Цвет пепла

***

      Крик был не просто звуком. Он был ледорубом, вонзившимся в ледяную корку ночи и расколовшим её на тысячи звонких осколков. Он не стихал, а пульсировал — дикий, животный, лишённый смысла, кроме одного: невыносимого страха. Он вывел Гарри и Драко из их личного противостояния, как удар электрическим током. На секунду они замерли, их взгляды, ещё полные отражённой ярости друг на друга, теперь слились в одном вопросе, одном инстинкте.       Бежать. Туда.       Они сорвались с места почти одновременно, без слов, забыв о мосте, о ветре, о своих только что выкрикнутых обвинениях. Лестницы под ногами сливались в тёмную спираль, коридоры мелькали, как в кошмаре. Крик вёл их, становясь то громче, то тише, но никогда не прекращаясь, как сирена, привязанная к нервам. Он привёл их не к главным дверям, а к боковому выходу у теплиц — тяжёлой дубовой двери, которую кто-то уже распахнул настежь. Порыв ледяного воздуха ударил в лицо.       На пороге, на границе между тёплым дыханием замка и мёртвым холодом ночи, стояли трое. Невилл Лонгботтом, опираясь о косяк, был бледен, как мел; его глаза, широко раскрытые, смотрели в темноту леса с выражением, которое Гарри видел лишь однажды — на лицах тех, кто смотрел на дементоров. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, жались друг к другу двое пуффендуйцев-первокурсников; один тихо всхлипывал, прикрыв рот ладонью. От них пахло холодным потом и страхом.       Их застывшие фигуры указывали путь. Вниз, по обледенелой тропинке, к опушке Запретного леса. Туда, где под громадным, почерневшим от времени вязом, чьи корни, как скрюченные пальцы великана, впивались в промёрзшую землю, лежала тёмная, неподвижная форма.       Гарри подбежал первым, его ноги скользили на мёрзлой хвое. Теодор Нотт лежал на спине, раскинув руки, как распятый. Он не был без сознания. Его глаза были открыты, невероятно широко, и смотрели прямо в низкое, беззвёздное ночное небо. В них не было ни мысли, ни паники, ни даже боли. Только чистый, первобытный, абсолютно немой ужас. Так может смотреть кролик на удава перед тем, как его проглотят. Он не плакал. Не кричал — тот душераздирающий вопль, похоже, выжег из него все звуки. Его грудь поднималась и опускалась короткими, судорожными рывками, будто он только что пробежал марафон или его долго душили. Каждый вдох был хриплым, свистящим, каждый выдох — клубящимся паром в ледяном воздухе.       Но самое жуткое, что заставило кровь Гарри похолодеть, было не в его глазах и не в дыхании. Это было в его теле. На его лице, бледном и искажённом, не было ни царапины. Его руки, закинутые назад, с открытыми ладонями и запястьями, были чисты, без единого синяка, без ссадин от падения или борьбы. Его одежда — тёмный джемпер и брюки — не была порвана, не было видно следов волочения по земле или веткам. Он выглядел так, будто его аккуратно уложили под дерево в полном порядке. И от этого несоответствия — между этим противоестественным спокойствием тела и вопиющим ужасом в глазах — по спине Гарри пробежали мурашки.       Рывок сбоку был резким, почти падением. Драко рухнул на колени рядом с Ноттом, снег и прошлогодняя листва хрустнули под его весом. Его собственное лицо, всегда бледное, теперь стало абсолютно бескровным, прозрачным, как фарфор. Он схватил Нотта за плечи, не тряс, а скорее пытался встряхнуть, вернуть в реальность.       — Теодор?. Нотт! Теодор, ты меня слышишь? Смотри на меня! — его голос, обычно такой контролируемый, звучал резко, срываясь на высокой ноте. Но Нотт не реагировал. Его зрачки, огромные и чёрные, оставались прикованными к небу. На прикосновение он лишь слабо, почти незаметно замотал головой — не «нет», а машинальное движение, словно отгоняя докучливую муху от лица. Это было хуже, чем полная отключка. Это было присутствие в абсолютно недоступном месте.       Гарри присел на корточки с другой стороны, оттесняя одного из дрожащих пуффендуйцев. Его мозг, натренированный годами кризисов, отключил эмоции и перешёл в режим оценки. Ни крови, ни видимых ран. Но что-то же случилось. Что-то оставило этот ужас. Его рука потянулась к палочке, но остановилась. Вместо этого он вытянул пустую ладонь над грудью Нотта, сосредоточился, вызывая из памяти уроки мракоборцев, которые не были записаны ни в одном учебнике.       — Остиндо Витаэ, — произнёс он чётко, но беззвучно, почти губами.       Из его ладони выползло тусклое, медово-золотистое сияние. Оно струилось, как жидкий свет, и медленно окутывало тело Нотта, от макушки до ступней. И тогда они увидели.       Это было не на коже. Это было над ней. В воздухе, в сантиметре от поверхности тела Нотта, висел, мерцая призрачным светом, отпечаток. Нет, не отпечаток — целая карта насилия, проявленная в чистой магической энергии. Над грудной клеткой светились расплывчатые, тяжёлые контуры — отпечатки грубых кулаков или, может быть, сапог. Над лицом — сетка из тонких, светящихся линий, повторяющая форму ссадин и кровоподтёков, которых не было. Над руками и запястьями — ясные, жуткие отпечатки пальцев, впившихся в плоть с такой силой, что должны были остаться синяки на неделю. А над левой ногой висела даже тень неестественного изгиба — эхо перелома, которого физически не существовало.       Это было избиение в чистом виде. Его идея, его намерение, его след, впечатанный не в клетки и сосуды, а в саму магическую ауру человека, в его жизненную силу. Физически Нотт был цел. Магически, духовно — он был изувечен. И от этой абстрактной, неосязаемой жестокости стало физически тошно.       — Что… что это? — выдохнул Невилл, отступив на шаг. Его голос дрожал. — Это… это какое-то проклятие?.       Гарри не знал. Он видел многое — отражённые заклятья, магические шрамы, но это… Это было как смотреть на негатив фотографии ужасного преступления. Само преступление отсутствовало, но его форма, его тень висела в воздухе, обвиняя и пугая. Он знал лишь одно с абсолютной ясностью: игра в нейтралитет, в осторожное наблюдение, кончилась. Это уже не была школьная травля. Это было нечто иное, древнее и злое, и оно перешло от намёков к открытой атаке.       Он поднял глаза и встретился взглядом с Драко. Тот не смотрел больше на Нотта. Он смотрел на эти светящиеся отпечатки, и в его серых глазах бушевала настоящая буря. Гарри видел, как в них вспыхивают и гаснут отблески мерцающего света: первобытный страх за друга, ярость, белая и беспощадная, и самое страшное — полная, сокрушительная беспомощность. Драко Малфой, всегда находивший выход, всегда имевший план, даже если тот был подлым, теперь видел врага, против которого не работали ни связи, ни деньги, ни язвительные реплики.       И тогда Драко сделал нечто, чего Гарри никогда бы от него не ожидал. Он резко, почти судорожно, протянул руку через тело Нотта и схватил Гарри за запястье. Его пальцы были холодными, как лёд, выкопанный из-под земли, а хватка — судорожной, отчаянно-сильной, будто Гарри был единственной точкой опоры в рушащемся мире.       — Видишь? — прошипел он, и его голос сорвался, стал низким, хриплым, полным такой незащищённой ярости, что Гарри внутренне содрогнулся. — Видишь?! Они даже следов не оставляют! Ни синяков, ни крови, ничего! Как сражаться с тем, что нельзя коснуться? Как его ударить? Как его… остановить?. — в последнем слове прозвучала настоящая, детская растерянность.       Прикосновение обожгло. Не метафорически. От ледяного захвата, от голой паники, сквозящей в этом прикосновении, по руке Гарри пробежала волна мурашек. Он инстинктивно хотел отдёрнуть руку — от этого вторжения, от этой странной, невыносимой близости в момент абсолютного кошмара. Но он не сделал этого. Вместо этого он повернул свою ладонь и накрыл ею сжатую в кулак руку Драко. Его пальцы обхватили эти тонкие, хрупкие на вид кости, сквозь кожу чувствуя бешеный пульс. Контакт был грубым, неловким, но в нём была невероятная плотность. Это был мост, переброшенный через пропасть.       — Так же, как и всегда, — сказал Гарри. Его собственный голос прозвучал странно спокойно на фоне этого хаоса, плоским и твёрдым, как камень. В нём не было ни капли утешения, ни героического пафоса. Была только голая, неопровержимая, почти техническая решимость. — У всего есть слабое место. И мы найдём его. Вместе.       Он подчеркнул последнее слово, вжимая его, как гвоздь, в пространство между ними.       Драко замер. Его взгляд, полный бушующей бури, прилип к их сплетённым рукам. Он смотрел на это соединение, будто видел его впервые, как заговорщик, разглядывающий тайный знак. Что-то в его каменной маске дрогнуло. Не сломалось, не рассыпалось — просто дало глубокую, решающую трещину. И сквозь эту трещину на мгновение мелькнуло то, что Гарри никогда раньше не видел: оголённая, беззащитная ярость, да, но под ней — крошечная, дрожащая, почти невероятная искра. Не надежды даже. Скорее, выбора. Решения довериться этой твёрдости, этому простому, глупому упрямству Поттера. Он резко, почти отрывисто кивнул, глядя куда-то в сторону, и разжал хватку. Его пальцы выскользнули из-под ладони Гарри, оставив после себя ледяное пятно и странное ощущение пустоты.       Но момент уже случился. Он повис в морозном воздухе, более реальный, чем светящиеся отпечатки над Ноттом. Линия, разделявшая их на «жертву» и «наблюдателя», на «слизеринца» и «гриффиндорца», была не просто пересечена. Она была стёрта. Протокол «выживания» столкнулся с протоколом «действия», и в этой точке столкновения родилось нечто третье. Они больше не были случайными свидетелями одной и той же драмы. Теперь они были сообщниками. Союзниками. И враг их был общим, невидимым и беспощадным. Война изменила форму, и они только что, без слов, присягнули на верность одному фронту.

***

      Последующие дни не стали временем покоя. Они наполнились низким, непрекращающимся гулом — гулом расследования. Официального, которое вела профессор Макгонагалл с лицом, высеченным из гранита, с допросами в её кабинете, где ледяной воздух щипал лёгкие. И неофициального, которое велось в тени, в щелях между уроками и поздними вечерами, в полной тишине. Его вели они двое.       Нотта на следующий же день перевезли в отделение магических травм и психосоматики Святого Мунго. Диагноз, присланный Макгонагалл, был расплывчат, уклончив и потому ещё более пугающим: «тяжёлое магическое потрясение, источник и природа которого не поддаются текущей диагностике; стабильно критическое состояние астрального тела». Слова «астральное тело» обошли всю школу, вызывая дрожь даже у тех, кто лишь отдалённо понимал их смысл. Это была не болезнь. Это было проклятие нового типа.       В Северной Башне воцарилась атмосфера ледяного, зыбкого перемирия, больше похожего на затишье перед бурей. Физические пакости прекратились. Но их место заняло нечто иное — тяжёлое, давящее молчание, которое разрывали лишь шёпоты. Рон и его ближайший круг теперь говорили исключительно шёпотом, наклоняясь друг к другу головами в углу гостиной или за столом в Большом зале. Но этот шёпот, шипящий и нарочито слышимый, был громче любого крика. Он нёс в себе короткие, отточенные фразы, как отравленные дротики: «Наконец-то докатился», «Карма — она ведь не слепая, в конце концов», «Может, теперь остальные одумаются, пока не поздно». Эти фразы не были адресованы кому-то конкретно. Они висели в воздухе, как миазмы, которыми все дышали, хотят они того или нет.       Гермиона Грейнджер стала призраком в их среде. Она приходила, садилась за стол, открывала книгу и замирала. Её взгляд не фокусировался на тексте. Он был устремлён куда-то внутрь себя, в лабиринт собственных мыслей. Она видела тот светящийся отпечаток. Её аналитический ум, самый острый в их поколении, мгновенно отбросил версию о рукотворной подделке или случайности. Это было нечто иное. И это «нечто» явно не исходило от её однокурсников-слизеринцев. Её молчаливое, но ощутимое осуждение теперь было направлено не на жертв, а на Рона и на ту ядовитую атмосферу, которую он культивировал. Она не произносила слов упрёка, но её отстранённость, её холодный, оценивающий взгляд, которым она иногда окидывала брата и сестру Уизли, были красноречивее любых тирад. Между ней и Роном повисла тяжёлая, непроницаемая завеса взаимного непонимания и обиды.       А Гарри и Драко выработали свой собственный, причудливый ритуал. Его центром стали ранние утра у старого дуба на опушке леса. Это не были встречи для пустых разговоров или, упаси Мерлин, попыток «подружиться». Это были оперативные совещания. Деловые, скупые на слова, предельно конкретные.       Драко, с его врождённой, отточенной годами в Слизерине проницательностью, оказался бесценным источником информации. Он знал всё. Он знал, какой старшеклассник-пуффендуец видел странную тень у окна оранжереи прошлой ночью. Он знал, от какого запуганного первокурсника-слизеринца шёл слух о «плаче из стен» в заброшенном крыле на западе. Он улавливал малейшие изменения в настроениях, улавливал страхи, которые гуляли по нижним, тёмным этажам замка, как сквозняки. Он был пауком в центре невидимой паутины слухов и наблюдений.       Гарри, со своей стороны, имел доступ к тому, что было недоступно Драко: доверию Минервы Макгонагалл. Не полному, не безоговорочному, но достаточному, чтобы задавать осторожные вопросы, получать доступ к старым архивам библиотеки, посвящённым призрачным явлениям и аномалиям, и, в случае крайней необходимости, иметь алиби. А ещё у него были скрытые ресурсы. Ресурсы по имени Кричер.       Теперь утренний щелчок в комнате Гарри означал не одну, а две дымящиеся кружки отвратительно крепкого, чёрного кофе. Они стояли на тумбочке рядышком, будто два чёрных, безмятежных озера. Иногда, совсем нечасто, рядом с одной из кружек — никогда не с той, что предназначалась Гарри — лежал маленький, туго свёрнутый в трубочку клочок пергамента. Почерк на нём был элегантным, острым, с длинными, уверенными росчерками. Сообщения были лаконичны, лишены обращений и подписей, словно шифровки: «Западное крыло, третий этаж, полночь. Стук, похожий на шаги, затем плач. Источник — первокурсник Смит». Или: «Забини. Перед инцидентом в библиотеке жаловался на запах — мокрая земля, ржавое железо и… глициния. Уверяет, глицинии в лесу нет».       Это был немой, сугубо деловой договор. Обмен информацией на кофе. Никаких лишних слов. Никаких объяснений. Но в рамках этих строгих, почти военных правил происходило нечто иное, что невозможно было прописать ни в каком договоре.       Однажды утром, когда первый хрупкий иней серебрил траву и они сидели на привычных местах — Гарри прислонившись к своей части дерева, Драко — к своей, между ними лежал открытый старый фолиант «Манифестации посмертной магии: теория и наблюдения». Они одновременно потянулись, чтобы перевернуть тяжёлую страницу. Их пальцы встретились на шершавой бумаге.       На этот раз Драко не дёрнулся. Он не отдёрнул руку, как от огня. Он просто замер. Его взгляд, обычно блуждающий где-то вдалеке или прикованный к тексту, медленно опустился на точку соприкосновения. Он смотрел на свои собственные тонкие, бледные пальцы, лежащие рядом с более широкими, сбитыми, загорелыми пальцами Гарри. Затем его взгляд так же медленно поднялся, встретившись со взглядом Гарри. В серых глазах не было ни прежней язвительности, ни раздражения, ни даже привычной усталой маски. Была лишь глубокая, измученная сосредоточенность и… немой вопрос. Вопрос, который висел в морозном воздухе: Что это? Что мы делаем?       Гарри почувствовал, как по его спине пробежал странный, тёплый холодок. Он первым нарушил контакт, отдернув руку и смущённо пробормотав — Прости — Слово вышло глупым, ненужным. Драко ничего не сказал. Он просто медленно кивнул, опустив глаза обратно на книгу, и его уши, открытые холодному ветерку, отчётливо порозовели, выделяясь на фоне белоснежных волос.       А потом был Хогсмид. Необходимость «прочесать местность на предмет аномальной магической активности или слухов» была лишь удобным предлогом. Настоящей причиной стало выражение лица Драко, когда тот очередное утро пришёл к дубу — лицо человека, который буквально задыхался в каменных стенах, в этом вакууме страха и подозрительности.       — Ты не выходил из замка с сентября, — заявил Гарри, не спрашивая. — Мы идём в Хогсмид. Сегодня. Драко скривился, его брови поползли вверх в немом вопросе о здравомыслии собеседника.       — У нас есть работа, Поттер. И твоя идея отвратительна.       — Работа подождет. Ты зеленее, чем слизеринский галстук. Идём.       К удивлению Гарри, Драко после недолгого, язвительного бормотания сдался. Не согласился — именно сдался, с видом мученика, которого ведут на плаху.       «Три метлы» в этот день была переполнена, шумна и душна. Запах жареного лука, пива, мокрой шерсти и громких голосов ударил в лицо. Драко, переступив порог, буквально съёжился. Его плечи поднялись, подбородок втянулся в воротник плаща, а глаза, острые и настороженные, за секунду просканировали зал, отмечая каждый обращённый на них взгляд. Он был как дикий зверь, загнанный на чужую территорию. Его пальцы, длинные и нервные, начали отбивать беззвучную, быструю дробь по грубому дереву стола, за которым они едва нашли свободное место в углу.       Гарри наблюдал за ним, чувствуя странное, щемящее ощущение в груди. Это не была жалость. Это было… понимание. Он сам ненавидел эти взгляды. И он видел, как каждый такой взгляд отскакивает от брони Драко, но оставляет на ней невидимую вмятину.       И тогда, когда Драко, отхлебнув глоток сливочного пива, отвлёкся, чтобы ответить на какой-то громкий возглас из центра зала, Гарри действовал почти на автомате. Он наклонился через стол и поправил съехавший набок, нелепо торчащий кончик шарфа Драко. Движение было быстрым, неловким, совсем не изящным.       — Торчит, — пробормотал Гарри, отводя руку и глядя куда-то в сторону. — Мешало.       Драко застыл. Совсем. Даже его пальцы перестали барабанить. Его глаза, широко раскрытые, уставились на Гарри с таким чистым, немым изумлением, будто тот только что вырос вторую голову. Затем он фыркнул, отпил ещё глоток и произнёс, глядя в свою кружку      — Ты неисправимо неотёсан, Поттер. Унаследовал целое состояние, но манеры, кажется, остались на уровне мальчика-с-подворотни. Это трогательно, в своём роде. — но он не отстранился. Не сделал ни одного движения, чтобы поправить шарф обратно. Он оставил всё как есть.       Обратная дорога в замок затянулась. Небо, и без того хмурое, раскрылось, обрушив на них колючий, холодный дождь, быстро переходящий в мокрую крупу. Ветер рвал с озера, пробирая до костей. Гарри, шире в плечах и инстинктивно занявший позицию против ветра, стал невольным щитом. Драко шёл рядом, съёжившись, уткнув подбородок в грудь. И он не отодвинулся. Он шёл так близко, что их плечи, руки, бёдра в толстой одежде то и дело соприкасались. Эти случайные, мимолётные касания горели сквозь слои мокрой шерсти и кожи, как маленькие, точные разряды статического электричества. Никто не ускорял шаг, чтобы прекратить это. Никто не отдалялся.       Именно в «Трёх мётлах», от самой Розмерты, они получили ключ. Хозяйка, наливая им второй раунд, понизила голос, её обычно весёлое лицо стало серьёзным.       — Вы, мальчики, будьте осторожней у кромки леса в сумерках, — сказала она, вытирая кружку тряпкой. — Старики говорят, появился новый. «Плачущий солдат» зовут. Не из нашей, старой гвардии. Молодой. И плачет он… не от тоски, понимаете? От злости. Такая злость от него идёт, что даже собаки у пивоварни воют. Будьте умней, не шляйтесь там в одиночку.       Информация легла в сознание, как последний пазл, ещё не дающий целой картины, но уже указывающий направление.       И уже почти у самых ворот замка, в почти полной темноте, под вой ветра в башенках, Драко внезапно остановился. Дождь струился по его бледному лицу.       — Почему? — спросил он. Вопрос прозвучал так тихо, что Гарри почти не расслышал.       — Почему что?       — Всё это. — Драко не смотрел на него. Он смотрел на тёмный силуэт Хогвартса. — Зачем тебе это нужно? Рисковать. Вмешиваться. Ты уже победил. У тебя есть всё. Зачем лезть в эту… грязь? — в его голосе не было привычного вызова или сарказма. Была лишь усталая, искренняя попытка докопаться до сути, понять мотивацию существа из другого, непостижимого для него мира.       Гарри молчал долго. Так долго, что Драко уже, кажется, решил, что ответа не будет, и сделал шаг к дверям.       — Потому что я устал, — наконец сказал Гарри. Слова вырвались с трудом, будто он признавался в чём-то постыдном. — Устал от того, что та победа, которую мы все купили такой кровью… она на вкус как пепел. Устал смотреть, как всё, против чего я сражался — ненависть, жестокость, желание раздавить того, кто слабее, — возрождается на моих глазах. Только теперь оно прикрывается другим флагом. И потому что… — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как снисхождение. — Потому что ты тоже устал, — выдохнул он. — До самого основания. И я это вижу. И два уставших человека, наверное… могут сделать то, что не может один. Потому что им уже нечего терять, кроме этой усталости.       Драко ничего не ответил. Не кивнул, не фыркнул. Он стоял, неподвижный, и дождь стекал с его ресниц. Затем, в темноте, Гарри почувствовал, как плечо Драко, холодное и мокрое, на секунду, коротко и сильно, прижалось к его плечу. Не случайное касание в движении. Осознанное, краткое, невероятно плотное прикосновение. Потом Драко отстранился, вернув между ними привычную, безопасную дистанцию в несколько дюймов. Он толкнул тяжелую дверь и вошёл в замок, не оглядываясь.       Но этого — этого мимолётного, молчаливого давления плеча о плечо в промозглой темноте — было достаточно. Это было больше, чем слова. Это был немой договор нового уровня. Договор не только о совместных действиях, но и о взаимном признании. Признании общей усталости, общего одиночества и странной, новой солидарности, рождённой на краю леса, у корней старого дуба и в молчаливых утренних встречах с двумя кружками кофе. Договор, скреплённый не пергаментом, а прикосновением, и от этого кажущийся одновременно хрупким и невероятно прочным.

***

      Первые числа декабря вцепились в Хогвартс ледяными когтями. Колючий, пронизывающий ветер гулял по каменным коридорам, выстуживая их до костей, вырываясь свистом из щелей в витражных стеклах. Воздух стал резким, чистым и злым, пахнущим ледяной водой и далёким, но неотвратимым снегом — не тем пушистым чудом из детства, а чем-то тяжёлым, готовым укутать замок немым, давящим саваном. Предчувствие этой метели висело над всем, сгущая настроения, делая нервы натянутыми, как струны.       В Серой гостиной, где обычно царил хаотичный уют — разбросанные карты «Гнома-взрывника», засаленные пергаменты с домашками, дух волшебных петард и жареного сыра — это напряжение не растаяло у камина. Оно кристаллизовалось. Превратилось из туманного недовольства и растерянности в нечто твёрдое, гранёное и отвратительно узнаваемое. В ненависть. Не горячую, вспыхивающую в драке, а холодную, методичную, ритуальную.       Исходной точкой послужил Рон. Он всё ещё носил в себе, как занозу, слова Малфоя о Дамблдоре. Но больше даже не сами слова, а тот факт, что Гарри встал на его сторону. А Гермиона… Гермиона отдалилась. Её тихое, упрямое сопротивление его нарративу о «предателях в стенах» он воспринимал как личное оскорбление, как холодность. Её рациональность стала в его глазах предательством памяти Фреда, предательством их общей войны. Ему требовалось действие. Утверждение своих позиций. И он нашёл союзника в самом неожиданном и, как ему казалось, надёжном месте — в собственной сестре.       Джинни Уизли была бочкой с порохом, ждущей спички. Её обида на Гарри — на его отстранённость, на его тайные совещания с Малфоем, на то, что он выбрал расследование, а не её тепло, — перегорела. Она не просто злилась. Она страдала, а страдание, смешанное с гордостью и ревностью, легко дистиллируется в чистую, слепую ненависть. Не к Гарри лично — ещё нет. Ко всему, что теперь с ним ассоциировалось: к тайнам, к Слизерину, к идее примирения. Рон, сам того до конца не осознавая, поднёс спичку.       Он назвал это «Вечер исторической памяти». Интеллектуально, почти академично. Без обязаловки, конечно —Просто для тех, кто хочет помнить правду, — раздал он намётки, и его поддержали несколько однокурсников-гриффиндорцев, чьи родственники пострадали от Пожирателей. Джинни взяла на себя негласное шефство, её поддержка была молчаливой, но весомой — взгляд её карих глаз, обычно тёплых, теперь был стальным и одобрительным.       Когда в назначенный час у главного, ревущего камина собрались почти все обитатели башни, стало ясно — это политическое событие. Пришли не только гриффиндорцы. Пришли когтевранцы, для которых «память» была синонимом «знания», и несколько пуффендуйцев, чьи семьи всегда страдали первыми. Из слизеринцев не было никого. Их отсутствие в гостиной, куда они формально имели доступ, было громче любого крика. Оно разделило комнату на «нас» и «них» ещё до начала речи.       Рон стоял у огня, его рыжие волосы казались медными в свете пламени. Он держал в руках не свежий выпуск «Пророка», а пожелтевшие подшивки военного времени. Его поза была неестественно прямой, пафос в голосе — заимствованным, вероятно, у какого-нибудь памятного ему чиновника. Он не просто читал. Он декламировал.       Сначала — сухие сводки: списки злодеяний Пожирателей, утверждённые Министерством магии. Потом — колонки с именами. Имена магглорождённых, погибших или пропавших во время рейдов. Просто имена, возраст, последнее место жительства. Слушая их, нельзя было представить лица, голоса, смех. Только статистику смерти.       Затем тон изменился. Рон начал зачитывать отчёты свидетелей. Сначала скупые, канцелярские. Потом — всё более подробные. Описания действий под Проклятием Империус. Намёки на то, что творилось в особняке Малфоев, когда он был штаб-квартирой Пожирателей. А потом — выдержки из показаний о пытках в Министерстве. Здесь слова становились сочными, ужасающими. В комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев и его голосом, который теперь дрожал уже не от пафоса, а от подлинной, вывернутой наизнанку ярости.       — Мы не должны забывать, — произнёс он, отрывая взгляд от бумаги. Его глаза, голубые и обычно добродушные, были сужены. — Мы должны помнить, с чем сражались. И за кого.       Его взгляд, тяжёлый, как гиря, пополз по комнате. Мимо опущенных голов однокурсников, мимо бледного лица Гермионы, мимо испуганных взглядов первокурсников. Он прицельно искал и нашёл. Тёмный угол у дальней стены, куда не доставал свет камина. Там, зажавшись в креслах, как в осаждённой крепости, сидели трое: Блез Забини, сильный и молчаливый, с каменным лицом; Пэнси Паркинсон, её обычно насмешливый рот был сжат в тонкую белую ниточку, а пальцы впились в подлокотники; и Драко Малфой.       Драко сидел, откинувшись назад, его поза пыталась быть небрежной, но каждый мускул был напряжён до предела. Он не смотрел на Рона. Не смотрел на огонь. Его взгляд был прикован к пустой точке на стене перед собой. Его лицо — бледное, с резкими чертами — казалось вырезанным из мрамора: холодное, гладкое, абсолютно непроницаемое. Скульптура страдания и гордыни. Только одно движение выдавало в нём жизнь: быстрое, едва уловимое дрожание гортани, когда он сглатывал, пытаясь прогнать ком, подступивший к горлу.       Гермиона сидела в стороне, на краю дивана. Она не вязала, не читала. Она просто сидела, скрестив руки на груди, как будто защищаясь от холода, исходившего не от окна, а из центра комнаты. Её взгляд был прикован к узору на ковре. Вся её поза — сведённые плечи, опущенная голова, сжатые губы — была одной сплошной линией молчаливого несогласия и острого, почти физического стыда. Но она молчала. Слова, которые могли бы остановить это, застряли у неё в горле, задавленные грузом памяти о той же войне, о тех же потерях. Она предавала свои принципы, и от этого ей было мучительно стыдно, но она не находила в себе сил разорвать этот порочный круг.       Гарри стоял в дверном проёме, в тени. Он пришёл поздно, предчувствуя недоброе. Он наблюдал. Он видел, как ярость, густая и горячая, как расплавленный металл, поднимается в нём от самого сердца к горлу. Но это была не та ярость, что зовёт к драке. Это было отвращение, смешанное с леденящим ужасом. Он понимал, на что смотрит. Это не была дискуссия. Это не была даже пропаганда. Это была казнь. Публичная, медленная, изощрённая. Церемония символического сожжения на костре памяти. И самое ужасное — он видел результат. Видел, как некоторые из когтевранцев, умных и рациональных, кивают, их лица искажаются в гримасе благородного гнева. Видел, как пуффендуйцы, самые добрые и всепрощающие, смотрят в тот тёмный угол с осуждением. Гнев, который было сложно направить на абстрактное «зло» или не пойманного преступника, нашёл себе удобную, безопасную мишень — тех, кто уже был повержен, кого общество уже признало виновными. Это было легко. Это приносило ощущение праведности и сплочённости.       И когда Рон, его голос сорвался на хрип, начал зачитывать особенно детализированный, почти садистски подробный отчёт о применении Круциатуса в подвалах Мимистерства, ссылаясь на «высокопоставленного источника из семьи обвиняемых», Драко вдруг поднялся.       Он не вскочил. Не сделал резкого движения. Это снова было медленное, плавное отрывание от спинки кресла, беззвучное и оттого леденяще вежливое. Звук его движения — шорох ткани, лёгкий скрип пола — перерезал голос Рона, как нож. Все разом замолкли. Все взгляды прилипли к его высокой, прямой фигуре.       — Извините, — произнёс Драко. Его голос был тихим, отшлифованным до безупречной вежливости, которая оскорбляла сильнее любой ругани. — У меня аллергия на лицемерие в таких дозах. Вызывает физическое недомогание. — он сделал микроскопическую паузу, позволяя перевести дух. — Je vais vomir.       Он повернулся, чтобы уйти. Его спина, обращённая к залу, была невероятно уязвимой и невероятно гордой.       Но Рон, опьянённый вниманием, злобой и, как ему казалось, моральной победой, не выдержал. Его уязвило это спокойствие. Ему нужна была сдача, рычание, признание поражения.       — Бежишь, Малфой? — сорвался он, его голос прозвучал громко и грубо после ледяной вежливости Драко. — Правда глаза колет? Или просто не хочешь слышать, чем твой папаша занимался на досуге, пока люди гибли?       Драко замер на полпути к двери. Весь его силуэт, от напряжённых плеч до сведённых лопаток, натянулся, как тетива лука, готового выпустить смертоносную стрелу. Он медленно, очень медленно обернулся. Свет от камина теперь падал на его лицо, высвечивая высокие скулы, тени под глазами. Но в этих глазах не было ни ярости, на которую рассчитывал Рон, ни унижения. Там было нечто куда более страшное — холодное, бездонное, всепоглощающее презрение. Презрение не столько к Рону, сколько к самой этой сцене, к её дешёвому пафосу, к этой игре в память.       — Мой отец, Уизли, — произнёс он отчётливо, чеканя каждое слово, будто вбивая гвозди, — сейчас гниёт в Азкабане. Он получил по заслугам. Надеюсь, это приносит тебе утешение. — он сделал паузу, и тишина в комнате стала звенящей, вакуумной — А твоя… праведность, — он выдержал ещё одну паузу, и слово «праведность» прозвучало как самое грязное ругательство, — пахнет дешёвым паблисити и страхом оказаться не у дел в мире, где нет войны, чтобы тебя в ней героически поддерживать. — он бросил взгляд на Джинни, на её искажённое ненавистью лицо, и продолжил, обращаясь уже ко всем — Это по́шло. И скучно до невозможности. Позвольте пройти.       Он вышел. Дверь за ним закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Как по сигналу, за ним, словно вырвавшись из отравленной атмосферы, поспешно, не глядя ни на кого, поднялись и вышли Забини и Паркинсон. Их уход был молчаливым обвинением.       В гостиной повисла тишина. Но не мирная. Тяжёлая, густая, позорная. Тишина, в которой каждый звук — сдавленный кашель, шорох одежды, надтреснутый вздох — звучал как обличение. Рон стоял багровый, его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Он проиграл. Он хотел спектакля, а получил зеркало, и своё отражение в нём ему не понравилось. Джинни смотрела на дверь. Её взгляд мог бы прожечь в дубовом дереве дыру. В её ненависти теперь была и личная нота — он посмел бросить на неё взгляд, посмел её судить.       Гарри не стал ничего говорить. Не стал кричать, обличать, присоединяться к молчаливому осуждению. Он просто развернулся и вышел из гостиной тем же путём, что и Драко. Его уход был ещё одним немым ударом по вечеру «памяти».       Он нашёл его не в подземельях, не в пустой аудитории, а в заброшенном классе Заклинаний на втором этаже. Комната была тёмной, пахла пылью и старой магией. Драко стоял у высокого арочного окна, в которое бился ветер, глядя в сплошную чёрную муть ночи. Он не плакал. Он даже не дрожал. Он был неестественно неподвижен, его плечи замерли в слишком прямой, почти военной линии, будто он боялся, что если расслабится — развалится на части.       Стук каблуков по каменному полу прозвучал громко. Драко не обернулся.       — Зачем ты это сделал? — спросил Гарри, закрывая за собой дверь. Его голос прозвучал резко в тишине. — Ты только дал ему то, чего он хотел. Публичную реакцию. Теперь он мученик, которого оскорбили, а ты — высокомерный циник, не уважающий память павших.       Драко не повернулся. Его голос донёсся из темноты у окна, приглушённый и странно плоский.       — А что мне было делать, Поттер? Сидеть и слушать?. Сидеть и слушать, как он, этот рыжий…— он с силой выдохнул, сдерживаясь — Он перешёл все границы. Он перемывал кости не только отцу. Он намекал… он вёл речь к тому, чтобы вспомнить и о «сообщницах». О моей матери, Поттер. — Он наконец обернулся. Его лицо в полутьме было похоже на маску трагика. — Она под домашним арестом. Она каждый день пишет мне совиной почтой, спрашивает, тепло ли я оделся, хорошо ли ем, не трогает ли меня сырость в замке. Она… она боится за меня. А он… они… — его голос, ровный и холодный секунду назад, дал внезапную, страшную трещину. Он резко замолчал, сжав кулаки так, что, казалось, ногти врежутся в ладони. Он отвернулся обратно к окну, скрывая лицо.       — Они не поймут, — тихо, но твёрдо сказал Гарри, делая шаг вперёд. — Им не нужно понимать. Их боль, их потеря — настоящие. Но им отчаянно нужно, чтобы эта боль имела лицо. Им нужно кого-то ненавидеть сегодня, сейчас. Легче ненавидеть тебя, чем призрака прошлого или невидимого маньяка в настоящем.       — И ты предлагаешь что? Просто подставить другую щёку? — Драко круто обернулся, и в его глазах, блестящих в темноте, бушевала настоящая буря боли, ярости и беспомощности. — Сидеть сложа руки, пока они поливают грязью всё, что у тебя осталось? Ты на это мастер! Терпеть, молчать, нести свой крест!       — Я предлагаю бить точно! — Гарри шагнул вперёд, его собственное терпение, накопленное за недели напряжения, лопнуло. Голос сорвался на низкий, хриплый рык. — Не распыляться на дешёвые перепалки в гостиной! Это ты ему и дал — дешёвую перепалку! Мы ищем того, кто калечит твоих людей! Твоих, Малфой! Найди его — излови, предоставь доказательства, сделай так, чтобы его осудили — и твой моральный капитал, твоя позиция здесь вырастет в десять раз! А так ты что сделал? Ты просто сыграл в его убогую, провинциальную игру «кто более свят»! И проиграл в ней, потому что играть в неё — уже поражение!       Они стояли теперь нос к носу в полумраке холодного класса, оба тяжело дыша, выдыхая клубы пара в морозный воздух комнаты. Гарри был чуть выше, и он видел, как в расширенных, серых глазах Драко отражается отблеск из коридора и его собственное разгневанное, искажённое лицо. Видел тонкую, неконтролируемую дрожь в уголках сжатых, бледных губ Драко. Видел боль, которую тот так отчаянно пытался скрыть под маской презрения.       — Твои методы… — выдохнул Драко, и в его голосе внезапно не осталось сил даже на сарказм. — Твои методы утомительны, Поттер. И слишком… благородны. Для этого дерьмового, мелкого, мстительного мира.       — Мои методы, — сквозь стиснутые зубы, но уже без крика, проговорил Гарри, — это не благородство. Это тактика. Единственное, что у нас сейчас есть против всего этого… этого цирка. Против ненависти. Её нельзя перекричать! Её можно только обезвредить. Делом.       Внезапно, как будто из Драко выдернули стержень. Вся ярость, всё напряжение ушли, оставив после себя лишь бездонную, всепоглощающую усталость. Он пошатнулся и провёл длинными пальцами по лицу, смахивая несуществующую пыль, а возможно, и следы не пролитых слёз.       — D'accord, — прошептал он. — Ладно. Хорошо. Ты прав. Чёрт тебя побери, Поттер, ты как всегда чёртовски прав.. — он отступил на шаг, разрывая дистанцию, и его взгляд, уже не яростный, а изучающий, скользнул по Гарри с головы до ног, задержавшись на его всё ещё напряжённых плечах, на руках, сжатых в кулаки. — Ты… когда ты успел стать таким… хладнокровным стратегом? Таким… убедительным?       Гарри не ожидал этого вопроса. Он отвёл взгляд, пожал плечами. Свитер был колючим.       — Когда понял, что громкие речи, принципы и даже самые правильные слова ничего не меняют, — сказал он глухо. — Меняют только действия. Конкретные. Часто тихие. Иногда грязные.       — Пугающая мысль, — пробормотал Драко, почти неслышно, снова поворачиваясь к чёрному окну, в котором теперь отражалась их двойная тень. — Мир, управляемый твоими… действиями. — но в его тоне не было прежней едкой колкости. Была лишь усталая, почти смиренная констатация факта. И что-то ещё… возможно, осторожное доверие.       Гарри не ушёл. Он остался стоять с ним рядом, тоже глядя в непроглядную тьму за стеклом. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели в одно и то же ничто. Но тишина, что повисла между ними теперь, была совершенно иной. Не враждебной, не неловкой. Она была тяжёлой, плотной, насыщенной невысказанным пониманием, общей болью и этой странной, новой, хрупкой связью — связью людей, которых сплавила воедино не дружба, а общая ярость против абсурда, общая безнадёжность положения и глубокая, непримиримая усталость от войны, которая, казалось, не желала заканчиваться, а лишь меняла форму.       Ветер за окном выл, обещая снег. Холод проникал сквозь стёкла. Но здесь, в этой ледяной комнате, между бывшими врагами, зародилось неуловимое, едва тлеющее тепло — тепло союза, рождённого не в свете, а в самой густой тьме.

***

      Сон, когда он наконец пришёл, был не глубоким, а тягучим и тревожным — словно Гарри плыл в вязкой, тёмной воде, где тени прошлого — вспышки зелёного света, смех Беллатрисы, каменная холодность статуй в Министерстве — смешивались с призраками настоящего: бледным, непроницаемым лицом Малфоя в свете камина и алыми, как рана, волосами Рона, кричавшего что-то невнятное.       Поэтому он проснулся не сразу, а словно вынырнул из этого морока, когда тихий, но настойчивый щелчок раздался прямо у его изголовья. Не привычный уже, щелчок появления хогвартского эльфа, а какой-то особый, резкий, будто кто-то ломал сухую кость прямо у него над ухом. Инстинкт, отточенный годами опасности, сработал быстрее мысли. Гарри вскинулся на кровати, пальцы уже сжимали рукоять палочки, сердце гулко колотилось в грудной клетке. В глазах ещё стояли круги от сна, но в кромешной темноте комнаты горели два других света: две пары огромных, как блюдца, глаз. Одна пара — янтарно-желтые, полная кошачьего любопытства — это пришёл Живоглот, кот Гермионы, почуяв неладное. Вторая — ярко-красные, словно раскалённые угли, впавшие в пепельно-серую, сморщенную кожу.       Кричер.       Эльф не кланялся и не хныкал. Он стоял неестественно прямо, его длинные пальцы с когтями судорожно сжимали и разжимали края своей грязной наволочки. В его позе читалась не раболепная покорность, а напряжённая, тревожная готовность солдата, доложившего о прорыве фронта.       — Хозяин должен встать, — прошипел Кричер, его голос был похож на скрип несмазанной петли. — Нужно идти. Сейчас. Плохие мальчики в лесу. Очень плохие дела.       Гарри сбросил с себя одеяло, холодный воздух комнаты обжёг кожу.       — Кто? Что случилось? — его собственный голос прозвучал хрипло от сна.       Кричер затряс своей большой головой.       — Кричер слышал. Сквозь стены, сквозь камни. Не крик, нет… Плач. Тихий, как из-под земли. И зло. Старое зло. Холодное. Оно зовет. И плохой рыжий мальчик его услышал! Пошёл.       Сердце Гарри совершило резкий, болезненный кульбит и упало куда-то в ледяную пустоту под желудком. Рон. Лес. Старое зло. Сообщения сложились в чудовищную, неопровержимую картину. Паника, острая и липкая, попыталась подняться по горлу. Он подавил её. Сейчас требовались действия, а не эмоции. Бежать будить Макгонагалл? Терять драгоценные минуты на объяснения? Нет. Не было времени.       Он натянул поверх пижамных штанов первое, что попалось под руку — тёмно-синий джемпер из тонкой, но плотной кашемировой шерсти, один из тех, что ему прислала Мадам Малкин. Мягкая ткань казалась сейчас ледяной. Схватив палочку и накинув на плечи плащ, он выскочил в коридор. Каменные стены башни спали глубоким, безмолвным сном, лишь факелы в железных раструбах отбрасывали неверные, пляшущие тени. И почти инстинктивно, без малейших раздумий, он не побежал вниз, к выходу. Он пересёк узкий проход и трижды, отрывисто и громко, постучал в дубовую дверь прямо напротив своей.       Ждать пришлось меньше трёх секунд. Дверь отворилась бесшумно, будто его уже ждали.       Драко стоял на пороге. Он тоже не спал. Не было и намёка на сонливость в его острых чертах. Он был одет в чёрные, идеально сидящие брюки и простую тёмно-серую рубашку, расстегнутую на две верхние пуговицы. На ногах — крепкие, приспособленные для ходьбы ботинки, а не домашние туфли. Его бледно-золотые волосы были растрёпаны, но не от сна, а будто от того, что он не раз проводил по ним рукой в тревожном ожидании. В его длинных, тонких пальцах уже сжималась палочка — не в боевой стойке, а естественно, как продолжение руки. Его глаза, серые и пронзительные даже в полутьме, мгновенно просканировали Гарри, его полуодетый вид, зажатый в кулаке плащ, и взгляд Кричера, маячившего позади.       Объяснять было не нужно. Обстановка говорила сама за себя.       — Кричер, — коротко, одним словом, выдохнул Гарри. — Лес. Беда. Рон там.       Драко не задал ни одного вопроса. Не выразил ни удивления, ни сомнения. Его лицо лишь стало ещё более острым, сосредоточенным. Он лишь резко кивнул, одним движением накинул на себя длинный чёрный плащ из плотной, непродуваемой ткани и шагнул в коридор, притворив за собой дверь. Словно они заранее договорились о таком ночном сборе.       — Отвести сможешь? — спросил Драко тихо, бросив взгляд на эльфа.       — Кричер знает тропу. Чует зло, — прошипел эльф и, семеня своими большими голыми ногами, рванулся вниз по винтовой лестнице. Они бежали за ним, их шаги — тяжёлые, быстрые — глухо отдавались в спящей каменной утробе замка. Они пронеслись мимо замерших доспехов, чьи забрала казались пустыми глазницами в потёмках, мимо портретов, где обитатели в ночных колпаках ворчали и поворачивались на бок. Кричер не вел их к главному входу. Он юркнул в боковой коридор, затем в потайную дверь за гобеленом с танцующими троллями — старый служебный ход, известный, наверное, лишь домовым эльфам. Гарри чувствовал Кричера не как физическое присутствие впереди, а как холодную, тревожную пульсацию в воздухе, как тень, которая то появлялась на повороте, то растворялась в темноте, но всегда вела за собой.       И вот они вырвались наружу. Холод ударил по лицу не воздухом, а жидким, пронизывающим ножом. Он обжёг лёгкие, заставив Гарри резко вдохнуть, и этот вдох был полон острой сырости и запахом гниющей хвои. Тот самый предсказанный снег так и не выпал, но его обещание висело в воздухе, превратившись в густой, молочный туман. Он стлался по замёрзшей земле, цеплялся за чёрные, обнажённые ветви деревьев на опушке Запретного леса призрачными, бледными когтями, закручивался в немые воронки у их ног. Видимость была не дальше десяти шагов. Лес стоял перед ними не как скопление деревьев, а как единая, тёмная, дышащая масса, враждебная и многооконная.       Кричер остановился на краю, его уши-лопухи дрогнули.       — Здесь. Плохой «предатель крови» пошёл тут. Эльф дальше не пойдёт. Там… там земля помнит старую кровь. Плохо для слуг дома. — в его глазах мелькнул первобытный, не эльфийский, а древний страх.       — Ступай, — кивнул Гарри. — И будь наготове.       Кричер исчез с тихим, виноватым хлопком. Они остались одни. Тишина была абсолютной, неестественной. Ни скрипа веток, ни уханья совы, ни шороха мелких тварей. Будто весь лес затаился и слушал. Слушал что-то внутри себя.       Они вошли под сень деревьев. Туман стал ещё гуще, он висел неподвижно, поглощая звук их шагов, делая их самих призраками в этом призрачном мире. Гарри шёл первым, палочка в руке была готова к броску, сердце стучало тяжёлым, отчётливым молотом в висках. Он чувствовал, как Драко идёт у него за правым плечом, на полшага сзади, закрывая его спину. Его дыхание было таким же ровным и сдержанным, как у Гарри. Не было слов. Не было необходимости в них. Их напряжённая, сонастроенная тишина была красноречивее любых обсуждений.       И вскоре они услышали.       Сначала это был не крик, а странный, прерывистый звук, пробивавшийся сквозь вату тумана где-то справа. Нечто среднее между сдавленным рыданием и коротким, истеричным смешком. Потом к нему добавился голос. Не тот, которого они боялись услышать. Другой. Тихий, глухой, но мелодичный. Он нараспев, с каким-то жутковатым упоением, напевал обрывки старой песни. Гарри узнал её — один из бравурных гимнов мракоборцев времен Первой войны, который иногда, после нескольких кружек эля, любил напевать в «Кабаньей голове» какой-нибудь старый ветеран. Но здесь, в этом лесу, в этой тишине, она звучала как похоронный марш.       Они свернули, продираясь сквозь частый подлесок, колючие ветки цеплялись за их плащи. Туман вдруг расступился, словно по мановению руки, открыв небольшую, круглую поляну. В центре её стоял старый охотничий домик, некогда, вероятно, использовавшийся лесничими. Теперь это были руины — почерневшие от времени и сырости брёвна, провалившаяся крыша, сквозь которую зияло свинцовое небо. У его стены, прислонившись спиной к грубо отесанному дереву, сидел Блейз Забини.       Картина была настолько нелепой и оттого ещё более ужасающей, что на мгновение Гарри потерял дар речи.       Забини был одет безупречно — тёмные брюки, тёмно-зелёный, дорогой свитер, плащ аккуратно отброшен в сторону. Его одежда была чистой, на ней не было ни сора, ни следов борьбы. Он сидел в неестественно расслабленной позе, словно присел отдохнуть во время прогулки. Его руки лежали на коленях ладонями вверх. И он тихо, монотонно напевал тот самый обрывок песни, глядя на свою правую руку, которую он медленно, с детским, почти научным любопытством поворачивал перед своим лицом, то ладонью, то тыльной стороной.       А над ним, буквально нависая, стоял Рон. Он переминался с ноги на ногу, как боксёр на ринге, его лицо было бледным, покрытым испариной, которая блестела в тусклом свете. Его рот что-то безостановочно говорил, быстрые, срывающиеся слова вылетали клубами пара.       —…видишь? Вот видишь, к чему это всё приводит? Они… они ведь не остановятся. Никогда. Они тебя и так, и эдак, а ты… ты что? Ты думал, тебя это не коснётся? Что они свои, своих…       — РОН! — крик вырвался из Гарри прежде, чем он осознал это. Он рванулся вперёд, выскочив из чащи на поляну.       Рон вздрогнул, словно его ударили током, и резко обернулся. Его глаза, широко раскрытые, были полы не страхом даже, а какой-то дикой, нездоровой лихорадкой.       — Пот.. Гарри? Что ты…? Ты как тут? Он просто… я… я нашёл его тут, он не в себе, он бредит что-то, я пытался…       Но Гарри уже не слушал. Его взгляд был прикован к Забини. И юноша, наконец, оторвался от созерцания своей руки и поднял на него глаза.       В этих глазах не было ничего. Ни страха, ни боли, ни осознания происходящего. Только пустота. Стеклянная, мёртвая, абсолютная пустота, как в замороженных озёрах зимой. Но в глубине этой пустоты, словно отражение в ледяной толще, плавало что-то. Не их с Роном изображение. Какую-то другую фигуру. Высокую, сгорбленную, одетую в лохмотья, что колыхались в несуществующем ветру.       И тогда Гарри увидел отметину. На бледной коже Забини, прямо над левой ключицей, там, где шея переходит в плечо, светился свежий, ядовито-синий отпечаток. Чёткий отпечаток пальцев. Но не человеческой руки — пальцы были слишком длинными, слишком тонкими, а ногтевые лунки отливали чёрным, как запёкшаяся кровь. Это был знак прикосновения. Холодного, мертвящего прикосновения.       — Отойди от него, Рон, — произнёс Гарри. Его голос звучал тихо, но в нём была такая железная, не терпящая возражений интонация, что Уизли невольно, машинально сделал шаг назад. — Сейчас же. Не касайся его.       — Но я же… я же пытаюсь помочь! Он же… он не понимает! — в голосе Рона зазвенела истерика.       — ОТОЙДИ ОТ НЕГО! — это уже крикнул Драко. Он проскочил мимо ошеломлённого и бормочущего Рона, не толкнув его, но его плечо прошло так близко, что это было жестом отбрасывания. Драко упал на колени в замёрзшую хвою рядом с Забини, но не стал хватать его за плечи, не стал трясти. Он осторожно, почти с нежностью, взял его холодную, безжизненную руку в свои.       — Блейз? — его голос был низким, спокойным, но в нём слышалась стальная нить. — Блейз, ты меня слышишь? Это Драко. Посмотри на меня.       Забини медленно, с трудом, будто шестерёнки в его сознании прокручивались с невыносимым скрипом, перевёл на него взгляд. Пустота в его глазах дрогнула, в ней мелькнула слабая искра узнавания.       —Дра…ко? — его голос был хриплым шёпотом, словно он долго не пользовался им. — Здесь… так холодно. Кости… кости леденеют.. — он замолчал, его взгляд снова поплыл куда-то в пространство за плечом Драко. — И он… он всё время поёт. Ту старую дурацкую песню. И злится. Так злится… на всех нас. На отцов. На сыновей. На всех, кто… выжил.       Гарри поднял палочку. Ему не нужно было долго думать. Заклинание пришло на ум само, как будто его подсказал тот самый леденящий холод, исходящий от Забини.       — ГОМИНУМ РЕВЕЛО!       Из кончика его палочки вырвался не яркий луч, а мягкое, серебристое сияние, похожее на свет полной луны. Оно разлилось по поляне, коснулось деревьев, земли, фигур. И мир предстал в другом измерении.       От тела Блейза Забини, от той самой синей отметины на шее, вглубь леса, в сторону самых древних, самых тёмных чащ, уходила тонкая, прерывистая нить. Она светилась холодным, ядовито-синим светом, тем же, что и отпечаток пальцев. Свет был слабым, он мерцал и дрожал, как отдалённая молния за горизонтом, но он был. След. Магический след прикосновения призрака.       А вокруг Рона… Вокруг Рона клубилось целое облако. Не нить, а именно густое, беспокойное облако из сотен тусклых, грязно-красных искр. Они вились вокруг его головы, особенно густо — вокруг рта и висков, как рой разъярённых ос. Эти искры были следами. Но не магии заклинаний, а магии эмоций. Сильных, выплеснутых наружу, негативных эмоций. Ненависти. Злобы. Обиды. Отчаяния. И эти кроваво-красные искры, будто живые, тянулись к той синей нити, исходящей от Забини. Они не сливались с ней, но вились вокруг, как паразиты, как подпитка. Казалось, они делали тусклую синюю нить чуть ярче, чуть устойчивее. Рон был не источником зла, но… усилителем. Ретранслятором. Его публичная, необузданная ярость стала для чего-то в лесу маяком, призывом, пищей.       Рон, увидев это мерцающее, греховное свечение вокруг себя, издал сдавленный звук. Он отшатнулся, будто искры были раскалёнными.       — Это… это что? Что это вокруг меня?! — его голос сорвался на фальцет.       — Это ты, — безжалостно, холодно произнёс Драко, не отрывая взгляда от бледного лица Забини. — Твоя злоба. Твои речи в гостиной. Твои мысли. Они как… сигнальная ракета. Приманка. Для него. — он резким движением головы указал в ту сторону, куда уходила синяя нить, в непроглядную тьму леса. — Он питается этим. Твоя ненависть для него — как колокольный звон для пса. Ты позвал его. Может, и не напрямую, но ты указал ему дорогу. К нам. К ним.       Гарри всё понял. Картина сложилась с леденящей ясностью. Не просто призрак. Озлобленная душа, застрявшая между мирами, пропитанная гневом и обидой. Душа, вероятно, того самого мракоборца, чью песню напевал Забини. А Рон, со своей неуёмной, публичной яростью, направленной на бывших Пожирателей и их детей, стал для такой сущности идеальной антенной. Он не был виноват в прямом смысле — он не накладывал проклятия. Но он стал соучастником. Катализатором. Его эмоции создали идеальные условия, резонанс, который позволил призраку материализоваться достаточно, чтобы коснуться живого.       — Мы должны идти по следу, — сказал Гарри, и его голос прозвучал удивительно спокойно в этой сюрреалистичной обстановке. — Пока он не рассеялся. Пока связь ещё есть. — он посмотрел на Рона. Тот стоял, сгорбившись, с лицом, на котором читался ужас и полная растерянность. — Рон, ты остаёшься с Забини. Никуда не уходи отсюда. Не приближайся к нему слишком близко. Просто… будь здесь.       — Я… я не… — начал было Рон.       — КРИЧЕР! — позвал Гарри, не слушая.       Эльф материализовался на поляне с тихим, но отчётливым хлопком, будто разорвал ткань тишины. Он стоял, съёжившись, его глаза с ненавистью смотрели на Рона.       — Присмотри за ними, — приказал Гарри. — За Забини и за Уизли. И если что-то изменится — если Забини станет хуже, или если оно вернётся — мгновенно к профессору Макгонагалл. Понял?       Кричер бросил на Рона взгляд, полный такого немого, всеобъемлющего презрения, что тот, казалось, съёжился ещё больше.       —Кричер присмотрит, — прошипел эльф. — За тёмным мальчиком. Плохой рыжий мальчик навлёк беду. Приманил зло. Позор дому. Позор. — его слова, произнесённые с ледяной, неэльфийской убеждённостью, повисли в воздухе тяжелее любого физического удара.       Не обращая больше внимания на бормотание и бледное, потерянное лицо Рона, Гарри и Драко обменялись одним коротким, кивком. В этом взгляде было всё: решимость, опасение, и странное, безоговорочное доверие к тому, что сейчас они будут действовать как одно целое.       И они бросились в чащу, туда, куда уходила, мерцая и тая, та тонкая синяя нить агонии. Они бежали не друг за другом, а рядом, плечом к плечу, сбивая с веток иней, их дыхание рваными, белыми клубами вырывалось в ледяной воздух и тут же растворялось в тумане. Палочки были наготове. Страх был, острый и холодный, как клинок у горла. Но в груди у Гарри билось не только сердце, полное тревоги. Билось ещё и странное, трепетное чувство — чувство абсолютной, безоговорочной правоты этого шага, этого союза. Лёгкое, но неотвратимое присутствие Драко сбоку, его чёткие, синхронные шаги, его готовность без лишних слов — всё это не просто придавало сил. Это превращало их из двух отдельных людей, связанных обстоятельствами, в нечто большее. В этой тёмной, враждебной, дышащей древним злом чаще они перестали быть Гарри Поттером и Драко Малфоем. Они стали командой. Щитом и клинком, брошенными в самое сердце тьмы, которая питалась ненавистью их же мира. И пока они бежали, синяя нить перед ними пульсировала, словно живой нерв, ведя их всё дальше, в самую непроглядную глушь, где тени были гуще, а холод — старше времени.