Солн Шейн Холландер,
Пора набраться смелости и признать, что это не работает. Мы не на одной волне. Никогда не были. Тебе страшно разочаровать их, перестать быть примером для подражания, больше не играть в хоккей. Мне плевать на хоккей, я хочу, чтобы ты видел, что мне плохо, когда я лгу тебе, что всё в порядке. Тебе нужна зона комфорта и контроль над жизнью, потому что ты помешан на правилах, распорядке дней, сезонов и лет, потому что твой мозг устроен иначе. Мне нужно, чтобы мой мозг не показывал мёртвую мать каждую грёбаную ночь и не подкидывал мне картинки несчастных случаев — когда я не предаю тебя, но моя жизнь обрывается трагически, — и чтобы я не хотел этого так сильно.
Я люблю… блядь, не знаю, когда закончу, потратил час на первый абзац и вымарал всю бумагу соплями, но не хватит сил переписать. Мой английский херовый, мой почерк херовый, моя жизнь… Не хочу писать по-русски, это будет не легче — просто в пустоту. Как и всё, что связывало меня с Россией, давно потеряло смысл. И хоккей потерял смысл. Дело не в поражениях, хотя ты не знаешь, что после каждого, блядь, текут слёзы, это началось не сразу, но стало рефлексом, и я иду в душ первым, они думают, потому что злюсь и скоро свалю нахрен. Одиннадцать игр подряд, и я забиваю, но это бессмысленно, команда «Кентавров» по-человечески реально крутая, я не хотел бы играть в другой, но это бессмысленно. И это напоминает мне, что я люблю тебя больше всего, больше жизни — и это бессмысленно.
Я не имею права вывалить на тебя всю эту дичь, сидеть рядом и ждать, пока ты прочтёшь и посмотришь на меня глазами раненого оленёнка, ждать, когда ты заплачешь и будешь уговаривать меня обратиться к кому-нибудь… Я, блядь, хожу, Шейн! Галина, мой русский психотерапевт, правда старается, она добрая и понимающая, просто я не говорю ей даже половины. Рассказываю то, что можно починить, притворяюсь нормальным, вру, что хоккеистам нельзя принимать никаких препаратов, возвращаюсь домой и мечтаю пройтись по мосту. И знаешь, в чём вся хрень, Холландер? Я бы не спрыгнул, я бы не смог покончить с собой, потому что самоубийство матери разрушило всю мою психику, личность, всю жизнь. Я не сделаю этого с тобой собственными руками. Но если сяду в самолёт, который разобьётся… Если бы смог узнать об этом заранее…
Наша ссора — не последняя капля или что-то в этом роде. Ты зациклен на своих переживаниях, и это нормально, твоя тревожность — это нормально, ты не должен жертвовать своим спокойствием и чувством безопасности, становиться несчастным ради меня. Потому что это не сделает меня счастливым, ничто, блядь, не сделает меня счастливым, это было предрешено с двенадцати лет. Я играл в хоккей, чтобы забыть её смерть, я каждый день трахался, чтобы забыть её смерть, я гнался за тобой и превосходил тебя, чтобы переключиться на что-то… кого-то живого. Когда мы встретились в Саскачеване, я влюбился в тебя, потому что ты был как солнце. Shane. Shine. Веснушки. Взгляд. Ты совсем на неё не похож, ты никогда не был нездорово грустным, как бы ни паниковал по пустякам. Ты всегда полон жизни. Ещё пару лет назад я надеялся, что моя, твоя, наша любовь всё исправит. Был счастлив в коттедже. С твоими родителями. С детьми Пайков. Когда мы завели Аню.
Прости. Я прощаю тебя за твой идиотский вопрос, выбрал бы я тебя или хоккей, но ты прости меня за всё, что я испорчу, когда ты это прочтёшь. Или если прочтёшь с опозданием. Я верю, что мысли материальны, Шейн, я верю в Бога, этот крестик — не только дань памяти матери. Потому что она в него верила, а я, похоже, во всём её сын. Я верю, что если буду ждать катастрофы, просить о ней — когда-нибудь она меня найдёт. Я больше всего не хочу расставаться с тобой, но не хочу и нашей жизни, какой она теперь стала. Знаешь, иногда я пью лекарство от импотенции, у меня, сука, не встаёт, если я думаю о матери, даже когда ты рядом. Иногда притворяюсь, что сплю, чтобы ты со мной не разговаривал, но не могу заснуть всю ночь и считаю часы, пока мы не расстанемся. Иногда делаю вид, что я нормальный человек, иду развлекаться с командой, на дачу, в гей-клуб, мне плевать, куда, с кем. Подталкиваю влюблённых слепых идиотов друг к другу, если вижу в них прошлого — нормального — себя. Мне гораздо легче быть… не в своей жизни.
Конечно, я полечу на эту грёбаную игру. Я люблю тебя. Мы не всегда получаем то, чего хотим, так что со мной ничего не случится. Может, женюсь на тебе и заведу с тобой ребёнка. У него обязательно будут твои гены: моя наследственность отвратительна. Завершу карьеру, когда колени начнут разваливаться, найду новое хобби, получу канадское гражданство и научу пайкодетей ругаться по-русски. Я сделаю тебе предложение на озере, при свечах, потому что ты всё ещё моё солнышко, Шейн. Всегда был и останешься. Видишь, этот абзац получился почти адекватным? Я пью водку, много, чтобы думать только о тебе. Буду трахать тебя, пока смогу оставаться на плаву, твои родители будут любить меня, пока ничего не узнают.
Тебе не надо читать это, ладно? Не находи, никогда. Только если я умру. Я хочу дать тебе заботу и счастье и не вижу другого смысла жить. Прости, что ничего тебе не говорю, что не могу вылечиться и чувствовать себя любимым. Что мечтаю с ней встретиться.
Твой. Прости.
Блядь Я НЕ… ГУ… ЛЬШЕ… луйс… УСТИ МЕН…
***
Мысли материальны? Самолёт «Кентавров» совершил аварийную посадку, все, кто был на борту, уцелели и отделались сильным страхом. Только Илья Розанов серьёзно пострадал и уже две недели лежал в коме. Он не умирал, просто… врачи исследовали реакции организма. Провели непростую операцию на мозге. Теперь оставалось ждать. Ждать и надеяться.
Шейн нашёл письмо в доме, когда ненадолго вернулся в Оттаву, к родителям. Оно лежало в ящике стола, смятое и покрытое тёмными пятнами. Последние слова — это был крик души? — расплывались, но всё равно оставались предельно ясны. Шейн заплакал, прочитав вторую строчку, а когда дошёл до конца и отбросил письмо трясущимися руками — рыдал, кусая пальцы, чтобы не закричать. Сжался на диване (Илья советовался с ним, какой стоит купить), уткнулся лицом в подушку (Илья усеял ими спальню и гостиную ради него) и задыхался от горя. Это казалось ещё хуже, чем кома и туманные сроки пробуждения.
Илья всё это время умирал внутри. И хотел умереть по-настоящему.
Шейн готов был на всё. Купить кольцо и сделать предложение, как только тот очнётся. Поговорить с Фарой и опубликовать пост, который расставит все точки над «и», — и пусть весь мир наконец узнает об их отношениях. Бросить хоккей, если нужно. Нет, бросить без всяких условий, потому что нет ничего важнее Ильи, что он, идиот, понял так поздно. Но что из этого принесёт тому хоть немного облегчения и придаст сил? Не притворно, а по-настоящему?
Он не мог дать Илье единственной вещи, о которой тот просил, — отпустить. Да, он был эгоистом. Если потребуется бороться за жизнь Ильи с его собственным мозгом — Шейн справится. Если докатится до низких способов удержать Илью рядом, пообещает уйти следом, вдруг что, — наплевать. Когда тот проснётся, Шейн сделает что угодно, и, может, ему тоже понадобится психотерапевт, а Илье — лекарства и обстоятельное лечение, но ничего не потеряно, пока родное сердце не остановилось. Пока Илья так его любит, что цепляется за это всем своим существом. И живёт. Дышит.
Шейн вернулся в Тампу и добрался до больницы на рассвете. Медсестра заверила, что ничего не изменилось, Илье не стало хуже, едва увидела убитое выражение его опухших глаз. Он кивнул, ничего не сказав. Неважно, что та подумает, догадается ли, поделится ли с кем-нибудь.
Солнце упрямо пробивалось сквозь опущенные жалюзи. Один луч тронул безвольную руку Ильи, и Шейн взял ту в свою. По бледной ладони и чёрному экрану медленно тянулась непрерывная линия жизни.
— Отпусти его, — прошептал Шейн в пустоту и зажмурился, чтобы опять не заплакать. Казалось, что Илья сразу же это почувствует. — Я позабочусь о нём, хорошо?
Ему никто не ответил. Пальцы не шевельнулись, глаза не приоткрылись, не произошло никакого чуда. Но Шейн впервые за все эти чудовищные дни слабо улыбнулся.
Он должен был научиться делать это за двоих, пока Илья спит.
