Теплота сгорания

Из искры рождалось пожарище, взмывающее в воздух. Оно стремилось к антрацитово-синему небу, опаляя удовлетворением и блаженным единением с силой, распыленной вокруг. Нил, наконец, сделал глубокий вдох. Легкие обожгло: раскаленный воздух заполонил дыхательные пути. Пламя, точно играясь, мелькнуло меж пальцев, испещренных ожогами, но кожа рук давно потеряла чувствительность к боли. Рядом раздался приглушенный кашель Рене — она до сих пор привыкала к еженощному ритуалу. Кевин, наоборот, не издал ни звука, будто воля Бога Огня не вспыхнула в его теле, не затмила взор беспорядочными всполохами, не подчинила теплу саму суть. Нил с трудом сдержал смешок. Приверженность Кевина к соблюдению формальностей его умиляла. Видимо, скрыть полностью эмоцию не удалось, послышалось сквозь сжатые зубы: — Есть что сказать, Старший? Как же Кевина раздирало на части противоречие: необходимость подчиняться иерархии и абсолютно хамское отношение Нила к правилам храма. Просто Нил знал, что истинная вера не нуждается в мирских подтверждениях. Заветы Бога Огня не имеют ничего общего с этими требованиями выстраиваться около алтаря по старшинству, носить колючую робу, выкрашенную в бордовый, кланяться наставникам по три раза или соблюдать тишину во время молитвы. Поэтому пройтись по чужому самолюбию было особенно приятно: — Нет, Младший. Мы закончили, можете возвращаться к себе. Рене тихо попрощалась и второпях ушла, наверняка, чтобы насладиться прохладой ночного воздуха и залечить свежие ожоги. Кевин склонился вполне церемониально, но взгляд его был далек от праведности. Нил не стал провоцировать еще больше, только приподнял одну бровь; служителя и след простыл. Медленно, давая себе остыть, Нил тоже направился к палатке. Наверное, поэтому ему удалось подслушать разговор, не предназначенный для ушей посторонних. Генерал Миньярд — по голосу совершенно очевидно — гремел своим недовольством и закаленными латами в нескольких метрах от Нила. Странно… в такой час и не отдыхает? — Эндрю, остановись хоть на секунду, своими шагами ты перебудишь весь лагерь. Этот голос был ему незнаком. Но такое фривольное обращение к генералу явно не могли себе позволить простые смертные. — Я не знаю, что теперь делать. — А я не знаю, что делать, когда ты опускаешь руки! — незримый собеседник Миньярда зазвенел особенно громко, — нам прислали помощь, как ты и хотел… Шаги, едва не сотрясающие землю, замерли. Зато напряженную тишину разрезало ядовито-шипящее: — Помощь? В виде культистов? Я запрашивал ресурсы, Аарон: запасы продовольствия, боеприпасы, новых людей… А это — насмешка. Нас просто бросили здесь умирать. Нил поморщился. Мнение о них действительно оставляло желать лучшего. Но в действительности даже младшие служители стоили сотни бойцов. Вот только с таким отношением, им даже развернуться не дадут… Просто скажут отсиживаться подальше от боевых действий. Это шло в расход как с призывом Бога Огня, так и с распоряжением Императора. — Но магия огня… — начал протестовать, видимо, Аарон. — Ты веришь в эти бредни сумасшедших? На их постных рожах написано прямым текстом: нам плевать, что вы здесь умираете, загибаетесь от нехватки лекарств. Забыл собственные жалобы? — Нам придется довериться им… О, Нил понял: Аарон Миньярд, заведующий медиками на западном фронте. Неудивительно, что тот мог себе позволить вступить в конфронтацию с прославившимся на всю страну генералом. С лучшим бойцом и талантливым командиром. С гениальным стратегом, расчетливым, но понимающим военачальником. Так, по крайней мере, про него говорили. Он услышал и так больше положенного, Нил поспешил мимо этого разговора. Но не удержался от крошечной шалости: легким движением погасил пульсирующее пламя возле говорящих. Темнота мгновенно накрыла закуток, но Нилу она не мешала — внутренний огонь освещал путь лучше любого факела. — Что за чертовщина! «Не совсем. Это все же божественная воля», — в мыслях ехидно опровергнул Нил. Его не задели слова генерала — пусть думает, что хочет, — вот только у рядовых солдат есть привычка перенимать суждения старших по званию. Утром их встретили далеко не так гостеприимно, как предполагалось: отчуждение, отстраненность, взгляды как на прокаженных. Впрочем, Нила сюда отправили с единственной целью: выиграть войну. Остальные пусть не мешаются, этого будет достаточно.

***

Искра Бога Огня жила во всем сущем: она двигала живых, придавала им сил, напитывала собой, а потом сжигала дотла, забирая дарованное при рождении. Поэтому суета проснувшихся солдат звучала не в ушах громогласными командами, а в самом сердце, отдаваясь пульсацией их бессмысленного прозябания среди вымерших лесов, иссушенных озер, среди последствий войны. Рене и Кевин его уже ждали. Сила в них горела отчаянно и решительно — страх смерти подавлялся железной выдержкой. Нил не боялся конца — когда-то он его страстно желал. Но с тех пор прошли годы, истина была обретена в огне вместе с новым именем, и сейчас его намерение жить-жить-жить теплилось глубоко в грудине. Он коротко кивнул младшим служащим и направился к командному центру. Судя по последним докладам, столкновение с вражеской армией было неминуемо, а исходя из шепотков в лагере — уже сегодня был направлен разведывательный отряд к реке Изначальной. Немного демонстративно, немного провокационно (поддразнить Кевина — это практически то же самое, что следовать заповеди) Нил бросил: — Оставайтесь снаружи, я потом введу вас в курс дела. Как же, сын самого игумена, не допущенный до собрания старших. Не оборачиваясь, Нил прошел внутрь — туда, где четко билось сердце генерала Миньярда. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Оглушительно громко. Вчера он не распробовал привкус его внутренней силы, но сегодня ощущал особенно ясно: прославленный герой не зря имел свои титулы. С такой поразительной волей… Бог Огня щедро одарил его, простого смертного, даже не верующего… На него обратили внимание несколько старших лейтенантов — Рейнольдс, Бойд и Гордон, судя по всему, но предпочли опустить приветствия. Нил хмыкнул. Непонимание и уязвленная гордость — вот, к чему привел приказ императора, так необдуманно пославшего подмогу в виде троих служителей. Но, справедливости ради, выбора у того и не было: Бог Огня потребовал направить своих последователей на поле боя. Вот теперь они расплачиваются за поспешность: Нилу пришлось остаться в углу, время доказывать свою значимость еще не пришло. — Элисон, ты отправляешься раньше, обходными тропами Темнеющего леса. Основное войско — через три часа под моим командованием, — генерал склонился над схематичным планом местности, ткнул пальцем, призывая высокую блондинку присмотреться. Потом поднял глаза, обвел всех присутствующих внимательным взглядом, невольно задержавшись на постороннем — на Ниле, конечно. — И этих с собой возьми. Мне будет некогда с ними возиться, — небрежно закончил. Служитель в нем призывал не реагировать, никак не выдавать раздражение от пренебрежения. Скверный характер требовал подпалить эти пшеничные волосы, чтобы оставить генерала абсолютно лысым и с ужасающими ожогами прямо на темечке. Его отвлекла от самоуправства Рейнольдс: та отчиталась о принятии задания и, сдержанно попрощавшись, вышла. Волей-неволей Нилу пришлось следовать за ней, так или иначе, новое начальство. Но он все же обернулся через плечо, покидая тесную палатку, и столкнулся с ореховыми глазами, прожигающими дыру в его спине. Хорошо, что Нил огня не боялся. Плохо, что контроль ослаб окончательно — наверняка радужка приобрела рыжевато-алый оттенок, вытеснив холодную синеву. — Что ты там застрял? — недовольно рявкнула лейтенант, и Нил оторвался от зрелища напряженно поджатых губ и сведенных к переносице бровей. — Иду. Рене, Кевин, талисманы с огненными барьерами соберите, мы выдвигаемся.

***

Пробираться через лес, пока ветки пытаются выколоть глаза, корни деревьев устраивают подножки, а листва оседает в волосах — привычно. Слушать ворчание Кевина, не знавшего жизни кочевника — ожидаемо. Собирать удивленные взгляды солдат, укутанных в зеленый для маскировки — уже в край осточертело. Их искры то разгорались, поддерживаемые боевым духом, то вновь затухали, истощенные тяжелой дорогой. Впереди целеустремленно вела всех Рейнольдс, то и дело бросающая хлесткие фразочки отстающим. Их было не так уж много — сотня человек, способная переломить ход событий. Уж Нил об этом позаботится. — Тихо. Разбрелись — мы почти на месте. Следующий час ждем сигнала от генерала, а до той поры, чтобы ни звука! Ожидание, вязкое и тлеющее, жгло. Накопленная энергия просилась наружу — раздражение лишь подпитывало источник его сил. Видно из-за деревьев было отвратительно, оставалось ориентироваться только на чутье и силу, что яркой стихией взывала к нему. Вот почему он не мог пропустить появление вражеского отряда, западнее их местоположения. Хладные, вымершие, предатели веры, отрекшиеся от даров Бога Огня — вот, кем были эти заблудшие души. Нил поежился от неприятного чувства. Здесь крылась причина, почему храм отправил их на передовую, где проливается кровь, где стирается грань между жизнью и смертью. Нил, наконец, ощутил, с чем было связано беспокойство наставников и игумена. Если леденящий холод скверны распространится на земли империи — искры жизни всех на этой земле погаснут. Оглянувшись, он заметил, как подурнело Рене; такую негативную энергию сложно переварить, когда инстинктивная реакция зудела где-то в подкорке — выжечь к праотцам этих еретиков. Хотелось… скорее, скорее, скорее… поднять столп пламени, затопить нестерпимым жаром, оставить после себя пепелище… Нил уже едва сдерживал себя, когда голос лейтенанта пронесся по лесу трескающимся эхом: — В атаку! Их троих очень хотели оттеснить в глубину отряда, оставить в тылу, прикрыть, чтобы ставленники императора не пострадали. Нил юркнул в толпу, на ходу сбрасывая узнаваемую робу. Стройный бег подготовленной сотни сотряс землю, их воспаленный клич распалил остальных, и золотистая униформа солдат империи начала блистать в унисон. Зажать, оттеснить воинов в черном… Нил воззвал к Богу Огня. Пламя возликовало, отозвалось на его восторженную мольбу, взревело, накрывая десятки окруженных предателей веры. Руки тут же начало жечь, но Нил не обратил внимания. Рене и Кевин скоро возвели барьеры — теперь пьянящий огонь не затронул бы своих, удивленных и ошарашенных, отскочивших в страхе. Пусть они шли против приказов, пусть не подчинялись распоряжениям — жар прогревал землю, плавил латы, уничтожал сталь и плоть, пожирал все омерзительно стылое, гниющее и чуждое. Нил отдавал всего себя: и сила его стенала и ликовала, торжествовала, забирая их жизни. Он сам растворялся, проникаясь волей Бога Огня, становясь его сосудом, проводником, его орудием для очищающей кары. Крики и стоны, боль, что разливалась вместе с кровью. Смерть тем, кто пошел против веры. Смерть тем, кто разрушал святилища и попирал их заповеди. Смерть грешникам, исказившим великий дар. — Старший! — шум на периферии, незначительное, неважное сейчас, — Старший! Хватит! Голос, едва ли знакомый, прорвался сквозь шепот пламени. Нил оторвался от рыжевато-голубых отблесков, от зрелища вседозволенности и всевластия, чтобы увидеть обеспокоенное лицо Рене. — Остановитесь! Иначе исчерпаете себя… Слушать не хотелось, вслушиваться он не собирался. Но… барьеры уже явно истончились, их всполохи начали угасать… Солдаты, напуганные, отступили к реке. Вместе с ними напряженная фигура генерала Миньярда. В воздухе витал запах паленой плоти. Нил прикусил губу до крови — металлическая вязкость осела на кончике языка, смачивая возникшую сухость. Пустота внутри скоблила зудящие внутренности. Сосало под ложечкой. Сознание, замутненное и поплывшее, только-только начало обретать ясность: вместо кострища веры перед его глазами предстала толпа визжащих от ужаса людей. Они судорожно пытались сбить огонь, но божественная магия не могла так просто утихомириться. Месиво из обожженной кожи, обуглившихся конечностей, пеплом осыпавшихся костей. Горы трупов солдат, рванувших в сторону реки — все тела были усеяны стрелами. Генерал Миньярд не стал упускать возможность. Славно. Осознание накатывало волнами: он сделал то, что намеревался. Теперь ни один человек в армии не посмеет считать их за пустое место или насмехаться над силой Бога Огня. Ни один из них не позволит себе улыбнуться глумливо и презрительно или же отвернуться, снисходительно проигнорировав. Нилу было плевать на мнение всех заблуждающихся. Но… он не позволит очернять имя Бога. В частности, самоуверенному генералу. Кевин рядом, видимо, был не согласен с радикальным подходом. — Эффектно, конечно, Старший. Но очевидный перерасход сил, вы на грани выгорания, — тоном, вычищенным и вышколенным, начал он, — придется отразить это в отчете. Нил повернулся к нему лицом. И пусть их разделяли двадцать сантиметров роста, сократив расстояние, он вынудил младшего служителя склониться, чтобы смотреть прямо в лицо. — Пиши в отчете, что хочешь, Кевин, — Нил надеялся, что прищур выдавал его кипящее раздражение, — Я знаю, что делаю. — Очень на это надеюсь. Иначе в храме начнут задаваться вопросами о вашем назначении, Джостен, — наплевав на все правила, отзеркалил Дэй. Назначение? Вот, в чем тот так ретиво сомневался. Напрасно. Нил получил свое место по воле Бога, а всем вышестоящим пришлось смириться с таким положением дел. Он бы с удовольствием посмотрел, как этот Младший оспаривает решение их божества. — Немедленно прекратить, — обрушился на их неразлучную двойку жесткий приказ. Нил невольно последовал за голосом — и, естественно, там был Миньярд, чеканящий шаги с угрожающей уверенностью. — Объяснитесь, рядовой Джостен. Каков был приказ? — Кажется, вы не до конца понимаете ситуацию, генерал. — Наоборот. Здесь нет никого, кто разбирался бы в ней лучше меня. Вас всех троих ждет трибунал за неподчинение законам старшего по званию в условиях военного времени, — сильная шея была так напряжена, что Нил мог углядеть линии главных кровеносных сосудов. Ожидаемо, и — совершенно неверно. — Согласно приказу Императора, всем членам храма Бога Огня присуждается особый статус, а также иммунитет от ответственности, предписанной военным уставом, — уголки губ сами собой изогнулись в ленивую ухмылку. — Мы подчиняемся только храму напрямую. И с вами, генерал Миньярд, сейчас разговаривает Старший служащий, ответственный за Кевина Дэя и Рене Уокер. На секунду на чужом лице была заметна тень нерешительности. Но Нил практически мог видеть, как стремительно Миньярд анализировал ситуацию. Как прикидывал наказание для тех, кто не донес до него статус-кво их религиозной организации, как продумывал дальнейшие действия. Умные, очень умные карие глаза были у этого человека. — Ясно, — мгновенно погасив конфликт, переключился. — Найдите старшего лейтенанта. Собираем раненых, пересчитываем пострадавших и заканчиваем здесь. Задача… выполнена. Мы удержали переправу. И, развернувшись на пятках, ушел в сторону основного отряда. Молчавшая до сей поры Рене задумчиво высказалась: — Мне кажется, не стоит нарываться… Запыхавшаяся Элисон подоспела как раз вовремя, чтобы услышать эти слова. — Наконец-то хоть кто-то из вас троих демонстрирует признаки наличия разума. Вы что вообще вытворяли? Нил проигнорировал ее восклицание, полуобернувшись к младшей служительнице. — Мы не можем позволить себе оставаться незамеченными. Бог Огня направил нас в помощь этим дрожащим искрам жизни, что колышутся от дуновения ветра, — Нил не мог удержать прорывающуюся страстную горячность. — Да… Но раздор не поможет нам добиться священной цели, не так ли? Я думаю, даже если генерал Миньярд склонен к предубеждениям, он согласится на сотрудничество ради победы. Мне кажется, генерал именно такой человек, — размеренно, взвешивая каждое слово, высказалась девушка. Нил обдумал эту мысль. Раскатал слоги на языке. Сот-руд-ни-чес-тво. С гордецом-Миньярдом, бросающим ему вызов одним своим существованием — своей полыхающей силой, стержнем и спокойным взглядом. Может быть, он попробует пойти на контакт. В зависимости от поведения народного героя. Если этого хватит, чтобы воплотить волю Бога, он поступится своим нравом. — Невероятно, — притворно восхищенно ахнула Элисон, подхватывая недоумевающую Рене под руки, — ты нравишься мне все больше! Еще бы вы не языком все трепали, а выполняли распоряжения… Вперед-вперед, надо облегчить работу Аарону. … А, может, и нет. Раздражающие солдафоны сплошь и рядом. Благодаря действиям Нила, убитых было значительно меньше, чем ожидалось. Раненых же они оперативно категоризировали по тяжести травмы и в экстренных случаях могли помочь прямо на месте: огонь отлично прижигал открытое кровотечение. При должном умении этот процесс можно было сделать практически безболезненным — достаточно договориться с пламенем, уговорить его обойтись нежно и ласково с пострадавшими. Так что Нил выжимал себя до последней капли: ресурс, и так истощенный сражением, заканчивался стремительно. И как бы щедро ни поддерживал его Бог Огня, силы таяли, а усталость охватывала все тело, свинцом сковывая руки и ноги. Может быть, поэтому он заметил чужое присутствие слишком поздно. Генерал Миньярд вновь вторгся в его личное пространство. Удивительно, как человек, обладающий сравнительно небольшим телом, мог быть таким внушительным. Занимать все место, все внимание, все время… Дыхание, неровное и прерывистое из-за истощения, не давало ему даже рявкнуть недовольно. Пришлось молча терпеть чужое пристальное наблюдение (а терпение никогда не было его добродетелью). Напряжение, точно натянутая струна, звенело, трещало, держало на грани. Будоражило — Нилу нравились противостояния. — …что ты еще умеешь? — Метать ножи и разделывать зайцев, — собрав последние крохи выносливости, бросил Нил. Повеяло едким раздражением. — Что ты умеешь как маг огня? — Это не волшебство, генерал, — вышло резко, а не издевательски, как он задумывал. Черт. — Это вера. И пока я верую, я могу практически все. Нил намеренно не оборачивался. Лишь бы не вступать в прямой контакт с этим… Миньярдом. Лишь бы не сорваться — прямо в бездну, потеряв всякий разум. Самообладание ускользало, утекало сквозь пальцы. Он так устал… — Мне нужен конкретный перечень, чтобы понимать, какую пользу ты можешь принести, — рационально высказал сквозь стиснутые зубы. — Разве генерал не был уверен, что мы лишь кучка лживых культистов? — все же вырвалось. — Я готов пересмотреть свое мнение. — А как же принести извинения? Все ваши прихвостни переняли это пренебрежительное отношение к нам. Нил оглядел грязного, изможденного человека перед ним. Да, в когда-то сверкающе золотистой форме. Когда-то непоколебимого в своем мнении. Руки у него были скрещены на груди, да и остальная поза оставалась закрытой, скованной и дистанцированной. — Я не верю в сожаления. И Миньярд действительно не выглядел раскаивающимся. Прагматичным, заинтересованным, вовлеченным, но никак не расписывающимся в своих ошибках. Внезапно… эта фраза отозвалась Нилу. Он очень хорошо понимал, принимал и сам руководствовался тем же. Сожаления о прошлом были пустым звуком. Эхом воспоминаний, призраком затраченных усилий. Поэтому Нил, все еще не поднимая глаз, ответил удивительно честно (или просто признался в собственной слабости): — Меня и Кевина можно смело использовать как атакующую силу. Рене только набирается опыта, но ей отлично удаются защитные барьеры. Мы не можем лечить напрямую, но способны оказать первую помощь. — Понял, — как будто отрапортовал Миньярд, — тогда завтра жду тебя на общем собрании. Подлетели лейтенанты, засуетились, чуть ли не утаскивая за собой генерала. Нил проследил за твердой походкой, за широкой спиной, за растрепанными волосами. На все воля Божья — вполне допускается вероятность, что они сработаются.

***

Нельзя сказать, что обстановка в лагере наладилась. Даже несмотря на то, что Нила теперь привечали в штабе и, тщательно изучив их возможности, встраивали в планы, все еще сохранялось отчуждение. Только теперь оно было навеяно не презрением, а страхом перед неизведанным. Все же была очень веская причина, почему храм долгое время никоим образом не вмешивался в конфликты, оставался скорее мирной религиозной организацией. В основе этого решения — сила, которой были наделены священнослужители, избранники Бога. Те, на кого пал его взор, кого он приблизил к себе и кому подарил новую жизнь. В некотором роде… они переставали быть людьми вовсе. Сосуды божественной воли. Так было с Нилом. С Бога Огня началось его настоящее, ради которого он готов преклонить колени перед пылающим алтарем. Готов на все, даже если его натура никогда не была склонна подчиняться выдуманным законам. Служители, истово преданные своей вере, получали все больше и больше благословения, сливались со стихией все сильнее, отдаляясь от человеческого. Конечно, они пугали окружающих — ведь их невозможно подчинить, взять под контроль или обуздать. Впрочем, Нил наслаждался. Со страхом перемежалось уважение. А это было именно тем, чего он добивался. Пусть благоговеют, пусть превозносят имя Бога. Тогда их искры разгорятся еще ярче, насыщеннее. Может быть, тогда эти души проживут хоть немногим дольше. И только один солдат все время ломал ему шаблоны: генерал Миньярд. Крайне противоречивый человек. Судил других быстро и бескомпромиссно, но умел вовремя отступать, нивелировать конфликт, перенаправлять его в деловое русло. Он отдавал приказы, но никогда не злоупотреблял своей властью. Он провожал Нила долгими взглядами, но не требовал ответов, лишь делал собственные выводы. Такое скрупулезное хождение по грани выводило из себя. То и дело он замечал присутствие генерала в самых неожиданных местах: в лазарете, где Нил обрабатывал огнем инструменты медиков, чтобы обеззаразить; в столовой, где Нил сам вызывался дополнительно разогревать еду — холодными консервами питаться не было никаких сил; подле палатки младших, где Нил аккуратно выводил вместе с Рене новый узор на талисмане. Молчаливое присутствие без попыток заговорить. Постоянное наблюдение, но… не агрессивное? Не подозрительное и не отстраненное? Нил не был уверен, как охарактеризовать это чувство, но постепенно… он привыкал к чужим появлениям, к биению такой могущественной жизни в нескольких метрах от его собственной. Иногда, заслышав за спиной этот размеренный шаг (а он теперь прекрасно отличал эту походку от любой другой), Нил ловил себя на том, что дыхание его на миг сбивалось, а пламя в ладонях вспыхивало чуть хаотичнее, беспорядочнее — будто в ответ на приближение другой, не знакомой огню, силы. Так было и в этот раз: шорох, твердое столкновение с землей, затихшие голоса солдат, пристыженные явлением старшего по званию. Уверенность, графичность каждого движения. Нилу незачем оборачиваться. Но что-то толкнуло его навстречу, точно рефлекторная реакция на звук. И голубые глаза столкнулись с медяными. Сложно контролировать лицо — мышцы невольно сокращаются, а сердцебиение ускоряется. Эндрю внезапно выглядит почти довольным: привычной хмурости нет и в помине, линия челюсти расслаблена, губы радуют приятным персиковым оттенком посвежевшего, отдохнувшего человека. Нил замечает эти детали и сам себе поражается: откуда такое пристальное внимание? Миньярд будто считывает его разрозненное состояние, расшатывает его еще больше своим внезапным, как гром среди ясного неба: — Рене Уокер оскопила одного из моих солдат. У Нила дергается глаз: что за… — Это очень маловероятно, — выдавливает он из себя. Младшие служащие не всегда находились под его присмотром, но обычно старались не устраивать переполох, даже соблюдали формальности (не то что их бедовый Старший). — Но это уже случилось. Есть несколько свидетелей, рядовой лежит в палатке Аарона, — в голосе генерала ни тени злости. — Так, — Нил постарался представить ситуацию, при которой что-то подобное могло произойти, — допустим, это правда. И? Генерал Миньярд нарочито приподнял брови. — Я уверен, что если Рене и совершила нечто вопиющее, то только при наличии серьезных причин. Значит, ваш солдат заслужил, — вернувшееся самообладание помогло найти нужные слова, — Хорошо еще, что он не попался на глаза мне или Кевину — возможно, тогда бы все закончилось еще плачевнее. — Вот как. Поразительная уверенность в себе, своем положении и своих людях. — Генерал, если позволите… — Нил развел руками, широким жестом указывая на публику вокруг них, — эта сцена недостойна даже бродячего театра. Очевидно, что если бы вы сами не сочли ее поступок оправданным, вы бы наказали Рене на месте. И плевать хотели на правила храма. А раз пришли сюда в таком приподнятом настроении — значит, все в рамках правосудия. От меня только что требуется? Генерал хмыкнул в ответ на его тираду. Смех заискрился на дне миндалевидных глаз. — Как думаешь, что такого мог совершить этот рядовой, чтобы заслужить неминуемую кару? Нил позволил себе на секунду выглядеть задумчивым. — Рене очень справедлива по своей натуре. К тому же, учитывая ее прошлое… Скорее всего, домогательства. Даже гадать нет смысла. — Неплохо, — генерал кивнул каким-то своим мыслям, — можно сказать, мне даже нравится. И этот разговор, странный и сумбурный по своей сути, прорывает плотину: Эндрю Миньярд начинает разговаривать с Нилом Джостеном. Поначалу простое: — Почему ты игнорируешь мясо? — и совсем не удивительное зрелище: безукоризненный генерал подсаживается к религиозному фанатику (по мнению окружающих). — Потому что не хочу вспоминать о вони горящей плоти, — устав удивляться и смирившись, что проще дать генералу то, что он хочет, ответил Нил. И если взамен ему приоткрыли маленькую тайну: генерал обожает сладости, — то Нил здесь и вовсе ни при чем. Он ничего не требовал за свои откровения. Только пересохшие вафли все равно пододвинулись в сторону бледной генеральской руки. Потом еще один: — Разве слуги Бога Огня не должны быть… огнеупорными? — внезапный вопрос сразу после обследования в лазарете. Аарон довольно-таки талантлив во врачевании: смог найти действительно работающий успокаивающий состав для старых, никогда не заживающих ран. — Мы проводники его воли, заточенные в теле обычного человека. Ты вот получишь ожог, если прикоснешься к печи? Так почему я должен быть от этого защищен? — как-то логично и правильно получилось «тыкать» этому высокому чину. Ловить на себе недоумевающе-неодобрительные взгляды Аарона и нечитаемый прищур Эндрю. Его не одергивают. Нил продолжает — проверяет границы дозволенного, провоцирует: — Разве именитые герои должны иметь подобные шрамы? На запястьях у генерала белесые полосы, страшно рассекающие вены. Миньярд их не прячет — значит, Нил может спросить. Раздается возмущенный «ах» со стороны медика, Нила же интересует реакция лишь одного человека в этой палатке. Миньярд по-птичьи склоняет голову набок. — Именитые герои тоже заперты в человеческой оболочке. По статусу им положены адские муки, но тело и разум не всегда способны их вынести. Ты наверняка знаешь об этом, Нил? Этот укол достигает цели. Нил сам загнал себя в ловушку: Эндрю умело дрессирует его дурной нрав. Позже Нил и сам не понимает, в какой момент начинает поддерживать эту игру, задавать вопросы: — Если бы ты не стал солдатом, то… — в какой-то из вечеров спросил он. — Был бы трупом, — отрезал Эндрю. Нил скосил глаза: Миньярд выглядел обычно. То есть стойко, равнодушно и выверенно, как подобает генералу. Видимо, молчание подтолкнуло к развернутому ответу: — Преступников казнят, Нил Джостен. Холодок пробежался по загривку, но одновременно удовлетворение отозвалось приятным гулом — личность Эндрю Миньярда складывалась из обломков, которые Нил педантично склеивал воедино. — А ты? Если бы не ударился в веру? И уже даже не коробило это снисходительное отношение. Нил понимал, откуда рос этот рациональный прагматизм, это зрелое осознание возможностей человека. Поэтому он смог лишь усмехнуться. — Наверное, составил бы тебе пару в загробном мире. Правильно было молчать после всего сказанного. И так отдал слишком много (пусть и получил в ответ не меньше). И такие диалоги, притворяющиеся бессмысленными и бессодержательными, множились с ужасающей скоростью. Нил терялся: пламя дрожало, реагируя на его сомнения.

***

Беспокойство от неизведанного состояния свербило где-то в мозгу, спазмом сковывало мышцы, проходилось дрожью в пальцах. Нилу не нравились эти изменения. Поэтому в одну из ночей он отослал младших, оставив Кевина в качестве ответственного (даже если очень хотелось назначить Рене, та обратилась в веру всего несколько месяцев назад, ее огонь был шебутным и дерзким, не всегда послушным). А сам отправился подальше от лагеря — так, чтобы в случае экстренной ситуации никого не поджечь. В уединении было легче дышать: ночной воздух сладковатыми нотами щекотал рецепторы, обсидиановые тени укутывали мягким пледом плечи. Чисто и свежо — вдали от насыщенных огоньков чужих жизней. Нил сел прямо на землю, не церемонясь и не раздумывая. Потянулся к своей силе — тревожной, обеспокоенной, содрогающейся — позволил ей растечься по всему телу, вплестись в кровь, в его плоть, в его суть. Онемение захватило кончики пальцев, чувствительность потеряли ноги и руки. Слух, зрение, обоняние — все органы чувств притупились, уступая жаркому и необъятному, рвущемуся из него. Пламя взревело внутри и снаружи, взвилось к небесам, заслонило собой весь мир. Нил прислушался к себе: знакомое умиротворение охватило разум и мысли. В руках самого Бога спокойно. Безопасно. Он растворялся в этом покое, бездействии, эфемерном и парящем самосожжении. … так пра-виль-но… так как на-до… по-нас-то-я-ще-му… Мир дрогнул. Тело повело — заколебалась сила. Огонь гневливо раскалился, зашипел, яростью плеснул в лицо: Нил едва не остался без бровей и волос. Он рявкнул, с трудом задабривая стихию: — Убирайся! Конечно, он узнал это сияние, эту ровную пульсацию — Эндрю. Его раздражитель, его красная тряпка, его помутнение. Человек в отдалении не ушел. Не сдвинулся даже на миллиметр в сторону лагеря. Наоборот — как будто шагнул ближе. — Уходи сейчас же! — горло подвело, Нил захрипел, отпуская жар. Он расплатится за это новыми ожогами. Наказание Бога обрушится на него в полной мере. Заслужил. Отвлекся, впустил, позволил. Открылся слишком человечному и простому — доверию, интуитивному принятию. Не позволено, не допустимо… Еще несколько тяжелых, разрушительных моментов, в течение которых его сердце все замедлялось… Фигура растаяла в темноте — ее присутствие угасло. Нил рухнул на раскаленную землю, с трудом подавляя крик. Пламя жрало его, поедало, погребало, отнимало последние крохи сил… Пока сознание не угасло, отдавшись во власть едкой агонии. Последнее прорезавшееся то ли во сне, то ли наяву: — Нил…!

***

Сон был мгновенным, коротким и рваным, не дающим ни отдохнуть, ни восстановиться. Нил просто распахнул веки — кожа стянутая, пересохшая. Он лежал… в лазарете? Солнце еще не взошло — лампы освещали пространство. Рядом с ним, явно досыпая, сидел Эндрю-источник-всех-зол-Миньярд. — Просыпайся, — недовольно позвал он прогорклым голосом. Назло, чтобы всемогущий генерал не посмел отдыхать. — Ты жив… — удивленно произнес тот невнятно. — Если это было покушение, то почти удачное, — выплюнул Нил. — Покушение? О чем ты вообще говоришь? Ты буквально сгорал заживо! Нил нахмурился. Миньярд редко повышал голос, еще реже звучал так потерянно. — Нет, я потерял контроль, когда ты появился… — Я стоял там с самого начала. Что? Как это возможно, чтобы Нил его не заметил? — Сначала я принял решение не вмешиваться. Но потом… огонь разгорелся с ужасающей силой — ты сам был его эпицентром. Эндрю что-то путал: пламя никак не могло причинить владельцу вред, если служитель взывает к нему во время молитвы. Это, можно сказать, незыблемое правило. Нил покачал головой. — Все не так, я был в полном порядке… — Да посмотри же! — восклицание прервало все объяснения, — посмотри, что у тебя под бинтами! Нил нащупал вялыми пальцами перевязку. Аккуратная, крепко держащаяся… но в странном месте — прямо там, где бьется сердце. Такого… быть не должно. Нил потянул, разматывая ткань, обнажая… страшную, гладкую, выжженную кожу, уродливым пятном разделяющую его грудину. — Как это… — Когда я тебя подобрал, ты весь пылал, — Эндрю поймал его ошарашенный взгляд, — На руки я не особо обращал внимания, они у тебя и после сражений такие. А вот этот в центре был очень опасным, не совместимым с жизнью, — странно было слышать сбившееся дыхание у этого человека. Но Нил и сам чувствовал себя неправильно, искаженно. Это что, получается? Он был уверен, что слияние проходило как полагается, но на самом деле огонь уже не был под его контролем? Но… почему? Нил трясущимися руками завернул себя обратно в бинт. Машинально провел руками по волосам — кудри были спутаны — зашипел. Точно, пальцы обожжены. — Я… не знаю, — удалось выдохнуть, сложить слова колкие, дикие. Эндрю разом перестал казаться огромным и суетливым. Откинулся назад, скрестил руки на груди, сел. Почти как обычно. — Пришлось позвать Кевина. Мы с Аароном не знали, что может тебе навредить. — … да, спасибо, — отвлеченно ответил. Его мысли занимало другое: о чем было это предупреждение? Если бы Бог решил отнять дарованную жизнь, он бы уже был мертв. Но нет, покалечен, но еще жив. Так что же послужило причиной?

***

Ответ мог быть только один — и он отчетливо читался на лице Кевина. Совершенно уникальное сочетание презрения и жалости проявлялось в изломе бровей и искривленных губах. Неприятно было даже думать об этом, но их мысли сходились в одном: Нил нарушил одну из заповедей, сам того не ведая. — Я этого не делал, — жестко осадил он Дэя, пока тот не начал зачитывать нотации. — Какое еще объяснение у тебя есть? Рене растерянно переводила взгляд с одного служителя на другого. — О чем речь? Она и не могла знать: можно сказать, что месяцы в храме были пробным периодом. Экспериментом, позволяющим оценить, стоит ли воспринимать ее намерения всерьез. Оттого и полная инициация с принесением клятвы на крови еще не состоялась. Уокер направили на войну по двум причинам: проверить ее решимость и потому что Нил попросил. Он видел в ней потенциал, видел схожесть в их судьбах и хотел дать шанс — как когда-то игумен Ваймак дал второй шанс ему. — О трех непреложных законах, о заповедях, которые должны неуклонно соблюдаться, если ты хочешь продолжать нести волю Бога Огня, — несколько заумным тоном пустился в объяснения Кевин (ему, очевидно, нравилось слушать свой голос). — О том, что служителям запрещено влюбляться, заводить детей и иметь личное имущество. Кевин бросил на него возмущенный взгляд. Нил пожал плечами: не устраивать же демагогию в лазарете? Рене выглядела озадаченной. На лице ее отразился мыслительный процесс: — То есть, не любить никого сильнее, чем Бога; не верить ни в кого сильнее, чем в Бога и не нуждаться ни в чем, сильнее, чем в Боге? — Ты верно уловила суть, — Нил одобрительно кивнул. — А… — она не успела сформулировать вопрос, но взгляд ее красноречиво уперся в Кевина. Тот прищурился. — Кевин родился до того, как игумен Ваймак обрел веру. — И… вы считаете, что Нил нарушил одну из заповедей? Нил отрицательно покачал головой. — Мы не знаем. А догадки Кевина я в расчет брать не собираюсь. Помогите мне собраться, я не хочу оставшуюся ночь прозябать здесь — пойдемте в палатку. Все равно Эндрю здесь давно не было: он ушел еще задолго до этого бессмысленного разговора.

***

Утром произошедшие события казались ночным бредом, но в то же время мысли, наконец, обрели ясность. Он еще не добрался до сути, но хотя бы перестал сомневаться в самом себе. Новый ожог тянуло, каждое движение отдавалось болезненной резью — ненужным напоминанием о том, что Нил не сделал кое-что важное. Вчера, когда его сила обернулась против него самого, Эндрю пришел, чтобы спасти ему жизнь. Сделал для этого все: вытащил из пламени, принес в лагерь, оказал медицинскую помощь и даже привел служителей. Многовато действий для того, с кем отношения выстраивались на тончайшем лезвии ножа: то ли яростная вражда, то ли безусловное доверие. И теперь Нил в долгу перед этим человеком. (А еще, приличия ради, вежливости для, стоило бы подойти и поблагодарить его). Вот только намерение Нила не имело шанса увенчаться успехом: Миньярд будто его избегал. Держал дистанцию, сохранял нейтралитет, отгораживался безэмоциональным и равнодушным. Словно и не было всех этих диалогов один на один, глаза в глаза. Не было тишины, разделенной на двоих. Не было особого отношения — будто все это Нилу привиделось. Вместе с обеспокоенными медовыми глазами, подрагивающими руками и неровным дыханием. Точно все произошедшее — сон, игра воображения, погоня за несбыточной мечтой. Он попытался подойти раз, другой, третий. Но генерал Миньярд был столь рьяно занят: разбирал документы, разгонял подчиненных, спешил на плац… Нил считал намек. Хоть это и кольнуло, стянуло и стиснуло, сжало в тисках сердце. Пришлось отмахнуться от наивных эмоций, вернуться к опустевшей рутине, занять руки делом. И — притихнуть. Конечно, не ради того, чтобы потешить Кевина. Его поведение не могло остаться незамеченным — Рене считала перемены первой. — Старший, можно спросить? Нил, в эту минуту терзавший сталь огненными всполохами, рассеянно отозвался: — Ты уже спросила. Но, допустим, я великодушно предоставляю еще один шанс. — Вы поссорились с генералом Миньярдом? Это заставило его поднять глаза. Светлые волосы Рене очерчивались солнечными бликами точно ореолом. Нил прищурил глаза от яркости. — … нет? С чего ты взяла? (Глупый вопрос. Конечно, все уже знали, что он впал в немилость. Слухи ходили самые абсурдные: от того, что Нил пытался обратить генерала в веру, до того, что Миньярд выбрал себе священнослужителя в качестве трофейной жены). — Мне кажется, вы отдалились… — с плохо скрываемой хитринкой в глазах протянула она. — Я не могу удовлетворить твое любопытство, потому что и сам не знаю причины, — досадливо процедил Нил, охваченный внезапным раздражением. — Спрашивай у Миньярда, если так интересно. — Но… я была уверена, что это была твоя инициатива… прекратить общение. Мы с Элисон даже предположили, что дело в тех слухах… — Что? — Нил вскочил от возмущения, — Это не я его избегаю! — Странно, — Рене повертела головой из стороны в сторону, явно проверяя, не подслушивает ли кто. — Он ведь постоянно смотрит. На тебя. Эмоциональный накал, нараставший жжением в груди, тотчас схлынул. — Смотрит, говоришь… Интересно, — Нил не стал и пытаться держать лицо — губы медленно сложились в усмешку. — Спасибо, Рене. Можешь оставить последние десять талисманов мне. — Старший, да благословит Вас Бог Огня! — девушка тотчас возликовала. — Тогда я пойду. — Да-да, не богохульствуй, — отмахнулся он.

***

Теперь, когда он знал точно, ловить чужое пристальное внимание стало гораздо проще. В ход шло все: уловки, обман, введение в заблуждение. Он притворялся, что уже отвернулся, чтобы застать врасплох. Он использовал отражающие поверхности, чтобы поймать Эндрю за наблюдением. Он создавал видимость занятости, чтобы перехватить взгляд карих глаз, которые после короткого столкновения неизменно сбегали. Нилу это напоминало игру: долгое выжидание в засаде, сердце, отбивающее ускоренный ритм, волнение, забивающее мышцы. Азарт при успешном контакте, досада от ускользнувшего Эндрю. Эта охота могла продолжаться до тех пор, пока терпение не лопнет, но обстоятельства все решили за них: враги снова проявили активность, несколько отрядов в черном было замечено к югу от их лагеря. Как итог: срочная мобилизация, сборы, изнуряющий марш по непроходимым болотам ради очередной бойни. По крайней мере, Нил рассчитывал, что все пройдет как обычно. Вот только… они ошиблись. Просчиталась ли разведка, были ли ложными донесения, перехитрили ли их эти мерзкие еретики… Армия врага, что раскинулась на противоположной стороне, превышала численностью их собственную примерно в два раза. Отступать было уже поздно. Страшно. Так наверняка подумали все, кто стояли на той равнине в злополучный полдень. Неизбежно — вот что пульсировало в голове у Нила. Кевин рядом стоял совершенно неподвижно, кажется, даже не дышал. Рене мрачно смотрела вперед, неосознанно сжимая и разжимая кулак. С залихватской решимостью, которой у него не было, он понадеялся забрать с собой сегодня как можно больше прогнивших душ — исполнить волю Бога Огня. По уже наработанной привычке, он нашел перед собой широкую спину генерала. Та не выказывала сомнений, колебаний или страха. Привычная твердость сейчас казалась глотком свежего воздуха, островком надежды. Поэтому он взмолился с ожесточенной страстью. Зная, что Бог ответит. Пламя хлынуло вперед, разделяя своих и чужих, оберегая и уничтожая. Секунды слились, минуты распались, часы обратились в прах — чувство времени ускользало, терялось в скользких от пота пальцах. Нил обращался к пламени, и оно отзывалось, он призывал, и оно терзало эти грязные, отвратительно-ледяные души, не заслуживающие ходить по этой земле. По правую руку десяток в черном — сжечь. По левую руку еще трое — точечно подпалить им одежды. Сзади… — не успел, там Кевин, прикрывает его барьером. Впереди — еще тьма. Еще больше, еще столько же, еще… Дыхания не было — только конвульсивные вдохи. От кислорода ничего не осталось, огонь его с радостью пожрал. Голова кружилась, а слизистая пересохла, но Нил продолжал, не позволял себе остановиться. Даже если уже и жить нечем. Меньше, вроде бы меньше осталось, да? Вот бы конец уже скоро — их или наш, без разницы. Вот бы… Светлое пятно мелькнуло в поле зрения. Нила как привязанного повело, он попытался сосредоточиться: Эндрю? В своих доспехах, окропленных кровью, измазанных грязью, рухнувший на одно колено. Подставившийся под уже занесенный меч врага. Нил даже не раздумывал. Огонь взвился между Миньярдом и чужаком, набросился на последнего, забирая-забирая-забирая. Нил рванул к ним — защитить, оттащить подальше от угрозы. Внезапно пламя смолкло, а затем погасло. Нил рухнул как подкошенный следом. Его вовремя подхватили сильные руки. Тело, точно свинцовое, тянуло вниз. Голос над ухом рявкнул: — Нил, не теряй сознание! Потом его подхватили, земля поменялась местами с небом. Перед ним возникло лицо. Такое… красивое, что ли? Правильные черты, волевой подбородок. Жалко только, что в грязи. Нил потянулся ее стереть, но рука отказалась слушаться. Мимо проносились люди, крики, запах крови и стали. Эндрю не смотрел на него — опять, как досадно. — Нил, слушай мой голос, мы почти добрались. Осталось всего-ничего, Нил, сейчас тебя подлатают. Хотелось улыбнуться — редко за него так переживают. Наверное, и в прошлый раз суетился, тревожился, звал? Тепло, не имеющее ничего общего с жаром Бога Огня, разливалось по телу. Его положили, повертели со всех сторон, забинтовали чуток. Нил прилежно лежал (потому что двигаться особо не мог) и смотрел, как рядом также пеленают Эндрю. Тот, наконец, не сбегал. — Зачем? — требовательно спросил Миньярд. — Д-о-л-г, — одними губами беззвучно вывел он. — Ты просто невыносим, — Эндрю устало покачал головой. Но глаза его были мягкими, даже ласковыми. Нил улыбнулся — возвращение этих разговоров стоило того.

***

Бойня закончилась — количество пострадавших поражало воображение. Но… чудесным образом, не иначе как с благословения Бога Огня, армия в черном понесла гораздо более значительные потери. Такие, от которых было бы затруднительно быстро оправиться. Такие, после которых невозможно вести войну. Нил терпеливо ждал и не зря: удовлетворение окатило его внутренности жидким теплом, когда Эндрю зашел в палатку с окончательным и уверенным: — Мы победили. Вокруг было столько раненых, контуженных, потерявших конечности, изнывающих от боли, но все они, объединенные торжеством, синхронно прокричали троекратное «Ура!». Сердце колотилось так сильно, будто хотело вырваться из клетки ребер — улыбки вокруг, счастье, написанное на лицах, разливалось так плотно, что можно было потрогать. Эндрю оглядел лица всех: кому-то кивнул, к лейтенантам подошел ближе, чтобы перекинуться парой слов. Прошелся по рядам, где трудились медики, коротко называя по имени или просто приободряя — и это человеческое отношение придавало сил, заставляло глаза сиять, а раны излечиваться. Нил наблюдал из-за угла за этим зрелищем: генерал Миньярд и его подчиненные, празднующие победу. Наконец, очередь дошла и до него самого. Нил легко отделался в этом сражении — истощение и изодранные в кровь колени от жесткого приземления. Ожоги, но это было привычно. Наверное, поэтому он не мог ожидать того, что произошло дальше. Эндрю встал прямо перед ним, своим телом отгораживая от всех остальных, создавая иллюзию уединенности. Глаза в глаза, как тогда. Нил машинально скользнул взглядом по светлым бровям, густым ресницам, по контуру губ и линии челюсти: генерал явно умылся, больше ни следа грязи на героическом лице. Нил рефлекторно сглотнул. (Нервы заставили его это сделать?) Миньярд приблизился еще на полшага, оказавшись к сидящему Нилу вплотную, возвышаясь. Пришлось запрокинуть голову, чтобы не прекращать зрительный контакт. — Как себя чувствуешь? Нил успел немного восстановиться с их последней беседы. — Я в порядке. — Тебя осмотрели? — с каким-то дотошным беспокойством уточнил Эндрю. — Да? — Нил уже был озадачен, — что ты делаешь?… Эндрю опустился вниз, легкими прикосновениями ощупывая колени Нила. Пальцы его проходились по ткани с точечными нажатиями так, что даже через брюки кожу прожигало. Взгляд Нила уперся в светлую макушку: пшеничные пряди рассыпались, причудливо завивались, сплетались и играли со светом. В палатке стало слишком тихо. Сначала он подумал, что проблемы со слухом, но нет. Взгляды окружающих скрестились на них двоих с болезненным любопытством. Нил залился румянцем — осознание обухом ударило по голове, что это за странная поза, в которой они сейчас находились. — Эндрю… — приглушенно позвал он, разом оробев. — Что? — не поднимая головы, отозвались снизу. — Прекрати, — чуть ли не шипя, потребовал Нил. Эндрю, наконец, соизволил взглянуть в лицо. Брови его нахмурились, рука потянулась вверх — ко лбу Нила. — Температура? — Оглянись уже, — шепотом. Миньярд поднялся, покрутил головой — все притворились чрезвычайно занятыми. Эндрю повел плечом раздраженно, явно считав обстановку. — Неважно. Я хотел лишь спросить, когда вы уезжаете? — А что, победили, можно и отречься от Бога? Его смерили не впечатленным взглядом, мол, прекрати выеживаться. — Когда. — После Дня Плодородия, если храм не призовет нас раньше, — нехотя ответил Нил. — Хорошо. Эндрю напоследок оглядел его с ног до головы еще раз, кивнул, непонятно почему удовлетворенный, и пошел дальше — его явно ждало еще много работы. Нил шумно выдохнул. Неужели все это время он не дышал?

***

День Плодородия, прозванный в народе Днем Любви, никогда не вызывал в Ниле столько эмоций, как в этот раз. Началось все с не самого приятного, но ожидаемого: прибывшие жрицы храма под руководством Дэн Уайлдс запросили помощи священнослужителей Бога Огня в украшении лагеря. Сама мысль о подобном была абсурдна: Богиня Плодородия и Бог Огня не то что конфликтовали, но скорее предпочитали нарочито игнорировать существование друг друга (точно так же, как и их верные последователи). Нарушать установленный порядок было до крайности некомфортно. Но Нил не посмел отказать, краем глаза заметив как презрительно скривилось лицо Кевина. Конечно, он это сделал назло. А потому, во время развешивания лент и украшений из засушенных цветов вишни, он столкнулся с расплатой за свой пакостный выбор. Кевин, накапливающий недовольство с того момента, как его припрягли к общественно полезной работе, был готов взорваться в любой момент. Ноздри его носа сурово раздулись, зелень глаз налилась густым раздражением, а губы поджались, точь-в-точь как у пожухлой старушки. — Так что, получается, слухи были верны? — ядовитым тоном начал Дэй. Нил недоуменно обернулся: он ожидал совсем не такого вопроса. — Какие слухи?… — Не валяй дурака: о тебе и генерале Миньярде. Что ты его, — Кевин сделал паузу, а затем выплюнул с концентрированным презрением, — избранник? — С каких пор ты веришь в сплетни, Кевин? — лениво отбрил Нил, несмотря на непроизвольно дрогнувшие пальцы. Цветок неаккуратно зацепился за нить, пришлось прикреплять по-новой. — Я сам видел ту сцену. Где генерал сидел перед тобой на коленях, — Нил закашлялся от удивления, — ты хоть понимаешь, что творишь? — По-моему, это абсолютно не твое дело, — Нил обернулся к Кевину в полный рост, сжав в пальцах хрупкие лепестки — часть из них осыпалась, — но раз уж ты так настойчив, поясню: генерал проверял мое самочувствие после сражения. В этом нет ничего такого… интимного, как ты думаешь. Ложь. Сам Нил считал этот момент слишком личным, принадлежащим только Эндрю и Нилу. Но Кевину это знать необязательно. — Все закрывали глаза на пренебрежительное отношение к правилам храма из-за твоих талантов. Но теперь, — Кевин навис над ним, сразу подчеркнув свое превосходство, — никто не станет тебя защищать. После нарушения непреложных заповедей. Какая жалость: юный гений не оправдал надежд Старших. Что-то в интонациях Кевина натолкнуло Нила на мысль очень важную, которая раньше никогда не приходила ему в голову. Кевин не просто считал, что Нил получил свое место незаслуженно, он… — Да ты ведь завидуешь, Дэй. — Я?! — громогласно воскликнул Кевин. — Такому, как ты? Это не-воз-мож-но. — Завидуешь. Тому, что я моложе тебя, но достиг больших высот в храме. Тому, что мне благоволят наставники, игумен и даже сам Бог Огня. А ты так и не смог оправдать ожиданий старины Ваймака, не так ли? Кевин не выдержал — рванулся вперед, попытался схватить Нила за грудки, потянуть за ткань робы, но остановился. Не по своей воле — прямо между ними выросла хрупкая девушка. — Спасибо, Рене, — выдохнул Нил, чуть ли не повиснув в воздухе. — Кевин, отпусти его, — ее пальцы предупреждающе сдавили запястье. — Нил, прекрати провоцировать. Младший послушался — Нил начал судорожно приводить себя в порядок. Это было опасно: впервые Кевин выдал такую бурную реакцию, так что, скорее всего, Нил наступил на очень больную мозоль. — Давайте постараемся провести День Любви и Мира в любви и мире, пожалуйста, — без намека на просящие интонации надавила Рене. Нил пожал плечами. Кевин фыркнул. Оставалось еще два десятка расписных лент.

***

Праздник набирал обороты: тут и там сновали жрицы, раздавая вишневые ветви всем желающим — дар, который можно было преподнести своему возлюбленному на закате, когда солнце золотом зальет землю. Ветвь считалась символом зарождения нового чувства после затяжной зимы. Война сделала людей циничнее и черствее, а еще она превратила их в жадных до любви и ласки созданий. Искры их вспыхивали все ярче от одного упоминания волнительного момента вручения дара. Девушки ходили по лагерю непривычно нарядными: большинство из них вспомнили, что в походных сумках, в самом низу, под жизненно необходимыми теплыми вещами, были спрятаны нарядные платья. Самых разных цветов и фасонов, их объединяла тонкая фальшь, что резала глаз среди полей, изъеденных войной. Но они были счастливы с заплетенными косами, раскрашенными в алый губами, с развевающимися юбками. И Нил не мог их осуждать: счастье, даже если оно кратковременно и с привкусом горечи, заслужили все они. Юноши торопливо приводили в порядок свои кители, стряхивали грязь и пыль с парадной формы, нацепляли награды, ленты, придумывали скромные броши из цветов — словом, у кого на что хватало фантазии. Многие из старшего поколения выглядели не в пример тоскливее: кто-то из них садился писать письма, кто-то разглядывать фотографии близких, которые остались далеко в воспоминаниях. Нил замечал все эти перемены, пока занимался приведением лагеря в порядок. Раньше безликий и пустой, аскетично-военный, он принимал совсем другой вид: краски добавляли ему насыщенности, а люди, действительно верящие в завтрашний день, — жизни. Нил хотел было перекинуться парой слов с Эндрю, возможно, позлословить с ним на тему этой радужной иллюзии, но вместо него наткнулся на Дэн. Та оглядела его с ног до головы, задержав взгляд на растрепанных волосах и испачканном лице. Покачала головой. — Так, все, с тебя хватит. Спасибо за помощь, а теперь — вперед. Переодевайся, прихорашивайся. — Но… — Иди-иди, вон там Элисон, попроси ее уложить твои волосы. Нил оглянулся: за его спиной и вправду стояла старший лейтенант Рейнольдс. Она с кем-то беседовала, но мгновенно приблизилась, когда услышала свое имя. — О, Нил. Привет, Дэн, — девушки выглядели давно знакомыми, — как тебе наш маленький фанатик? Нил поморщился: как его авторитет скатился до этого уменьшительно-издевательского сокращения? — Неплох, но только если сравнивать с другими последователями Бога Огня. Был бы гораздо лучше, если бы эти кудри выглядели прилично. Может, ты этим займешься? Элисон перевела на него задумчивый взгляд. Нил принял стратегически важное решение: срочно отступать. — У меня еще много дел… Но было поздно. Элисон подхватила его под руку и потащила за собой. Кинула, уходя: — Положись на меня. Ему не оставили выбора. Элисон привела его в свою палатку, в которой находилась вещь уникальной редкости — зеркало. Нил даже ошарашенно замер, когда его заметил. Оказывается, Рейнольдс была из богатой семьи, раз могла себе позволить такую роскошь. — Садись скорее. До самого праздника меньше часа, а ты выглядишь так, будто все еще на войне. Было неловко, а еще странно и чужеродно — зачем ей этим заниматься? — Давай, давай. У меня есть свой интерес, — Нил изучил ее лицо в зеркале, — да все по твоим глазам видно. Я просто стараюсь устроить личную жизнь важного мне человека. Она явно не про него, тогда про кого?… Пришлось заторможенно кивнуть, постепенно теряя нить их разговора. Элисон вооружилась ножницами. А Нил, наконец, вгляделся в самого себя. Глаза — голубые, холодного, неприветливого оттенка. Россыпь веснушек, разодранных в клочья старыми шрамами. Светлые ресницы, отдающие в рыжину, местами подпаленные. Брови, волосы — все цвета пламени, точно он сам по себе воплощение Бога Огня. Иногда в нем видели его перерождение, аватар, сущность. Но Нил знал, чьей копией и порождением он является на самом деле. Своего отца. Мертвого-мертвого-мертвого, сгоревшего дотла, истлевшего изнутри. То был первый дар Бога Огня. То было освобождение от прошлой жизни. То был конец его пути в качестве Натаниэля и начало нового — уже в качестве Нила. То был его величайший долг, который он так и не смог вернуть до сих пор. — Нил… Нил? Нил, ты слышишь? Оказывается, Элисон все это время его звала. А он и не заметил — так сильно ушел в воспоминания, похороненные заживо. — Да, прости… — Забудь. Вот, все готово, можешь посмотреть. Пришлось сморгнуть картинку, что затмевала ему собственное отражение. В зеркале — все еще Нил, но теперь отросшие волосы были прибраны, с боков аккуратно выстрижены, а сверху оставлены подлиннее. Нил не мог оценить, было ли это красиво, но теперь хотя бы кончики не лезли в глаза. — Спасибо. Не успел он продолжить, как в палатку ворвался Гордон — еще один лейтенант. Элисон обрадовалась всем телом, потянулась к вошедшему, улыбнулась. Даже глаза ее смягчились. — Сет, ты рано. Гордон оглядел их двоих, смерил недоуменным взглядом, но, заметив ножницы в руках Рейнольдс, кажется, успокоился: — Снова спасаешь сирых и убогих, да? Нил закатил глаза. Впрочем, лейтенант быстро потерял к нему интерес. — Слушай, я больше не могу ждать, солнце почти зашло, — торопливо зачастил Сет, — так что, ну… — его большая фигура как-то стушевалась и уменьшилась. — В общем, держи. Смешно вытянув руки вперед, он предложил ей ветвь. Элисон мягко усмехнулась: — Куда же ты так торопишься… — и в противовес своим словам приняла подношение. Нил остро ощутил себя лишним. Он постарался тихо подняться и, прикрываясь предметами мебели, выбраться наружу. За его спиной послышались странные мокрые звуки и скрип походного стула. И почему надо было начинать, пока он находился в комнате…

***

Так-то Нил не собирался задерживаться на сам праздник — он бы предпочел провести это время в тишине, на возвышенности за лагерем, чтобы помолиться и обратиться к огню внутри себя. По пути он успел заметить Дэн, собирающую людей, Рене и Кевина, которые стояли поодаль, Аарона, держащегося за руки с какой-то девушкой в лекарской форме — не успела переодеться, что ли? И только Эндрю он выискать не смог — хотя снова и снова предпринимал попытки. В итоге, в шаге от уединения, в минуту, когда солнечные лучи рассекли земную твердь, когда Нил был готов к его появлению меньше всего, Эндрю нашел его сам. Ослепительный — из-за всепожирающего заката — немного отстраненный, будто до конца не определившийся с планом действий, явно ждущий именно Нила. Они встретились: глазами, тихими улыбками, почти прикосновением. Тела замерли друг напротив друга. Сердце сжалось и забилось в унисон с чужим. Эндрю сказал: — Привет. Нил вторил ему бездумно. — Я должен отдать тебе кое-что. Нил закрыл глаза. Он не хотел видеть, он не хотел знать, он не хотел думать. Полыхающая искра Эндрю была видна даже в полной темноте — особенность благословения — и она дрогнула. На короткий миг поддалась волнению, трепету, страху. Отреагировала — когда Нил попытался сбежать. Веки отяжелели, ресницы спутались, переплелись, но он заставил себя смотреть. Ветвь была такой свежей, сочащейся силой. На ней зрели зеленые почки, еще немного — и распустятся в прекрасные цветы. Нил глубоко вдохнул. Воздух был непривычным на вкус — приторным, щекочущим нос. Он попытался вымолвить хоть что-нибудь. Слова ничего не значат. Сколько о них говорили всякой ерунды? Сколько трепался Кевин? О ком беспокоилась Элисон? Об Эндрю и Ниле, о Ниле и Эндрю. Осознание было сравнимо с погружением в ледяную воду — от холода икру повело судорогой, а пальцы отнялись. Все это время он обманывал самого себя — хитро, изящно лавируя в тонкостях межличностных отношений. И не понял самого главного — своих чувств. Эндрю стоял перед ним, открытый и готовый ко всему. Его умные-умные глаза смотрели внимательно и спокойно, словно он понял уже давно — гораздо раньше, чем Нил. Смотрели — и вынимали душу. Смотрели — и выжигали пламя. Смотрели — и отдавали все, что Эндрю только мог предложить. Вместе с этой дурацкой веткой пересохшего дерева. Губы ссохлись, голос пошел трещинами, Нил прошептал: — Я не могу… Я не могу принять этот дар. Я не могу отречься от своей веры. Я не могу предать своего Бога. Я не могу уйти, не расплатившись со своими долгами. Я не могу посвятить себя тебе, пока обязан перед другими. Рука опустилась, ветвь задела песочную насыпь. — Хорошо, — Эндрю отступил. Его огонек едва тлел, его лицо ничего не выражало, стойка была по-военному строгой. Он развернулся. Сделал первый, как будто неуверенный шаг — спина была напряжена до предела. И ушел, словно по команде: левой, правой, левой, правой. Нил остался один. Пус-той. Пламя в груди больше не могло согреть его одиночество. На подгибающихся ногах Нил добрался до поляны, что выжег яростным, неподконтрольным пламенем в прошлый раз — тогда уже его сила сигнальным огнем предупредила о том, как близко он подошел к грани. И все равно это его не спасло — он перешагнул ее, лишившись всего (и сделал бы это снова). Остановиться, сесть на колени, заземлиться, чтобы пропустить сквозь себя медленно вступающий в свои права вечер. Бог Огня не давал ему больше ответов. Руки не жгло — Нил рассматривал свои искалеченные фаланги. Голени мерзли — стылая земля забирала последнее тепло. Мир рухнул или ему показалось? И все равно, продираясь сквозь отчаяние, ломая стены непереносимой боли, прокрадывалось страстное желание вернуться, принять ветвь, обхватить чужую руку, погрузиться с головой в это марево сладкое-томное-вязкое, пахнущее вишней и войной. Греховное; но ощущалось оно исключительно правильным. Нил знал одно: он нарушил заповедь, несмотря на клятвы и собственную уверенность, несмотря на великий дар, который преподнес ему Бог Огня. Он сломал то, что обещал лишь ценить и преумножать, он опорочил то, чему был вечно обязан. И был единственный способ проститься с Богом Огня: вернуться домой.

***

Уходить не хотелось: собирать вещи, облачаться в красную робу, натягивать кожаные сапоги — было тошно, отвратительно, тягостно. Встречаться с понимающим взглядом Рене, с серьезными глазами Кевина — ломко, мучительно. Но худшее — впереди. Эндрю провожал священнослужителей из храма лично. В парадной форме, с идеальной небрежностью в волосах и прямой осанкой — он стоял так незыблемо, неопровержимо, что Нил страстно возжелал встать рядом с ним, бок о бок, чтобы почувствовать тепло, исходящее от сильного тела. (Теперь ему ежесекундно было непереносимо холодно). Нил ощущал, как отмирают клетки, как останавливается сердцебиение, как ломаются кости, пока Кевин раскланивался с генералом и говорил подобающие случаю формальности. Глаза Эндрю, цепкие, проникающие в душу, захватывающие внимание Нила за доли секунды, смотрели на него в упор. — Я буду ждать, Нил, — мягко-мягко, шелестяще нежно, не требуя и не принуждая, он выставлял всего себя, свою суть на всеобщее обозрение. А Нилу было больно даже просто смотреть на него. «Я тоже», — подумалось внезапно. — «Я буду ждать нашей следующей встречи, Эндрю». Чтобы снова говорить с тобой о бессмысленно-важном, чтобы рассказать тебе о прошлом и принять ответные откровения, чтобы доверять безусловно и оправдывать доверие, чтобы переплести пальцы, прощупать выступы мозолей, чтобы стать ближе — гораздо, гораздо ближе, чем раньше. Эта горько-сладкая мысль приободрила Нила сильнее, чем он ожидал. Настолько, что он смог кивнуть напоследок человеку, что оккупировал его мысли.

***

Храм встретил их своей белизной, вышколенной и вычищенной до блеска. Пересекая ворота из тяжелого монолита, Нил на секунду ощутил себя крошечным — жалким и недостойным, отчего мгновенно расправил плечи. Он не позволит себе зайти в храм с опущенной головой. Игумен Ваймак улыбнулся им так по-отечески, что у Нила мгновенно защемило в груди. — С возвращением. Голос его был именно таким, каким Нил его запомнил: глубоким и добрым, принимающим с распростертыми объятиями. — Младшие служащие могут идти к себе… Нил, удели мне пару минут, — Ваймак поманил его за собой в одну из просторных зал. Та была расписана в уникальной технике: сам огонь, изображенный на стенах, будто танцевал, обманывал восприятие, заигрывал со зрителем, вел себя точно живой. И при этом — не обжигал. Нил прикоснулся — шершавое покрытие было все таким же холодным, как и несколько лет назад, когда он в первый раз оказался в храме. — Кевин в своих отчетах был слишком аккуратен. Ни одного скверного слова про тебя — так что я сразу подумал, что произошло что-то… из ряда вон выходящее. — Можно и так сказать, — подтвердил Нил. — И теперь я вижу… Твой огонь, столь остервенело рвущийся разить врагов, сейчас, кажется, совсем стих. Рука сама потянулась к новому шраму. К предупреждению, которому он не внял. К последствиям, с которыми еще только предстоит смириться. Ваймак вздохнул, проследив за его жестом. — Знаешь, Нил… Я рад, что так вышло, — Нил резко обернулся, чтобы увериться, что слух его не обманывает. — Храм связывает своих верующих по рукам и ногам, а я, несмотря на мой статус, все еще не могу поменять эти замшелые правила. Я понимал, что ты будешь искать настоящее там, за этими стенами, — Ваймак задумался на долгую секунду, — наверное, даже неосознанно, именно поэтому отправил тебя на войну — хотел дать шанс пожить. Отстраниться от ярости, которую храм только культивирует — всем наставникам было отрадно смотреть, как ты пылаешь. А мне казалось, что это выжигает из тебя человеческое. Нил не знал, что сказать — дыхание перехватило. Было сложно даже представить, что, вернувшись, он столкнется не с порицанием или осуждением, а… вот с этим. Неописуемым, распирающим, теплым, как согревающий костер посреди холодных владений ночи. Перегруженный разум зациклился на знакомом имени. — То есть Кевин… прикрывал меня? — Этот ребенок… — еще один тяжкий вздох, — ему сложно у нас. Ты же знаешь, он долго прожил у дяди Тецудзи, там были совсем другие порядки, которые мне сложно назвать благоприятными для взросления. Кевин еще не привык. Оказывается, Нил тоже был ужасающе плох в построении отношений с людьми. Будь то привязанность и дружба или что-то гораздо более глубокое. Он почувствовал себя последним дураком. — Заповеди Бога и вправду не могут быть оспорены. Но по опыту могу тебе сказать: то, что он оставил тебя, не значит, что Бог Огня на тебя гневается. Вполне возможно, он видит, в чем ты нуждаешься больше всего. Оставайся на обряд отречения — и сам узнаешь, так это или нет. Нил и не подумал об этом… Обряд, связанный с огромным риском: священное пламя может и не принять чувств служителя, сжечь его в назидание. Но в противном случае… Нил выйдет невредимым. И очищенным от всех своих обязательств. — Я останусь, игумен Ваймак. Спасибо за еще один шанс. Старший простодушно пожал плечами. — В некотором роде, это моя работа. Дать вам хотя бы на один шанс больше, чем предоставят все остальные.

***

Подготовка к обряду требовала аскезы в еде, социуме и даже мыслях. Поэтому Нил не смог уделить достаточно времени Кевину (который, очевидно, ждал его после беседы с игуменом), пролетел мимо него, на ходу сбрасывая робу. Его ждали три долгих дня, после которых решилось бы все: жить или умереть, винить себя или простить, попытаться построить новое или навсегда остаться заложником прошлого? Его состояние напоминало лихорадку — несмотря на статичную позу, тело знобило, руки потряхивало, а голова гудела — от голода или повышенной температуры, он не знал. Чувства обострились до предела: плитка, на которой он сидел, неровные выступы стыков, потоки ветра, что обдували его тело. Всякие непрошеные мысли оставили его наедине с физической восприимчивостью, и все его существование сузилось до этой маленькой комнаты. Время в ней отсутствовало как таковое, даже светило не могло заглянуть в нее — окна просто отсутствовали. Никаких посторонних звуков, посетителей, отвлечений. Только оставшееся Я, беспощадно обнаженное и бессильное. Он почувствовал, что дверь распахнется задолго до того, как Кевин потянул за ручку. Искра в нем пульсировала быстро и беспокойно, но Нил даже не мог распознать его лицо — перед глазами плыло. Тот что-то говорил: пылкое, громкое, но слух тоже Нила подводил — никаких внятных слов разобрать не удалось, как он ни вслушивался. Голые ступни уже не чувствовали, насколько холодны ступени, не осязали мелких камушков или пылинок, несли вперед, туда, где пылал священный огонь. Зовущий его, Нила, душу. Что-то шатко было идти — Нил накренился, но обжигающе горячие руки схватили за предплечье. Повели дальше, где огоньки, узнаваемые и далекие, стройными рядами собрались подле ослепляюще-яркого, бьющего прямо в потолок, пламени. Где-то подле него ласково приветствовал Ваймак, подбадривающе улыбалась Рене, непонимающе озирались наставники. Но Нил шел и не видел. Туда — в эпицентр. Туда — где воплотилось все живое. Туда — где истончалась граница между сном и реальностью, жизнью и смертью. Нил шагнул решительно, твердо, из последних сил. Ему словно принесли стакан топленого молока, пока саднило горло. Будто налили теплую ванну, чтобы согреться после долгих заморозков. Точно укутали в пуховое одеяло задубевшие конечности. Как выпустили из прохладных залов храма прямо на улицу, где торжествовало лето. Его обняли, приласкали, прижали к сердцу, поцеловали в макушку. Окатили невесомостью, чувством полета. И — отпустили. Тогда мир вновь обрел краски и звуки, а люди — лица. И внутри, где зияла дыра, где была незаполняемая пустота, теперь было так полно и правильно. Остальное запомнилось смутно: его вывели, одели, накормили и уложили спать. И сразу после этой паузы, вдоха и выдоха, жизнь потекла в таком размеренном, медитативном темпе. Нил больше не был служителем, но ему разрешили остаться. Еще ненадолго, пока не примет окончательное решение, что делать со своей жизнью. Нил знал, чего хочет в будущем, знал, куда стремится его обновленная душа, к чему тяготеет. Ему оставалось лишь дождаться… А до этого момента — найти способ занять заскучавшие руки. Он помогал тут и там: мыл, стирал, чистил, собирал и чинил, красил и обновлял. Иногда его просили почитать лекцию для малышни, которая только перешагнула порог храма. Иногда его развлекал диалогами-перепалками Кевин, иногда находил впотьмах Ваймак. Иногда ему становилось тоскливо. Вдруг там он не найдет того, что так вожделел? Что, если о нем позабыли, занятые вечной войной? Стоит ли всего этого шаг в неизвестность, который он совершает с закрытыми глазами? Такое состояние нападало исподтишка, нагоняло тревоги и усталости, утомляло одной мыслью о том, что им с Эндрю не суждено больше встретиться. Тогда все валилось из непослушных пальцев, а тело стремилось к земле — желательно где-нибудь сесть, привалиться, чтобы ощутить материальную опору. Чуткая Рене поймала его в таком состоянии раз-другой, а потом села рядом, плечом к плечу, колкой робой к льняной рубахе. Она улыбалась, но взгляд был мутным от дымки воспоминаний. — Ты уже приняла решение? — каждый пришлый, жаждущий обратиться в веру, должен пройти испытательный срок. А после — инициацию, несколько схожую с обрядом, который претерпел Нил. Приближалось время для испытания Уокер, но девушка так и не дала своего согласия Ваймаку. — Нет, — она помотала головой так, что белые волосы смешно растрепались. — Мне нравится здесь, я чувствую себя на своем месте. Но Бог Огня… мне кажется, он не сможет даровать мне покой. Нил проследил за певчей птицей, что, взмахнув крыльями, взлетела в далекую синеву. — Пламя переменчиво. Не все находят источник своих сил в гневе, — «Как я», — не добавил Нил, — посмотри на Ваймака. — Игумен достоин восхищения. Но меня гораздо больше пугает, что жизнь, которую я так до конца и не отпустила, отберет у меня будущее. Что я только притворяюсь Рене, а на самом деле так и осталась зашуганной Натали, бросающейся на людей с ножом, чтобы защититься. Образовался ком в горле. Он знал, что прошлое Рене было сложным, противоречивым, напоминающим его собственное. Там шли рука об руку страх и свирепость, борьба за выживание и желание умереть. Там остались они, дети без права на счастье. — Сомневаюсь, что хоть кто-нибудь может соперничать с тобой в силе воли, — с несколько наигранным задором выдал Нил. Рене подхватила моментально: — Да? А мне кажется, что мы оба прекрасно знаем такого человека. Нил нахмурился. Не могла же она… — Генерал Миньярд, кстати, несколько лет назад отказался обрести веру. И вместо этого отправился на войну. Ты знал? Только если отчасти. Что-то личное угадывалось в первоначальной неприязненной реакции Эндрю на прибытие служащих. — Может быть, — уклончиво ответил Нил. Рене рассмеялась, раскусив его. Ее заливистый голос потревожил тишину сада. — Ты зря переживаешь. Он будет там, когда ты выйдешь за пределы храма. — Нельзя точно этого знать. — Нил, — Рене с мягкой насмешкой ткнула его в плечо, — я готова поспорить на что угодно: он был влюблен в тебя с твоего первого появления в лагере. Уши и щеки залило красным от упоминания слова на букву «л». — Конечно, именно поэтому он смотрел на меня как на пустое место. — Ты же помнишь, как вы с Кевином вели себя тогда? Как высокомерные засранцы, — Нил уставился на нее, распахнув глаза широко-широко, — могу так говорить, раз ты больше не мой Старший. А насчет генерала… Миньярд сразу выделил тебя, разве нет? Своим отношением, вниманием, снисхождением. Так и было, однако… Нил никогда не смотрел на поведение Эндрю в таком ключе. То есть он логически понимал, что, скорее всего, чувства взаимны: в конце концов, именно Миньярд преподнес ему ветвь. Но когда этот интерес зародился? Нил впечатался лицом в ладони. Почему окружающие видят настолько больше, чем он сам? Где были его глаза, интуиция? — Мы переписываемся с Элисон: они возвращаются со дня на день. Ты же не станешь упускать эту возможность? Пальцы надавили на надбровные дуги. Нил глухо выдохнул: — Ни за что.

***

Волнение колыхалось не только в его груди — весь город потряхивало в ожидании: возвращались герои войны. Нил стоял среди первых вдоль главной площади, по которой должны были промаршировать солдаты. Суетились дети, всюду рассыпали разноцветные лепестки, перекрикивали друг друга взрослые. А он только и слышал, что гулкое биение своего сердца. Когда вдали сформировался их строй, чеканным шагом приближающийся к толпе, Нилу показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Рука в кармане впилась в его маленький подарок для Эндрю — фалангу укололо, кажется, до крови. Он только отвлекся, чтобы слизать бордовую каплю, на секунду ведь отвернулся…! А они уже были прямо здесь. Совсем рядом, на расстоянии десяти шагов. И первый среди них — Эндрю. Вся улица скандировала его имя, а на лице генерала не дрогнул ни один мускул. Нил не выдержал, воскликнул: — Да улыбнись же! Они встречают тебя! И тем самым обрек себя на полное и сокрушительное поражение. Потому что Эндрю впился в него взглядом, разом найдя по голосу. Потому что расстояние меж ними начало стремительно сокращаться, нарушая всякий порядок: девять, восемь, семь, шесть. Вот уже он смотрит глаза в глаза. Его голос разрезает шум: — Закончил со своими делами? Пять. — Да, осталось последнее. Четыре, три, два… — Вот, — Нил протянул ветвь, на которой совсем недавно распустились белые, с розоватым отливом, цветы, — можешь не брать, если не хочешь. Один. — Я принимаю, — твердо. Дар забрали у него из рук, а потом перехватили так ловко, что Нил и не успел ничего предпринять (он и не хотел). Ноль: — Я рад, что ты дождался, — Нил робко улыбнулся. Эндрю склонился еще ближе, и уже не было нужды в словах: столкнулись их лбы, так что чужое лицо оказалось непозволительно близко. Нос к носу, разделяя дыхание. И в этой звенящей тишине под восторженные крики толпы тесно переплелись между собой и долгожданный покой, и сдержанное обещание, и новое начало.