По зову сердец

Когда его валят на постель, Джисон думает только: «Не то». И руки «не те»: слишком большие, накачанные и мускулистые, с редкими проступающими голубыми венами. Они выглядят такими ухоженными, изящными, но при этом легко переворачивают Хана на спину, пока тот даже пискнуть не успевает. И тело «не то»: крупное, больше его собственного. Кожа красиво подсвечивается в блёклом свете Луны, что сквозь большое окно заглядывает в комнату молодого принца, плечи слишком широкие, а на торсе нет кубиков, к которым так привык Джисон. И взгляд «не тот»: острый, отстранённый немного, будто его обладатель не здесь вообще, а где-то в другом, более желанном месте. И Хан его понимает, как никто другой понимает. Сам мечтает быть в другом месте, с другим человеком, вот только чужие бёдра прижимают к постели, что новым шелковым бельём застелена, а руки мягко ведут по обнажённому торсу, ошущаясь остриём ножа на коже. Они впервые встретились с Минхо вчера на званом ужине, который устроили их семьи, чтобы познакомить их. Было тоскливо, а слушать разговоры взрослых об их идеальном браке, о том, как он скрепит их королевства — невыносимо. А ещё сердце очень ныло, потому что при взгляде на Ли, Хан видел не его. Джисон почти не говорил и не ел, Минхо тоже. Они лишь обменивались взглядами, и на секунду, когда маска холодной отстранености старшего внезапно спала, Хан увидел в нём отражение себя — тоску, боль и отсутствие выбора. Свадьбу назначили на четверг. Хан кусал губы осознавая, что сегодня уже понедельник. А потом, родители, взглянув на них с хитрым лукавством в глазах, велели быть ночью потише. Минхо понимал, чего они ожидают. Джисон с ледяным ужасом — тоже. Хан думал, что всё пройдёт хорошо, если он представит на месте Минхо свою любовь. Но это совсем не помогает, а только хуже делает, потому что невольно начинаешь сравнивать: Феликс смотрел по-другому — с нежностью, с искренней страстью, с безграничной любовью — а Минхо похож на робота — будто на автомате всё делает, совсем без эмоций. Он выглядит немного грубым, холодным и тем, кому действительно плевать на состояние Джисона. Хан правда надеется, что тот хотя бы растянет его достаточно, чтобы не причинить боль. И касался Феликс по-другому, и целоваться любил, и всякое на ухо шептал своим голосом, от которого у Хана мурашки по коже бежали каждый раз. А Минхо… Минхо просто есть. Он ничего не говорит, не целует. Он разорвал на Джисоне рубашку, как только они в неловком молчании переступили порог комнаты, а потом набросился, повалив на кровать, словно всё побыстрее закончить хотел. Хан тоже хотел. Хотел, чтобы это всё закончилось, чтобы оказалось сном. Он снова незаметно щипает себя, надеясь, что сможет проснуться. Что это просто ночной кошмар, а он на самом деле сейчас в маленьком домике на краю деревни, в объятиях человека, которого любит всем сердцем. Но проснуться никак не получается. Становится страшно. Минхо хочется оттолкнуть, вот только руки ощущаются слишком безвольными, тяжёлыми, и Хан просто ему в грудь ладонями упирается, поймал нечитаемый взгляд. Да и силы не равны — тот явно крепче: если захочет, Джисона на лопатки махом разложит. Кричать тоже не выход — никто не поможет, даже, если его будут насиловать, потому что всё уже давно решено без его согласия и участия. От этого становится до ужаса противно, мерзко, а неприятный холодок ползёт по позвоночнику, скручиваясь внутри. Хан действительно выплакал много слёз, когда умолял родителей не делать этого. Но те были непреклонны — ставили будущее королевства выше желания собственного сына. Хан испробовал всё: от молитв до угроз уйти и никогда не возвращаться. Пробовал сбежать, только поймали почти сразу, заперев в комнате до самого отъезда в другое королевство, где жил его будущий муж. Джисон с раздирающий болью вспоминает, как плакал Феликс. Минхо некоторое время просто смотрит на его лицо. Он скользит по нему внимательным, слишком пристальным взглядом, отчего становится неуютно. Без рубашки немного прохладно, а чужое крепкое тело, что буквально скрывает под собой его собственное, ощущается совсем не тёплым — от него ещё больше веет холодом и опасностью. На глаза наворачиваются слёзы, потому что парень вдруг чувствует себя как никогда брошенным — собственными родителями, самим собой даже — и очень одиноким. Он ёжится. Хочется увидеть родные веснушки. Ли ничего не делает. Буквально совсем: он просто замирает, всё ещё прижимая младшего к кровати, и будто чего-то ждёт, вслушиваясь в движения стражи за дверью, что поручено охранять принца и его жениха. Это ощущается неловко, будто третий лишний присутствует, и Хан смотрит на старшего большими, полными горечи и безысходности глазами, пока тот, будто наконец вынырнув из пучины мыслей, медленно опускается к его шее. Джисон сжимается, правда ожидая поцелуй или укус. Но Минхо просто утыкается носом ему под ухо, горячими словами опаляя мочку. — Ты ведь не желаешь меня, верно? — шепчет едва слышно, ощущая как Хан под ним вздрагивает. — Ч-что?.. — лишь давит Джисон, всё ещё слишком напуганный. — Я не трону тебя, малыш — шепчет Минхо, осторожно поглаживая чужие плечи — но если хочешь, чтобы охранник снаружи ушёл, нужно постараться, понимаешь? И это «малыш», звучащее не с похотью и желанием, как вынуждает данная ситуация, а с тихой, обволакивающей заботой, трогает Хана за что-то внутри. Джисон нервно облизывает пересохшие губы. Минхо отрывается от его шеи, и смотрит в глаза так пронзительно, что хочется сжаться до размеров атома. А потом он вдруг улыбается: мягко и как-то игриво, и эта маска безэмоциональной холодности и безразличия трескается, распадаясь на невидимые осколки. Хан несмело улыбается ему в ответ, вдруг чувствуя в груди маленькую трепещущую надежду на что-то другое, не такое болезненное и отвратительное. — Ну так что? — выгибает бровь Минхо, забавляясь с того, каким непонимающим выглядит младший — постоните для меня, ваше высочество? Джисон удивлённо выдыхает, но потом мелко, несмело кивает, видя чужую улыбку. И вдруг издает первый, слишком громкий и явно натянутый звук. Ли немного кривится, но не может сдержать усмешки. — Я просил стоны, а не крики умирающей курицы — говорит он, видя смущение в чужих глазах. — Я нервничаю! — шёпотом кричит Хан, шлёпая старшего по обнажённому плечу. — Ты хоть не девственник? А то может я тебя невыполнимое прошу сделать. — Нет, я не… Какое тебе дело вообще? — Тогда постарайся, малыш. Убеди его, что я делаю тебе очень хорошо. — Твое самомнение просто огромно, в курсе? — фыркает Джисон, чувствуя себя немного более свободным и расслабленным. — Потешь его ещё немного, сладкий. Хан только морщится, а Минхо улыбку даже сдерживать не пытается, показывая красивые белые зубы. Следующие десять минут Джисон ощущает себя актером погорелого театра. Он стонет, вскрикивает имя Минхо иногда, пока тот немного двигает кровать, создавая шум и ощущение бурной близости. В какой-то момент это кажется даже забавным, и Хан входит в кураж: сам елозит по постели, сбивая простыни и одеяло, стонет так натурально, естественно и красиво, что Ли даже останавливается на секунду, пораженный. Но потом всё равно продолжает, тоже иногда выдавая из лёгких что-то, похожее на стоны и вскрики. На секунду Джисон снова ощущает себя там, где безмерно счастлив: в маленьком доме, что пахнет приятно чаем с травами и хвойным букетом, стоящим на столике. Там всегда тепло, а треск дров в камине усыпляет лучше, чем любое снотворное, что есть во дворце. А ещё там Феликс — милый, мягкий, родной Феликс, который в последнюю их встречу заливался слезами удовольствия и раздирающей боли, пока Хан любил его так, как не любил никогда. Из воспоминаний вырывают тихие шаги, что раздаются за дверью. Они удаляются, постепенно становясь совсем неслышными, пропадая в тишине ночного замка гулким эхо. — Хорошая работа, ваше высочество — раздаётся тихо, со смешком, и Минхо валится на кровать рядом с младшим, устало выдыхая. — Твоё самолюбие в порядке, ваше высочество? — дразнит Хан, осторожно двигаясь ближе к чужому телу. Сейчас почему-то очень хочется почувствовать его тепло — я был убедителен? — Очень, малыш. Ты хорошо справился. — Ты тоже, эм… — Хён. Можешь звать меня хён. — Минхо-хён. Они ненадолго замолкают. Хан пялится в потолок бездумно, чувствуя рядом со своей ладонью чужую. Желание взять Минхо за руку вдруг становится очень сильным — не как знак чего-то романтического, а как благодарность и тихое сочувствие. Джисон несмело касается чужих пальцев кончиками своих, и Ли только хмыкает едва слышно, но сжимает их в ответ. Страх медленно отступает на второй план, уступая место шаткому спокойствию. — Давай сбежим? — вдруг предлагает Ли тихо, взгляд не отводя от тёмного потолка. — Правда? — шепчет Хан, закусывая губу — ты… ты тоже хочешь? — Очень хочу. Ты правда очень милый, Джисон. Красивый и умный, очень сексуальный, с хорошим приданым. И я бы не упустил шанс приударить за тобой, если бы моё сердце уже не было крепко занято, малыш. — Ох, ты… ты влюблён? — неверяще выдыхает младший, на что Минхо тихо усмехается и садится, сильно горбя спину. — Так сложно представить? — выгибает бровь он, и Джисон неловко краснеет — я влюблён уже давно, Хани. Очень сильно и преданно. Он из семьи пекарей, что живут в моём королевстве, поэтому наши отношения были тайной — такой союз никто бы не одобрил, сам знаешь. Я бегал к нему каждый вечер — просто сбегал из дворца, проводя ночи в объятиях моей любви. Я дарил ему дорогие подарки, цветы, золото и бриллианты, а он каждый раз возвращал мне всё это барахло, говоря, что дороже меня нет ничего в мире. Наверное, этим он и забрал моё сердце. Он самый потрясающий мужчина, которого я когда-либо встречал. И я никогда не забуду его слёзы, его мольбы и печальные глаза, которыми он провожал меня, когда мне пришлось его оставить. — Хён… мне так жаль… — шепчет Джисон тихо и влажно, снова вспоминая Феликса — прости меня, я… — Здесь нет твоей вины, малыш — лишь обрывает его Ли, улыбаясь печально в пустоту — у тебя ведь тоже есть тот, кому принадлежит твоё сердце. Я вижу это, чувствую твоё горе, твою тоску. Мне больно от того, что это разрушает нас обоих, разрушает тех, кем мы дорожим. Мой Чанни… Я пообещал вернуться к нему, Джисон. Чего бы это ни стоило вернуться. Поэтому давай сбежим? Вернёмся туда, где так счастливы, соберём вещи, возьмём любимых, а потом укроемся далеко-далеко, где нас не найдут ни стражи, ни родители. Джисон давит в себе тихий, болезненный всхлип. — Его… его зовут Феликс — шепчет он сломленно, щекой прислоняясь к плечу старшего, пока тот мягко гладит его ладонь — он самый светлый из всех, кого я когда-либо знал. Он потрясающий, Минхо-хён. Такой светлый и добрый, такой нежный… Он живёт на окраине деревни в моём королевстве, и его домик всегда пахнет свежей выпечкой и теплом. Он тоже плакал, Минхо. Так сильно, что я думал, моё сердце разорвется. И я плакал: рыдал, как ребенок, умоляя их… Родители и слушать не стали… Но я сам виноват — надо было хватать его, пока был шанс, и бежать со всех ног. Надо было… — У тебя есть шанс, Джисон. У нас обоих есть — шепчет Минхо, смотря на полную луну в огромном окне — мы ещё можем быть счастливы и свободны. Ты веришь мне? Хан верил. Правда очень старался. — Я дам тебе своего лучшего коня — говорит Ли тихо, но так твёрдо, что Джисон не смеет возразить — седлай его и беги. Не заезжай домой, сразу к Феликсу беги. Собирайте самое необходимое, не берите много — тяжело будет — а потом скачите на север. Там, в двух сутках езды, есть лес хвойный, большой-большой, а за ним — деревня маленькая, на двадцать домиков всего. У меня там друг давний, секретный можно сказать, Чанбином звать — он добрый, примет как родных. Там и свидимся. — Обещаешь? — шепчет Джисон тихо, доверчиво, большими глазами смотря в чужие. — Обещаю, малыш. Ты только беги, не оборачивайся, не сомневайся. — А как же ты? — А я к Чану поеду: заберу его и за тобой сразу же. Джисон только кивает активно, чужую ладонь сжимая в знак поддержки. Минхо даёт ему свою рубашку — белую, льняную, немного большую в плечах — тихо извиняясь за то, что порвал прошлую: слишком зол был, не сдержался. Хан только рукой машет, застёгивая маленькие пуговицы. Ли ему в руки вручает маленькую фляжку с водой да хлеба кусок чёрного в мешочке, а потом прикладывает палец к своим губам, безшумно открывая громоздкую дверь комнаты. Во дворце тихо, а каждый шаг эхом отдается от стен. Они идут неслышно, на цыпочках, по длинным коридорам, проходя несколько дверей и картин, что украшают стены. Спускаются по лестнице, по другой потом, и каким-то чудом, Хан правда не понимает, оказываются на заднем дворе, где конюшни находятся. Минхо тихо шепчет, что в это время у стражи пересменка как раз, и манит за собой в небольшой ангар, откуда ржание лошадиное доносится. Джисону он даёт чёрного жеребца, чья грива в лунном свете блестит так завораживающе. Хан гладит его по морде сначала, показывая, что зла не желает, а потом берет за вожжи, медленно выводя на улицу. Ли за ним выходит, рядом держа коричневого коня, который гордо вскидывает голову, осматриваясь вокруг. — Беги, Джисон — ещё раз говорит Минхо, сжимая ладонь младшего — беги и не оборачивайся. — Обещай, что встретимся — шепчет Хан, по-детски протягивая мизинчик — обещай мне, Минхо. — Обещаю — кивает тот, переплетая их мизинцы — береги себя. И Феликса береги, не отдавай никому. — Ты тоже, хён. И спасибо. Минхо только улыбается.

***

Хан несётся так быстро, как никогда. В ушах свистит ветер, забираясь бесстыдно под рубашку тоже, по коже пуская мурашки. Вокруг мелькают поля, деревья, с неба путь освещает Луна и тысячи маленьких звёзд, что на сегодня особенно ярки. Холодно, но Джисон даже внимания не обращает: в голове только одно имя крутится, крутится без конца, гоня вперёд, и парень снова хлестает вожжами, подгоняя коня. Сердце от предвкушения разрывается, кричит, ликует, как ненормальное, и даже вздохнуть нормально не выходит — то ли из-за чувств, то ли из-за ветра. Он останавливается всего раз, чтобы напиться самому и дать воды коню. А после мчит дальше. В домике Феликса горит свет. Джисон на землю почти падает, едва успев на ноги приземлиться, коня привязывает к дереву во дворике, а сам бежит со всех затёкших от долгой поездки ног к красной двери. Он даже не стучит: дверь с грохотом открывает, позволяя ей о стену удариться, и сразу взглядом Феликса находит, что вздрагивает крупно от страха и неожиданности, и отрывает взгляд от вязания, что держит в руках. А потом он роняет спицы на пол, не удержав их ослабевшими пальцами, и шепчет тихо, одними губами: «Бельчонок…», тут же бросаясь в объятия. Он плачет. Он снова плачет, но на этот раз Джисон обнимает его крепко-крепко, шепча о том, что всё хорошо. Что он вернулся, что больше никогда не бросит, не оставит, что очень сильно любит. Хан и сам плачет, вообще-то. Тихо-тихо, слёзы с родных веснушек сцеловывая между всхлипами, а потом губами прижимаясь к солёным губам, забывая обо всём. Феликс так сильно сжимает его, что рёбра болят, но Джисон не жалуется — сам сильнее прижимается, родным теплом наслаждаясь. — Как… Как ты здесь?.. — шепчет Феликс сорванным голосом, не в силах унять слёзы — бельчонок, мой бельчонок… Мой Хани… — Я объясню всё позже, я обещаю, любимый — немного потерянно отзывается Джисон, чужие губы без конца целуя — но сейчас нам надо собираться, слышишь? — Куда? — выдыхает Ли удивлённо, сжимая чужие плечи. — Мы сбежим, Ликси. Туда, где нас не достанет ни моя семья, ни слуги, ни долг. Я так люблю тебя, больше жизни люблю, душа моя… Прошу, молю тебя, поехали со мной. Феликс пару раз моргает, слезинки с глаз прогоняя, а после целует снова — крепко, отчаянно — кивая часто-часто. — Я с тобой куда угодно поеду, Хани. Если ты уверен… — Я уверен. Но надо торопиться, милый. Собирай вещи, самое основное только, налегке поедем. Путь долгий будет, но нас там примут, обещаю. И я… я познакомлю тебя с очень хорошими людьми, душа моя. — Они помогли тебе сбежать? — спрашивает Ли, в маленькую сумку кидая любимую книгу — они спасли тебя? — Один из них. И… мы спасли друг друга, вообще-то. Я объясню всё по дороге, обещаю, любимый. Джисон помогает младшему собрать вещи: скидывает в сумку его шкатулочку с украшениями, что от бабушки достались, маленький набор пряностей особых, вручную смешанных, да пару рубашек хлопковых сменных — для него и для себя. Феликс огонь в камине тушит, с комода их портрет берёт, другом нарисованный, а потом черкает маленькую записочку своим аккуратным почерком, оставив её в прихожей на столике. «Дорогой Джинни,

Прости, что не зашёл попрощаться. Спасибо за всё, что ты сделал для меня — я никогда этого не забуду. Мне пришлось сбежать впопыхах, но я не жалею — я рядом с тем, кого люблю всем сердцем. Обещаю написать письмо, как только будет возможность.

Не волнуйся за меня. Я действительно счастлив.

Твой Ф.»

Они выходят из дома на рассвете: оглядываются настороженно, а после забираются на коня — Джисон спереди, Феликс за его спиной. И мчатся навстречу солнцу и свободной жизни.

***

Минхо к чужому дому несётся, ничего не замечая. Вокруг тишина и покой: деревня спит, где-то в домах все ещё горит свет, но никто оттуда не шумит. Маленькие улочки почти не освещены, а подковы королевского коня отбивают стук о маленькие камешки на земле. Ли оборачивается не раз, убеждаясь, что за ним нет погони, но всё равно петляет между домами дольше нужного, чтобы сбить следы. Домик Чана, что рядом с пекарней его родителей находится, в темноте ночи выглядит особенно маленьким и уютным. Минхо спрыгивает с коня аккуратно, привязывая его к забору, и через калитку одним махом перепрыгивает, потому что та скрипучая до ужаса, если открывать. В доме нет света, тихо и темно, и Ли на цыпочках обходит его почти полностью, останавливаясь у приоткрытого окна комнаты Чана. Тот привык оставлять маленькую щель, чтобы Минхо мог залезть к нему ночью. Мило, что он всё ещё делает это, будто преданно ждёт очередного вторжения. Ли делает всё по привычке уже: окно открывает, в комнату свежий ночной воздух впуская, и внутрь залезает, благо, дом не высокий. Тихо спрыгивает на пол, слыша едва различимый скрип половиц, а потом озирается воровато, тело сопящего Чана на кровати обнаруживая. Тот всегда так очарователен, когда спит: губки свои пухлые дует, хмурится немного и одеяло обнимает до тех пор, пока Ли его своим телом не заменяет. Соблазн велик, но не сегодня. — Чанни… — зовёт тихо парень, мягко тряся его за плечо — любовь моя, проснись… Бан только во сне морщится и мычит что-то неразборчивое. Ли его трясет снова и снова, а после поцелуем касается приоткрытых губ, слыша неожиданный рваный вздох. Чан распахивает глаза резко, садясь на кровати так быстро, что Минхо от удивления отскакивает назад немного, но потом снова ближе подходит, чуть опухшее лицо в свои ладони беря. Старший моргает сонно ещё, но от этого не менее ошарашенно, а потом в уголках его глаз маленькие слезинки появляются, почти перекрывая обзор на любимое лицо в темноте. — Хо?.. — шепчет тот, будто не верит, что парень перед ним настоящий — ты… Ты мой очередной сон? — Мне льстит, что я даже во снах тебе являюсь, Чанни — усмехается Минхо, и тянется ближе, целуя крепко родные губы. Бан пахнет мятной зубной пастой, свежей выпечкой и чем-то едва уловимым, но таким родным, что хочется выть и ближе прижиматься. Минхо его губы терзает, терзает, тихие вздохи в поцелуях проглатывая, а Чан его вдруг за бёдра хватает, утягивая на себя и прижимая вплотную. Их разделяет только одежда Ли, тому что Бан обычно в одном белье спит, и это начинает немного раздражать, поэтому младший отстраняется через силу, ловя чужие ладони, что уже ползут под рубашку. — Чанни, не сейчас, милый… — шепчет он сбивчиво, замечая, как блестят чужие глаза — нам бежать надо, родной, уходить пора. — Куда мы? — спрашивает Бан между поцелуями, что чужое лицо покрывают беспорядочно, сползая на шею — плевать куда, я с тобой хоть на край света, котёнок. Чан рычит тихо, а Ли мурашками покрывается с головы до пят. — Хорошо, просто… ох… Чан, пожалуйста, давай не сейчас… — Я так скучал… Я так скучал, Минхо, я с ума сходил, на стенку лез. Я выть готов был, убить хотел тех, кто забрал тебя, того, кто на тебя посмел позариться. Ты мой, мой, Минхо, я любого разорву… — Всё хорошо, хорошо, правда… Чанни, послушай меня — Ли его лицо в свои ладони берет снова, смотря прямо в глаза — волчонок мой… Я здесь, я только твой, навсегда, клянусь. Только твой, Чанни. Но нам надо уходить, милый, собирайся. Путь долгий, но у меня план есть. Поедем в деревню к Чанбину, помнишь, я рассказывал? Нас там не найдут, не догонят. Прошу, любовь моя, надо торопиться. Бан только целует его снова — яростно, ревностно — и подскакивает на ноги, сразу хватая со стула рубаху. Они быстро и тихо собирают его вещи, а Минхо видит на пальце старшего маленькое блестящее кольцо из белого золота, что он подарил ему в последний раз, взяв обещание носить и ждать, а сам в ответ пообещал вернуться. Они оба сдержали слово. Чан тихо черкает родителям записку, пока Ли его вещи собирать заканчивает. Минхо вдруг думает о том, что у Бана отношения с предками крепкие и хорошие, и наверное, ему тяжело вот так оставлять их. Но не успевает он выразить свои переживания, как Чан снова целует его, и все мысли исчезают в один миг. — Не пожалеешь? — Никогда. Они выезжают, когда горизонта едва-едва начинает касаться рассвет.

***

Чанбин и правда хорошо принимает их в деревне: как только услышал, что от Минхо, так сразу домик свободный выделил, едой обеспечил на первое время, представил всем. Потом про Ли начал расспрашивать: что, да как у него, кем приходятся ему парни приехавшие, а Хан и ляпнул, что жених он ему несостоявшийся, а сам Минхо приедет тоже скоро. Со так громко смеялся, их историю услышав, а потом только сказал, что очень счастлив за них — Ли всё в письмах о каком-то Чане болтал без конца, так что он очень ждёт встречи с ними обоими. Жизнь здесь сначала казалась такой страной: Джисону было непривычно то, что нужно каждый день кормить кур, ходить на рыбалку иногда, а вечерами засыпать под звуки сов и кукушек. Но рядом был солнечный Феликс, который держал за руку всякий раз, когда Хан чувствовал себя неумело или неловко. Младший показал, как держать удочку, как за садиком ухаживать, как с собакой соседской поладить, чтобы она не рычала на тебя, а наоборот ласки просила. Здесь, в этой маленькой деревне, было тихо, спокойно и хорошо. Можно было ходить куда захочется — лес, озеро, луг с цветами, что пахли одурманивающе приятно. По вечерам костер разводить перед домом и мясо жарить свежее, песни петь и целоваться до покрасневших губ, пока Чанбин на гитаре играет, атмосферу создавая. Можно было любить так, как хотелось: не боясь осуждения, непринятия или разлуки. Джисон так и делал: любил Феликса страстно и нежно, доводя до хрипов и слёз днями и ночами, шепча бесконечные слова о бушующих чувствах, что бились в груди при одном только взгляде на родные веснушки. Здесь не было строгих правил и рамок, лишь базовое: в лес ночью не ходи, а то заблудишься, да к соседям хорошо относись, если хочешь добро в ответ. Привыкнуть поначалу было сложно: все же из князи в грязи, как говорится. Но Джисон ещё никогда не ощущал себя настолько свободным. Феликс, через несколько дней после приезда, знал каждого здешнего человека по имени. Особенно сдружился с соседкой парочкой, что каждое утро через забор со смехом кричала о том, какие они шумные ночью, заставляя краснеть: Сынмином и Чонином. Они часто их яблоками и ягодами угощали из собственного садика, а Ли им из этих даров пироги носил свежеиспечённые. Они каждый день встречались на речке, купались и загорали, иногда в футбол играли, а их милый пёсик забавно тявкал, когда Ли гладил его. Через пару дней, Феликс, не называя имен, написал Хёнджину письмо о том, что они с Ханом в порядке, что обосновались, целы и невредимы, но говорить местонахождение не стал — вдруг перехватят письмо. Оба были уверены, что их ищут. Минхо прибыл в деревню через два дня после Джисона. Он был тем, кто держал вожжи измотанного коня, и выглядел уставшим, немного осунувшимся, с синяками под глазами, но при этом очень счастливым. Хан увидел его, когда знакомый коричневый конь показался на главной улице, а Чанбин выбежал из дома, энергично махая руками. Джисон тоже выбежал, за руку вытягивая Феликса, что мукой был перепачкан с ног до головы, очередной пирог готовя. — Минхо! Минхо-хён! — кричал Джисон, несясь навстречу старшему, что ловко спрыгнул с коня. Тот галантно помог спуститься Чану, руку ему подав, потом обнял Чанбина крепко, по плечу похлопав, и позволив Со увести коня на водопой, наконец перевел взгляд на Джисона. Ли только улыбнулся ему, как тогда — мягко и уверенно, шепча тихое, такое мягкое: — Я же обещал, малыш. А после он подхватывает его в объятия, один раз покружив вокруг себя, и ставит на ноги обратно, вглядываясь в знакомое лицо. Его глаза такие же красивые — они блестят искренним счастьем и долгожданной свободой, хотя синяки под ними выглядят действительно плохо, но Хан просто не может оторвать от них взгляд, видя в глубине своё отражение. — Кхм… — раздается красноречивое позади старшего, и Джисон мелко вздрагивает, переводя взгляд. — О… Наверное, это был Чан. И что ж… Джисон понимает, почему Минхо так запал на него. — Джисон… То есть, Хан Джисон… — тут же бормочет он, протягивая Бану руку - я, типа, принц, но сейчас это уже не важно, наверное... — Так это ты несостоявшийся муж моего парня? — чуть кривит губы Бан, смотря то на лицо младшего, то на протянутую руку. Его взгляд заставляет поёжиться — я тебя убить хотел, Хан Джисон… — Бан Кристофер Чан! — вдруг повышает голос Минхо, поворачиваясь и пальцем тыкая старшему в грудь — этот человек тоже жертва. И он помог мне сбежать, ясно? Прояви вежливость, несносный волк. Джисону даже неловко становится. Феликс за его спиной тихо смеётся, с лица стирая остатки муки, и смотрит на покрасневшие уши пристыженного Чана, который, будто через силу, всё же пожимает протянутую руку младшего. Его лицо при этом выглядит забавно, и кажется, он прикладывает чуть больше силы, чем требуется, потому что Хан тихо охает, а после трясет ладонью, закусив губу. Минхо выглядит гордым, целуя Чана в щёку, а Хан вдруг показывает ему язык, заслуживая удивленный взгляд, и притягивает Феликса к себе ближе, обняв за талию, мол: «Зачем мне твой Минхо? Посмотри, какое сокровище у меня есть» — Хэй, я Феликс — подаёт голос Ли, нарушая повисшую тишину, приветливо махая — и я рад познакомиться с несостоявшимся мужем моего парня и его, э... парнем. Виснет секунда молчания. А потом она разражается смехом: искренним, счастливым, лёгким. Джисон смотрит на Минхо с благодарностью, пока Феликс целует его в щёку. Ли ему только подмигивает, обнимая Чана сильнее. Через несколько месяцев, когда всё немного стихает, Феликс пишет очередное письмо Хёнджину, приглашая в гости. Хван приезжает, и Чанбин пропадает в его глазах сразу же, как они встречаются взглядами. Спустя, кажется, десятки отказов, сотни часов жалоб Со и одно взаимное признание, Хёнджин всё же перебирается сюда жить, поселяясь в домике старшего.