У сестры

После того, как Чуя выговорился и признался хоть и сквозь «ненависть», но с искренними эмоциями, они с Коё молча посмотрели друг на друга. Атмосфера была тяжёлой и одновременно освобождающей. Чуя без лишних слов схватил ещё одну бутылку вина, открыл её, и они допили её почти на одном дыхании — как будто таким образом пытались смыть напряжение и придать ночи завершённость. За это время Чуя успел выкурить почти целую пачку сигарет, оставляя тонкий дым и горький запах в комнате. Его пальцы дрожали чуть больше обычного, глаза блестели от вина и усталости, но решимость была на лице заметна. Он взял телефон, набрал знакомый номер и с едва скрываемым облегчением сказал сам себе: — Пора… пусть заберёт меня. И как только Осаму ответил на звонок, Чуя тихо выдохнул, позволяя себе довериться тому, кому давно уже не мог противиться, и ожидал, что скоро он окажется в тех руках, которые давно стали для него безопасными и родными.Чуя, с трудом удерживая телефон в дрожащей руке и перебивая кашлем из-за сигаретного дыма, сказал Осаму тихим, немного хриплым голосом: — Слушай… я слишком пьяный, чтобы идти сам. Просто… приходи и забери меня. Я буду ждать. Он быстро продиктовал адрес — место, где его ждал тёплый уголок и свобода быть собой. Дазаю этот адрес не был известен, но, как всегда, он не стал спорить. С коротким «Понял» он завёл машину и поехал, не задавая лишних вопросов, доверяя Чуе полностью. Коё, наблюдая за братом, чувствовала странное облегчение. Её улыбка была тихой и искренней. Она знала, что у Чуи есть кто-то, кто действительно заботится о нём, кто делает его жизнь легче, тёплее и спокойнее. Она видела, как его плечи расслабились, как в глазах появилась редкая лёгкость, и это радовало её. Внутри она думала: наконец-то ему хорошо, наконец-то он в руках того, кто действительно его понимает и поддерживает.Когда они встретились на кухне, оба поздоровались с явной наигранностью, словно играли сцены из чужой жизни. Коё слегка кивнула, сдерживая улыбку, и сказала ровно: — Привет. Осаму ответил коротким, почти формальным кивком, голос его был ровный, почти холодный: — Привет. Оба улыбались, но улыбка была натянутой, без настоящего тепла, больше как маска, которую носят из вежливости. Чуя наблюдал за этим с лёгкой усмешкой, понимая, что за этой внешней прохладой скрывается привычное, тихое согласие: они все знают, кто здесь на самом деле нужен друг другу, даже если лицемерно играют в «обычные приветствия».Чуя наконец поднялся со стола, пошатываясь от вина и усталости, но с решимостью в движениях. Он сделал шаг к Осаму и, не думая о наигранных приветствиях и холодных улыбках, уткнулся лицом в его плечо, полностью позволяя себе быть уязвимым. Осаму мгновенно обнял его в ответ, крепко, уверенно, будто говоря без слов: «Я здесь. Всё в порядке». Их объятие было тихим и настоящим, единственным местом, где не нужно было скрывать чувства, притворяться или отказываться от себя. Озаки стояла рядом, наблюдая за этим. Внутри неё всё сжималось: она понимала, что это выбор брата, его личное счастье, но в то же время для неё Осаму оставался предателем мафии, человеком, который стоял по другую сторону. Она молчала, сдерживая эмоции, просто принимая тот факт, что Чуя нашёл кого-то, ради кого готов снять броню, даже если этот кто-то — враг с её точки зрения. И в этом тихом согласии, хоть и с горечью, она позволила себе быть лишь наблюдателем.Брюнет медленно провёл рукой по рыжим волосам Чуи, аккуратно, почти ласково, словно проверяя, что тот рядом, что всё в порядке. Затем, не отрывая взгляда от своего партнёра, он повернулся к Озаки. — Наверняка ты всё уже знаешь, — сказал он спокойно, ровно, но с лёгкой серьезностью в голосе. — Всё это лучше оставить в секрете. Для всех.Дама медленно выпрямилась, её взгляд стал холодным и острым, как клинок. Она смотрела прямо на Осаму — без истерик, без лишних слов, но так, что смысл был предельно ясен. — Если я узнаю, — сказала она тихо, почти спокойно, — что ты хоть чем‑то обидел моего брата… Она сделала короткую паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Я разорву тебя на куски. В её голосе не было угрозы — только обещание. Не мафиозное, не политическое, а сугубо личное. Осаму мог быть кем угодно — бывшим мафиози, предателем, опасным человеком, — но перед ней он сейчас был лишь тем, кто держал в руках сердце Чуи. Чуя даже не поднял головы, всё ещё прижимаясь к Осаму, но в этом жесте было ясно: он слышал. И странным образом был спокоен — потому что знал, что они оба уже сделали свой выбор.Дазай тихо усмехнулся, уголки губ приподнялись, и он наклонился к Чуе, нежно поцеловав его в макушку. Этот простой жест был полон теплоты и заботы, без лишних слов — всё, что нужно, было сказано этим прикосновением. Затем он аккуратно закинул Чую себе на плечо, словно хрупкое, но такое дорогое ему сокровище, и уверенно направился к выходу. Его шаги были лёгкими, уверенными, будто весь мир за пределами квартиры не мог тронуть их маленькое счастье. Коё осталась позади, руки скрещены на груди, взгляд устремлён на уходящую пару. Внутри неё была тревога и напряжение, но больше — тихая надежда. Она надеялась, что брату сейчас хорошо, что он в безопасности, что эти отношения принесут ему то счастье, которого он заслуживает. И даже если для неё Осаму оставался загадкой и «предателем мафии», в этот момент всё, что имело значение — это улыбка на лице Чуи и лёгкость в его шагах, когда он исчезал за дверью.Пока Осаму нес Чуи на плечах, улица была тиха, только лёгкий шум города и собственные шаги нарушали ночную тишину. Чуя, с похмельным блеском в глазах и лёгким румянцем на щеках, вдруг начал шептать что‑то на ухо Осаму. Сначала это были невинные шутки, но быстро переходили в более дерзкие и пошлые намёки, вызывая у Осаму лёгкую усмешку и тихое покачивание головы. — Слушай, — начал Чуя, почти шепотом, — если ты так будешь меня носить, я могу… Он замялся, слегка прикусив губу, но продолжил с хитрой усмешкой: — …не удержаться и устроить тебе неприятности прямо здесь, на улице. Осаму лишь тихо фыркнул, слегка сжав его на плече, но глаза его блестели весёлой терпимостью. Чуя наслаждался моментом, играя словами, шепча на ухо и чувствуя, что даже в пьяном состоянии может дразнить того, кого любит. Это была их особая интимная игра, тихая, смелая и только для них двоих.Когда они наконец вошли в квартиру, закрыв за собой дверь, напряжение, накопившееся за весь вечер, вырвалось наружу. Чуя соскользнул с плеч Осаму, едва успев переступить порог, и они почти сразу же слились в страстном поцелуе. Поцелуй был жадным, нетерпеливым, как будто весь путь до дома был лишь разогревом. Руки путались, хватались за плечи, за талию, за волосы; пальцы спешили раскрывать знакомые изгибы. Ветер от открытой двери развевал волосы, а рядом стоявшие вещи почти моментально начали падать или сдвигаться, ведь им было всё равно — квартира уже превратилась в их личное поле страсти. Каждое движение было одновременно спонтанным и уверенным: Осаму осторожно, но настойчиво обнимал Чую, а Чуя отвечал тем же, полностью отдаваясь моменту. Вся квартира наполнилась тихим шумом дыхания, мягким стуком мебели и шепотом имён, которые теперь принадлежали только им. Все мысли о мире за стенами исчезли — остались только они и мгновение, которое взорвалось страстью и долгожданной близостью.Эта ночь была по-настоящему интимной, такой, что каждая секунда казалась вечностью. Они отдались друг другу полностью, без спешки, без оглядки на мир за стенами. Стены квартиры дрожали от их страсти: стоны Чуи и Осаму эхом разносились по всей квартире, перемежаясь с дыханием, смешанным со смехом и шепотом имён. Соседи уже давно начали стучать в двери и стены, пытаясь остановить этот шум, но пара была полностью погружена друг в друга. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох усиливал наслаждение, превращая квартиру в их личный мир, где не существовало ничего, кроме них двоих. Они теряли счёт времени, одежды, рассудка — только удовольствие, близость и чувство, что всё, что происходит, создано только для них. Эта ночь стала символом их связи: необузданной, страстной и настоящей, такой, что никто и ничто не могло её нарушить.