать: бежать за мадам Помфри, пока ещё не слишком поздно, пока изменения не стали необратимыми. Но он не может. Потому что тогда уродливая правда обязательно вскроется, а этого Драко никак не должен допустить. Совсем-совсем никак. Если бы только он не был таким ничтожным жалким трусом, безропотно идущим на поводу у собственных желаний, если бы не наделал столько ошибок… Драко плачет, кусая губы, склонившись над ней, и до боли сжимает в пальцах бесполезную палочку, пока хрупкое тело Грейнджер бьется в медленно затухающих конвульсивных спазмах. «Прости, прости меня, прости… Я не хотел, чтобы всё так вышло, прости…» Его плечи содрогаются, слёзы отчаяния сбегают по лицу и разбиваются о стиснутые кулаки, но он их не замечает. Драко не знает, в каком месте он свернул не туда. Знает только, что уже не может вернуться обратно.

***

Он долгое время не мог взять в толк, как же устроена птичка: что заставляет её двигаться, словно живую? Если это не магия, то что тогда? И как подобное вообще возможно? Шли месяцы, тайна всё сильнее занимала воображение Драко, манила близкой разгадкой, и однажды он не удержался и вскрыл птичку с помощью тонкого ножа и щипцов из набора для зельеварения, но, к своему разочарованию, не нашел внутри неё ничего такого, кроме нескольких шестерен и ржавых пружин. Волшебство улетучилось, оставив в руках Драко горстку бесполезных деталей, из которых он уже не мог ничего сложить заново. Он похоронил разобранную птичку под половицей в беседке и больше ни разу о ней не вспомнил. Большой зал, медное сияние посуды на столах, гогот Гойла над ухом и тыквенная сладость сока во рту. Пятнистая от веснушек рука на плече Грейнджер и вездесущий вопрос: – …Точно? Гермиона, ты выглядишь измученной, Гарри и Рон волнуются. И я тоже. – Точно, Джинни, – Грейнджер растягивает губы в блеклой улыбке. Эта улыбка как фальшивая нота – отдает обманом и поразительна в своей неуместности. Её всю слегка потряхивает, и Драко отводит взгляд, чтобы этого не видеть. В его мыслях впервые за много лет всплывает она – старая игрушка со ржавым механизмом внутри, у которой вот-вот кончится завод. Он моргает, усилием воли отрезая себя от воспоминаний. Драко говорит себе, что это конец. Что больше так продолжаться просто не может, что пора бы уже остановиться. Взять в руки себя, свою жизнь, ситуацию в целом – и забыть. Тоже. Он говорит себе, что Гермиона Грейнджер достаточно из-за него настрадалась, что самое время оставить её в покое, раз и навсегда; что колдовать над ней до тех пор, пока её мозги не сварятся окончательно – не выход. Драко запрещает себе к ней приближаться и с успехом следует собственному запрету почти целый месяц. – Драко, ты так похудел, – тянет Пэнси, пристально всматриваясь в его лицо. Она задумчиво склоняет голову к плечу. – Прямо сам на себя не похож. – Чувак, эти экзамены тебя доконают. Забей, выдохни. Тебе нужно немного расслабиться, – хлопает его по спине Блейз. Драко невесело усмехается: они все понятия не имеют, что ему в действительности нужно. Ни малейшего гребаного понятия, даже близко – нет. Одно прикосновение. Всего одно – и ничего больше. После бесконечно долгих выходных он наконец-то замечает Грейнджер в самом конце коридора, ведущего в западное крыло, и направляется к ней, моментально забывая о том, что делал и куда вообще собирался. Она не одна, и это злит. Драко проходит мимо, не сбавляя шаг, нарочно задевая её плечом на полной скорости. – Смотри куда прешь, грязнокровка, – выплевывает он. Рыжее чудище Уизел дергается, будто его огрели котлом по башке, и бросается вслед за ним, выхватывая из кармана палочку, а Драко уже держит наготове свою. Драко просто нужен повод. – Что ты сейчас сказал, Малфой? Они швыряют друг в друга заклинания до тех пор, пока вокруг не поднимаются паника и шум: после этого ожидаемо прибегает старуха Макгонагалл и растаскивает их в разные стороны Импедиментой. В тот же вечер Драко, по уши заряженный адреналином и ведомый свирепой жаждой, выслеживает Грейнджер во время прогулки вокруг стадиона и вталкивает её под пустую квиддичную трибуну. У него всё болит после поединка с Уизелом, и внутри тоже болит – сильно, – вся эта боль сливается воедино так, что уже не различить, где что. Он втрахивает Грейнджер в землю, зажимая ей рот грязной ладонью, врезаясь бедрами в её зад, едва приспустив на ней джинсы. Её теплый затылок пахнет шампунем и тусклым зимним солнцем, крахмальной чистотой наволочки – и Драко хочет забрать себе этот запах, вываляться в нём с головы до ног, навсегда впитать в кожу, носить его на себе как одежду. Он делает это опять. Пока она – это всё ещё она. Пока в её карих дерзĸих глазах ещё светится ум. «Это в последний раз, клянусь…» Его пальцы намокают от слёз и слюны, Грейнджер всхлипывает и бьется под ним и, наверное, снова зовет на помощь, но Драко уже знает, что никто не придет. Никто никогда не приходит. В какой-то момент он даже начинает всерьез верить, будто опасность миновала и состояние Грейнджер стабилизировалось, но потом ей резко и внезапно становится хуже. На очередном занятии её рука привычно бодро взмывает вверх, но ответ так и не звучит: она забывает, что собиралась сказать всего мгновение назад. И тогда Драко становится по-настоящему страшно. Он неотрывно смотрит на её поникшие плечи, на безвольную спину, обтянутую серым вязаным жилетом, и слышит внутри своей головы металлический скрип пружин и стрекот шестеренок. Хруст сломанного будущего, ĸоторое ниĸогда уже не наступит. В её стройном распорядке дня происходят хаотичные перемены. Внезапные перестановки, пробелы и опоздания. Просто удивительно, до чего слепы профессора и эти олухи из её окружения, а ещё – насколько успешно Грейнджер удается дурачить их всех иллюзией собственной нормальности. Но Драко не какой-то там безмозглый кретин, его так легко не проведешь. Она всё чаще до ночи засиживается в библиотеке, забывшись, потерявшись во времени, почти утратив связь с внешним миром и с самой собой. Драко хорошо знакомо это состояние: от стресса и недосыпа его мозг почти не работает, тело будто собрано на дребезжащих шарнирах – оно движется словно само по себе, на инерции и привычках. К тому времени, как он отыскивает её в читальном зале, там уже ни души: столы опустели, мадам Пинс ушла, погасив весь свет, кроме одного-единственного высокого подсвечника – тот роняет охристое пятно на лицо и кисти Грейнджер; ведет за собой Драко в темноте, точно маяк. Тяжелая сумка с учебниками валяется у её ног: на тканевом боку – растекшийся след от чернил, кожаные ручки замусолились, обтрепались до бахромы. Он останавливается возле её стола, и Грейнджер поднимает пустой рассеянный взгляд. – Что такое, Грейнджер? – в голосе Драко язвительное любопытство и издевка. Он подцепляет пальцами корешок её раскрытого ежедневника, поворачивая его к себе. Десятое января, гласит свежая запись. Значит, уже январь?.. – От учебы голова трещит? Провалы в памяти? – Что ты сказал? – переспрашивает она. Её расширенные зрачки неожиданно впиваются в глаза Драко, и он видит, как там, на самом дне, брезжит робкий свет. Мимолетный проблеск осмысленности. – Повтори, Малфой. – У тебя ещё и со слухом не всё в порядке? Он с шумом захлопывает тонкую книжицу и швыряет её в кучу к остальным. – Как колени? – интересуется буднично, словно бы мимоходом. – Не болят? С лица Грейнджер постепенно сходят все краски. Она медленно, точно в полусне, выбирается из-за своего стола, огибая книжные завалы, и замирает напротив. С полминуты просто стоит и пялится на него, будто оглушенная бладжером. Драко начинает закипать. – Ну давай же, умнейшая ведьма на всём курсе, сложи два и два, – горячится он, ощущая назойливую пульсацию в висках, с трудом заставляя себя сохранять самообладание. – Выскажи свою догадку. Смелее. Пробежавшая по её лицу эмоция. Тень близкого осознания. – Нет, – она лишь слабо качает головой. Прижимает к груди ладони, делая крохотный, нетвердый шаг назад – и это больно. Всякий раз – так больно. Драко хочется схватить её прямо сейчас, сжать что есть силы и не отпускать, не позволять сдвинуться с места больше ни на дюйм. – Дошло, наконец, значит. – Нет… – упрямо твердит Грейнджер, но её голос дрожит и скатывается на полушепот, – это невозможно. – Отчего же? – Драко поднимает бровь. – Ты не мог, – она снова мотает головой, и её кудри рассыпаются, падают за плечи. Драко хочется протянуть руку и дотронуться, убрать непослушный локон ей за ухо. Это всё, что ему нужно прямо сейчас. Невинное, глупое желание, которому он поддавался слишком часто. В глазах Грейнджер вспыхивает непримиримый огонь. – Ты бы так не сделал! Даже ты на такое не способен. Он ухмыляется, широко и неприятно: – О, Грейнджер. Ты понятия не имеешь… – Ты лжешь! – зло выкрикивает она, сотрясаясь всем телом. – У тебя родимое пятно на бедре, – говорит Драко тихо. Чертит пальцами по штанине, показывая на себе. – Вот здесь. Грейнджер останавливается взглядом на том месте, которое он обозначил. Молчит, кажется, целую вечность, пытаясь отдышаться, а потом резко вскидывает подбородок. Слёзы сбегают по её щекам, делают глаза стеклянными в свете свечей. – Сколько? – спрашивает она жестко. Спрашивает, не поднимая взгляда: боится услышать правду. Боится его. – Не знаю, – честно сознается Драко. – Не считал. С октября. – Не приближайся. – Мы это уже проходили, – устало произносит он. Трёт лицо ладонями. – Много раз. Послушай, Грейнджер… Отвращение и страх в её широко распахнутых глазах, расплывшиеся от паники зрачки – это то, что ранит, пожалуй, сильнее всего. Вот теперь-то она, наконец, видит его – по-настоящему. И меньше всего на свете Драко хочется знать, каков он там, внутри ее головы. – Не подходи ко мне больше! – выпаливает Грейнджер, задыхаясь от ужаса, пятясь назад, к темным глухим рядам книжных полок. – Да стой же ты, я не… – Драко безотчетно протягивает руку, делая шаг вслед за ней. Грейнджер бросается прочь с пронзительным криком, от которого на миг закладывает уши, но он догоняет её в два прыжка и ловит, перехватив поперек живота. Вытащить палочку она так и не успевает – Драко и здесь быстрее, – зато вырывается так неистово, что с размаху заезжает макушкой ему в переносицу. Мир перед глазами Драко вспыхивает, сознание тает в белом оглушительном раскате боли. Кожа мгновенно намокает от крови. Он сглатывает жгучую соль, стекающую по горлу, и вслепую сжимает её руки, обрывая сопротивление. Драко знает, что он сильнее. Физически – уж точно. Они с Грейнджер действительно проживали это множество раз, и он всегда выходил победителем из их короткой бесполезной борьбы. Всегда. – Прости меня, – шепчет Драко, мучаясь от застрявшего кома в горле, от нестерпимого жара и давления в груди. – Мне так жаль, – говорит он, судорожно пытаясь стереть свою кровь с лица Грейнджер. – Прости, – ему так плохо и так хорошо одновременно, и этот контраст разрывает его на части. Подчиняет себе, полностью лишает воли. – Клянусь, это в последний раз… – Зачем тебе это? – сквозь слёзы выдавливает Грейнджер, пытаясь скинуть его ладонь со своей шеи и отползти, пока он толчками заполняет её изнутри, снова делая своей. – За что? Почему?.. – Я не знаю. «Я просто не могу остановиться».

***

Всё это кошмарная ошибĸа, думает Драко. Ошибка, из ĸоторой можно выбраться тольĸо наитием. Он сам загнал себя в эту ловушку, и выкарабкаться теперь тоже должен сам – у него просто нет другого выбора. Запутанные коридоры в вечерних сумерках. Бесконечные лестницы, тенистые повороты, колонны и ниши, присыпанные мглой. Иногда Драко кажется, что он бесповоротно заблудился и уже вряд ли отыщет дорогу назад. На часах почти полночь, его внутренний голос подсказывает, что Грейнджер только что покинула гостиную и вот-вот направится в сторону восточного крыла. Драко идет вслед за ней, и завернутая в носовой платок цветная веревочка прожигает карман на его груди. Драко верит, что хотя бы на этот раз он всё сделает правильно.