Предать огню

От паров хлорки першит в горле и режет в глазах, но ты терпишь.  И трешь, трешь, трешь, щедро смачивая рыжую посудную губку едким раствором. Это все равно куда лучше вони застарелой крови и немытых человеческих тел.   Твои колени и поясница ноют от стояния на четвереньках. Ты провел в этом положении уже четыре часа, отскребая дом до полной стерильности. Благо, хлорки было много - в самом начале светопреставления ты обнаружил в кладовой солидный запас этого добра. На целый школьный бассейн хватило бы. Наверное. Обои в зале не выдерживают твоего напора и скатываются по стене уродливыми бурыми комками, обнажая серый бетон. Ты пытаешься смахнуть их рукой, но только ухудшаешь ситуацию.  Будь что будет. Ты сделал здесь все, что мог. Стаскивая резиновые перчатки, ты выпрямляешься во весь рост. Губка плюхается в пластмассовый таз на полу, обдав хлоркой штанины твоих джинс, ковер и обивку дивана. Скоро и они порыжеют. Из коридора доносится плеск и шорох. Ты идешь на звук, чтобы пронаблюдать за чужой работой.  Иностранец не поднимает головы при твоем появлении, продолжая скоблить пол. Он в этом преуспел – от страшного пятна остался еле видный контур на древесине. Старательный. *** Он был одним из первых, кого ты впустил в свой дом. С диким видом мычащего сквозь зашитые губы, избитого и несчастного. Ты, конечно, сразу хотел пристрелить его, но по всем признакам он оказался чист. И ты отцепился от него, а он, в свою очередь, перестал тебя бояться.  Парень оказался не местным, только разобраться, как он сюда попал, у тебя так и не получилось - помешал языковой барьер. Потом солнце сделалось еще жарче, новости по телевизору абсурднее, а визиты всяких опасных уродов – чаще. Ты плохо помнишь события тех дней, однако проблем навалилось так много, что тебе было совсем не до иностранца.  Охотник, слепец, придурок-торчок, улыбчивый мужик, невротичка-кассирша, тощий пьяница, та рыжая, соседская дочка… Все они покинули дом по разным причинам. Кого забрали спецы из КЧС, кто ушел сам, кому помог уйти уже ты. Ты запретил себе чувствовать за это вину.  Ты стал параноить, придираться, реже впускать и тщательнее проверять постояльцев. Некоторое время тебе действительно удалось держаться без лишних смертей. Ну а затем люди просто перестали приходить. Видимо, новости о прорванном оцеплении оказались правдой. Ты понял, чем это пахнет. Вас осталось трое: ты, бедняга-пожарный и все тот же иностранец. Пожарному было все равно. А вот парень из кладовки… Ты всегда был плох со словами, а сейчас тем более. Да и нет способа как-то сгладить новость о невозможности вернуться домой.   Дни и ночи в опустевшем доме тянулись ужасно медленно, словно в сутках прибавилось часов. Ты по-прежнему соблюдал все правила безопасности, пусть уже и не видел в них никакой необходимости. Вы экономили еду, хотя из-за жары есть никому особо не хотелось, а пожарный отказывался от пищи вовсе. Слушая его хрипы через стенку, ты размышлял о том, сколько ему еще осталось. Сколько вам еще осталось. Телевизор теперь шипел серым экраном, а радио изредка ловило сигнал какой-то радиостанции далеко на севере, настолько изжеванный помехами, что услышать что-то конкретное было просто невозможно. Ты все равно оставлял включенными оба прибора, лишь бы был хоть какой-нибудь фоновый шум. Иностранец стал выбираться из кладовки, хотя все еще возвращался туда для сна. Он где-то раздобыл карандаши вместе с кипой пожелтевших листов и занимал себя рисованием. Иногда он писал там что-то - ты подсмотрел исподтишка, и, конечно ничего не разобрал в вязи непонятных символов. Пару раз он приходил с листами и к тебе, видимо, в отчаянной попытке хоть как-то пообщаться, но терпел неудачу. Тебе было его жаль. Карандаши потихоньку затуплялись, а бумага заканчивалась. Ты видел, как он крутится возле книжных полок под радио. Они манили его. Не представляя, о чем они, парень все равно жаждал их прочесть. Тебя самого не заинтересовало бы это барахло, однако ты мог понять это, а он нет. У тебя было преимущество. И - тебе было его жаль. В ту ночь ты привел его на кухню и положил на стол небольшую книжечку со смешными зверятами на обложке. Это была азбука. Ее когда-то подарила тебе твоя бабушка. Учить оказалось легко. Не потому, что ты был хорошим учителем - просто парень хватал на лету. Наверное, был отличником в школе. Гордились ли им его родители? Ты вот гордился. Или как еще можно описать то чувство, которое ты испытал, когда иностранец вывел на бумаге свое первое слово кривыми, но известными тебе буквами. После того, как вы расходились, даже телевизор с радио не могли перекрыть тишину. А в тишине кашель пожарного звучал просто душераздирающе. Ты стал плохо спать. Тебе снились кошмары. Ты не запоминал их, но они оставляли после себя странные ощущения, словно ты что-то упускал. Они забрали у тебя последние капли покоя. Однажды ты проснулся, и, следуя какому-то порыву, спустился в подвал. Словно сомнамбула, ты прошел до дальней стены и опустился на колени. Твои руки будто бы сами зарылись во влажную землю, и тогда ты понял, что тебе нужно делать. Ты копал. Не зная, зачем, не зная, почему. Ты уходил туда в начале ночи и возвращался к рассвету. Иностранец, с которым ты продолжал возиться, был обеспокоен твоей внезапной занятостью, но ты уверял его, что все в порядке. Отчего-то ты сам ощущал эту уверенность. Ты припомнил, что в начале апокалипсиса к тебе приходил один странный человек - страннее, чем остальные. Он говорил что-то о будущем, и делал это так, словно точно знает, что случится. Теперь ты понимал его. Ты видел, что ответ близок. И вчера ты нашел его. Холодную бездну, беспроглядную темноту, раскрывшую свой бесформенный рот прямо у твоих ног. Глядя в нее, ты не чувствовал страха. Его вообще не было. Он уступил место благоговению. Трепету. Радостному предвкушению. Ты поднялся из подвала новым человеком. Тебя ждали - иностранец сидел в зале рядом с недвижимым телом пожарного. Тебя совсем не удивила его смерть. Ты уже знал. Тогда парень спросил тебя: «Что мы будем делать?» Он почувствовал, что ты уже другой. И принял это. Ты ответил ему: «Нам нужно привести это место в порядок». *** — Закончил? Иностранец молча поднимается с колен, окидывает взглядом результат своих трудов. Кивает. — Ты? — Да. Пойдем, - ты легонько тянешь его за футболку и показываешь в сторону входной двери, - Пора вынести мусор. Он чуть хмурится и снова кивает: — Хорошо. Возле двери, на старой простыне, вы собрали все, что ты счел ненужным. То, что годами складировали твои родители. То, что оставили после себя твои постояльцы. Рядом с кучей - покрывало, скрученное в длинный сверток. Последнее пристанище пожарного. Закинув на плечо ремень своей двустволки, ты берешься за один конец простыни с хламом. Иностранец берется за второй. Ты на ощупь нашариваешь замок, открываешь дверь и шагаешь спиной вперед. Боже… На улице пахнет гниением и дымом пожаров, но воздух здесь все равно намного прохладнее, чем внутри дома. Раскаленная земля за ночь остыла так, что тебе даже становится зябко. Иностранец тоже ежится, осматриваясь по сторонам. Да, пустынно и печально. Но прохладно. Пока прохладно. Вам нужно торопиться. Скоро начнет светать. Вы выносите простыню в центр заднего двора и укладываете на землю. Пока вы это делаете, под ногами хрустит уголь - ты не раз пренебрегал запретом КЧС. Все равно у тебя не было извести. Тело все еще ждет вас на пороге. Ты нагибаешься, чтобы схватить край покрывала, но отдергиваешь руку. Иностранец застывает, вопросительно глядя на тебя. — Стой, - говоришь ты, - Я сейчас. Ты шагаешь назад и ныряешь в темноту кладовки. Свет тебе не нужен, ты и так знаешь, куда тянуться. С коробкой под мышкой и ружьем на плече тащить тело неудобно, но ты справляешься. Парню тоже, кажется, больше проблем доставляет канистра с бензином. Неудивительно. От пожарного остались одни кожа да кости. Он опустился на пепелище со скорбным шлепком. Забрав у иностранца бензин, ты выливаешь все. Затем, чиркнув спичкой, отправляешь ее в полет. Огонь расцветает мгновенно, обволакивая вас светом и жаром. Вот и все. …Нет. Не все. Ты все еще держишь в руках коробку из кладовки. Одновременно и ненавидишь ее, и не можешь найти в себе сил с ней расстаться. Как будто после этого пути обратно уже не будет.  Вот только нужен ли он тебе, этот путь обратно? Что-то надламывается в тебе, когда ты все-таки бросаешь ее в огонь. Тебе стыдно, но ты закрываешь глаза. Не можешь себе позволить увидеть то, что было внутри.  Ты держишься так, пока тебя не прерывают мягким похлопыванием по плечу. — Оно конец, - произносит парень, сочувственно глядя на тебя.  Ты благодарно киваешь, отворачиваясь в сторону. Да. Все действительно позади. Теперь он кажется тебе даже красивым, этот город, скрытый пыльной дымкой новорожденного дня. Остовы панелек, опустевшие халупы, посеревшие от пепла коттеджи с темными провалами выбитых окон... Они молчат. Только отдается недалеким эхом треск пламени погребального костра. Никогда раньше ты не чувствовал связи с этим местом, не чувствуешь и сейчас. Но эта тишина не-родного города действует умиротворяюще. Вес существования враз опускается на тебя; давит на плечи ремнем ружья, душит воротником грязного свитера, облепляет ноги грубой джинсой.  Стой. Прекрати. Так не должно быть. Ты хватаешься за ниточку - буквально, она торчит из твоей манжеты и послушно бежит за держащими ее пальцами, оставляя за собой ряды синих петель. Вопреки здравому смыслу, ты не останавливаешься, а напротив, тянешь дальше, дальше, дальше… Иностранец неожиданно фыркает. — Почему? - смешно морща нос, спрашивает он. Ты смотришь на него и сам невольно ухмыляешься. — Не знаю, - просто отвечаешь ты. — Глупый, - наставительно протягивает парень, цокнув языком. — Да. Глупый, - ты не споришь, - Ладно, пойдем обратно в дом. Костер еще долго гореть будет. Вы собрались вовремя - оглядываясь в последний раз, ты замечаешь на горизонте багровый край воспаленного светила. Сейчас беспомощное и жалкое, через считанные минуты оно превратится в безжалостного убийцу. Прощай. Ты закрываешь дверь и вешаешь цепочку. Ну. А теперь что? Иностранец молча мнется где-то на периферии зрения. Чешется повыше локтя, шмыгает носом. Ты машинально повторяешь. Как же вы оба воняете. М-да. Все убрали, а про себя забыли. Это смешно. Нет, правда, очень смешно. Потому что ты действительно забыл. Вода-то у тебя есть. Ты и хлорку ей разводил, и пил ее… А помыться забыл. Обхохочешься! — Жди тут, - бросаешь через плечо и решительно шагаешь в ванную. Глядишь на воду, текущую из-под крана. Трогаешь. Горячая. У тебя невольно вырывается дурацкий смешок. Вот это да! Конец света, а такие удобства! Видимо, еще есть псих, делающий свою работу. Или даже несколько - газ и электричество ведь тоже никуда не делись. Что ж, спасибо им. Теплый душ ласково смывает с тебя застарелый пот и грязь. Зажмурив глаза, ты подставляешь лицо навстречу и сглатываешь то, что натекает в рот. Не потому, что хочешь пить, а потому, что можешь. Где-то тут есть банная мочалка. А здесь - брусок старого мыла. О, и шампунь тоже нашелся. Ты методично вспениваешься и намыливаешься. И трешь, трешь, трешь… Катышки на тебе появляются такие же, как на обоях. Растертому до красноты, скрипяще чистому и овеянному мыльной отдушкой тебе очень не хочется снова натягивать на себя грязное белье, но вариантов нет. Ком из свитера с джинсами ты малодушно заталкиваешь под ванну. Момент истины настает, когда ты протираешь запотевшее зеркало. Включать машинку для бритья всегда было немного волнительно. *** Ты выходишь спустя некоторое время. Иностранец вскидывается и замирает, удивленно округлив глаза. Он недоверчиво осматривает тебя с головы до ног, словно видя впервые. Ты смотришь в ответ и неловко касаешься своей бритой макушки. Ну да. Ты же теперь на человека похож. Но довольно с вас гляделок. — Твоя очередь, - говоришь ты, указывая нужное направление театральным (как тебе кажется) жестом. Дважды повторять не приходится - в спешке парень чуть не сбивает тебя с ног. Вот и хорошо. Под шелест воды ты шлепаешь на кухню. После ваших усилий она девственно чиста, разве что линолеум немного липнет к ногам. Но это мелочи. Тебя интересует лишь одна полка в шкафу рядом с посудным. Здесь ты хранишь свои запасы на черный день. Мука, какие-то крупы, сухари, пачка поломанных спагетти, кофе, лапша быстрого приготовления… Пыльная жестянка консервированных ананасов. Подумав, ты достаешь последние три. Кофе еле слышно шуршит, когда ты наклоняешь банку. Хороший, молотый. Пахнет уже не так ярко, как свежий, хотя, какая тебе разница? Ты весь последний год своей жизни полоскался растворимой мерзостью со вкусом жженой резины просто потому, что его не нужно варить. А сегодня тебе хочется попробовать. Выходит туговато. Тебе отчего-то становится сложно вспомнить порядок действий, количество того и другого, температуру огня… На долгие минуты ты застываешь у включенной конфорки с отсутствующим видом, но опозориться не успеваешь. Свежевымытый иностранец отбирает у тебя турку и решительно оттесняет тебя от плиты. Ты не споришь. В то время как он довольно ловко разделывается с кофе, ты завариваешь лапшу и вскрываешь жестянку с ананасами. Когда парень поворачивается с двумя дымящимися кружками, ты уже ждешь его за столом. Ваше застолье выглядит в лучшем случае убого, однако ни ты, ни парень не возражаете. Даже напротив, ты ешь с аппетитом и даже чувствуешь вкус. А что самое удивительное - он тебе нравится. Впервые за очень долгое время. Глотаешь обжигающий кофе. Хорошо получилось. Намного лучше, чем сделал бы ты. Делая еще глоток, бросаешь взгляд на иностранца. Он наконец сбрил жидковатую щетину, которой оброс за время своего пребывания здесь, и в результате выглядел гораздо моложе, чем тебе казалось изначально. Наверное, вы вообще ровесники. Ты ничего про него не знаешь, осознаешь ты. Ни-че-го. «И не узнаешь», - грубо осаживаешь сам себя. Поздновато спохватился. С этим вообще лучше заканчивать. Ты залпом осушаешь свою кружку и громко ставишь ее на стол. — Что? - парень смотрит на тебя, на всякий случай тоже отставляя напиток в сторону. — Нужно отдохнуть, - объясняешь ты, избегая глядеть на него, - Я… Пойду. До вечера. Ты разворачиваешься и уходишь. Ответа так и не следует. **** В спальне становится все жарче. Ты потеешь и ворочаешься, не в силах уснуть, как планировал. И дело здесь совсем не в крепком кофе, ты еще полмесяца назад перестал получать от него бодрость. С каждым толчком сердца по всему твоему телу нарастающими волнами расходится неприятное оцепенение. Необъяснимое. Ты не знаешь его причины. А может, ты просто боишься? Нет. Ты уже все решил. Тогда отчего это ты так разволновался? Ты? Быть такого не может. Эта ерунда - точно что-то непроизвольное. Вроде судорог. Ну-ну. Неужели отрицание тебе помогает? Или ты уверен, что у всех так? До других тебе дела нет. Но тебе - да, помогает. Помогало. У тебя вообще жизненное кредо - заткнуться и не отсвечивать. И это, по-твоему, была жизнь? Это уже неважно. Уже ничего не важно. Но ведь ты так не думаешь на самом деле. Заткнись. Твое горло сдавливает невидимым стальным обручем. Тебе что, мало было всего этого спектакля? Всей этой сентиментально-ритуальной мишуры? Для чьих глаз все это было устроено? Ты же знаешь. Ты давишься воздухом. Он теплый и противный. Не знаю! Но все еще сделаешь то, что задумал? Да! Тогда, раз уже ничего не важно, хотя бы себе признайся. Да в чем же?! Теперь тебя действительно колотит. В том, что наслаждался каждой минутой этого дурацкого представления. Ты рывком поднимаешься с постели и почти выбегаешь в коридор. **** В спальне все так же мучительно жарко. Но - теперь ты не один. Иностранец сидит на некотором отдалении. Он почти не двигается, стараясь не смотреть в твою сторону. Его явно нервирует твой вид, как и тот факт, что ты выдернул его из кладовки насильно. И спросить тебя о причине он не может. А ты молчишь. И пялишься куда-то сквозь него, пока внутри тебя происходит что-то непоправимое. Дрожь никуда не делась, став только крупнее. Оцепенение вытянулось на долгие километры, обвило своим скользким телом твой желудок. Тебе… Тебе совсем нечем дышать. Ты издаешь неожиданно громкий звук, пытаясь вдохнуть, и все-таки привлекаешь взгляд иностранца. Он напуган, видишь ты сквозь стремительно застилающую глаза пелену. А в следующий момент тебя спазмом сгибает пополам. Ты хватаешь ртом воздух, но его все нет и нет. Зато обжигающе горячих, унизительных слез - полно. Ты заливаешь ими свои щеки, кропишь колени и простыню. Давно уже не маленький мальчик, ты плачешь навзрыд. Плачешь и не можешь остановиться, будто копил эту соленую воду всю свою жизнь. Ты ничего вокруг не видишь. Только слышишь шорох ткани о ткань, и чувствуешь нерешительное касание влажной ладони. Она лежит на твоей трясущейся спине некоторое время, словно чего-то ожидая, а затем принимается гладить твои плечи и голову. Дергано и слабо, но гладить. — Я… Ты… - начинает он, сбивается и замолкает. Ты захлебываешься очередным всхлипом. — Чумад, чумад, - с переходом на родной язык его голос становится увереннее и глубже, - Ар ит’иро… Тебя утешают. — …Эс к’велапфери дарсулда, к’велапфери дарсулда… И слезы действительно постепенно перестают литься. Ты уже можешь разогнуться и посмотреть на иностранца сквозь щелку в пальцах. — Дамшвидди? Все? - спрашивает он. В его усталых, грустных глазах читается понимание. Ты хлюпаешь, вытирая сопли. И смотришь на него. Теперь - по-настоящему. Столько раз ты вглядывался в это лицо, стараясь вычислить признаки Гостя, но так и не видел в нем него. Тебе этого просто не было нужно. В резком изломе бровей и страшной гримасе отражалась боль, а не угроза, как тебе казалось. И из странной одежды, сутулости и привычки занимать поменьше места складывался живой и разумный человек, а вовсе не пустое чудовище, пожелавшее им показаться. Ты… Ты так виноват перед ними… Перед ним. Невыносимый стыд касается твоих воспаленных век лучами радиоактивного солнца. Потому что все время Гостем в этом доме был именно ты. Накрытый волной новых рыданий, ты без предупреждения ныряешь головой ему в грудь и стискиваешь руками. Иностранец рефлекторно вскрикивает, пытается отодвинуть, оттолкнуть, но ты держишь крепко, не отпускаешь. Он все пытается и пытается, пока не обмякает в твоей хватке. А потом и его грудная клетка сотрясается в плаче. Иностранец вцепляется в тебя с такой же силой, если не сильнее, роняя капли слез на твою бритую макушку. Он делает это почти беззвучно, ты же ревешь, как раненый зверь. Совершенно разные во всем, сейчас вы разделяете одно и то же чувство. Как будто научились понимать друг друга без слов. Или, скорее, это был язык иной природы. Ты жадно втягиваешь в себя человеческий запах и тепло, размазывая по его футболке слезы и слюну. Он, кажется, делает то же самое, впечатав в тебя угол своей челюсти. Под твоей щекой - его шея. В тугой от тока крови яремной вене бешено колотится пульс. Ты возбужден. Странно снова это ощущать. С той рыжей у тебя тогда ничего не получилось, - да и не смогло бы - а теперь организм вспомнил, как это делается. Так что да, болезненный стояк стал для тебя сюрпризом. Но в подобной ситуации оказываешься не ты один. Коснуться горячей шеи уже губами кажется естественным. Высунуть язык и попробовать его на вкус - правильным. Ты смакуешь незнакомые оттенки горечи и соли, чертя влажную дорожку от кадыка до уха. Ощупываешь границу между колючими после бритвы волосками и нежной замшей мочки. Кончиком языка цепляешь тонкое колечко серьги, обводишь по контуру раковину… Он хрипит и жмется, безнадежно толкаясь бедрами в воздух. Его обкусанные ногти царапают тебе щеки, грубо и настойчиво тянут дальше, к раскрытым губам в окружении малиновых пятен шрамов. Ты мешкаешь, прежде чем поцеловать его податливый рот, но трение его щетины о твою перестает беспокоить тебя уже спустя какую-то секунду. Тебя больше занимает знакомство ваших языков. И бесцеремонная рука, прямо за стояк притянувшая тебя ближе. Ты суматошно выпутываешься из промокших трусов и накидываешься на штаны иностранца, практически сдирая их. Плотная ткань неохотно отлипает от широких ляжек, и его набухший член гулко шлепается на мягкий волосатый живот. При виде его наготы ты снова замираешь, но реакция тела пересиливает ненужную в конце света мораль. И, пусть с нотой смущения, ты признаешь, что эта почти женская округлость его фигуры тебя заводит. Вернувшись к его губам, ты постепенно передаешь инициативу иностранцу. Это удается тебе на удивление легко. Ты позволяешь ему уложить себя на постель, с чувством сжимая его мягкие места и отрешенно думая, что в ему не впервой это делать. Но тебе совсем не гадко от этого. Тебе хорошо. Он тоже трогает тебя - находит такие точки, о которых ты и не подозревал раньше - и ты плавишься. Иностранец большой и тяжелый, превосходящий тебя физически, и тебе от этого жарко внизу. Он вздыхает и трется о тебя, пачкая живот и ноги смазкой. Ты и сам течешь, все плотнее прижимаясь к нему и ища контакта. В один момент, когда пространства между вами не остается, ты очередным рывком проскальзываешь в него. И это прекрасно. Он раскидывает ноги пошире и выгибает спину, чтобы тебе было удобнее его трахать. Ты хватаешь его талию, бока, мнешь пухлый зад и скулишь от удовольствия, вдалбливаясь в горячее нутро. Он стонет на твоем твердом члене, то трогая себя, то припадая к твоей шее. Вы оба что-то лепечете, каждый на своем, но эти слова уже давно ничего не значат. Ты кончаешь первым, судорожно излившись глубоко в парня. Он следует, в последний момент закрываясь рукой и падая на кровать рядом с тобой. Ты вытираешься одеялом. Ты полностью опустошен. Теперь вам нужно отдохнуть. Это ваше последнее утро. *** Вечером ты покажешь ему то, что нашел в подвале.