Там, где рождается искусство.

Тишина.

      Уже давно никто не появлялся на выставке, где раньше развивалось искусство и детей, и мультяшек. Раньше, это было одним из самых часто посещаемых этажей образовательного центра «ГарденВью», но сейчас все иначе. Слишком одиноко, слишком пусто.       Браша стоит у одной из своих картин, что защищает лишь небольшое ограждение мешало подойти вплотную, хотя песца это не должно было волновать. Художница молчит. Стоит и молчит.

Тоскливо.

      Слишком одиноко, очень обидно. Браша глазами проводит по всей картине, чтобы хоть что-то привлекло её внимание. Рука дрожит, пытаясь до чего-нибудь дотянуться. Её щетина прикрывает обзор, прикрывая половину обзора.       Отойдя от картины, девушка схватилась за свою голову, вонзившись пальцами в свои «волосы». Слишком много чего напоминало ей её. Картины, помещение, даже её кисточка. Ведь она была подарена ей ею. Удивительно, с какой нежностью Браша относилась к ней.       Художница вышла из музея, присев на ближайшую скамейку. Руки обнимали сами себя, а девушка то-то и дело, что шептала себе что-то под нос. То ли песенка без слов, то ли разные звуки. Только не тишина. Прошу, нет.

...

      Напкинс находится в центре этажа. Она убирается так, будто наводит порядок не только вокруг, но и в самом пространстве. Перед тем как начать, она на несколько секунд замирает, оглядываясь, словно запоминая, где что находится и что здесь лишнее.       Она поднимает вещи аккуратно, без суеты. Если предмет стоит криво, Тиша не просто ставит его на место, а выравнивает, проверяя, чтобы он смотрелся правильно. Она не любит беспорядок, но и не превращает уборку в борьбу с ним — это скорее тихий, привычный процесс.       Во время уборки она почти не отвлекается. Не торопится. Каждое действие логично следует за предыдущим. Пыль стирается тщательно, но без показной старательности, как будто Тиша знает, где она действительно есть, а где можно не тратить лишнее время.       Но голову не покидает лишь одна навязчивая, раздражительная кисточка, что заставила её сердце трепетать с каждым днем. Даже если и Тиша жтого не признаёт , сердце честно все выдаст. Даже если они больше не общаются — это не значит, что она не скучает, что она не хочет вновь увидеть улыбку Браши.       Тиша действительно сходит с ума.       Фыркнув себе под нос, Тиша решает направиться в галерею, дабы успокоить бушующее чувство внутри, что скручивает живот.

...

      Браша вновь стоит у галереи, рядом мольберт, на мольберте холст, на холсте непривычно голубая краска. Художница совсем не привыкла рисовать другими тонами, ибо основной цвет её работ — фиолетовый.       Вдруг она замирает. Глаз метнулся к входу в небольшое помещение, а затем нервно дернулся. У входа стояла она — Тиша. Уборщица ее смотрит на кисточку, ей стыдно. На лице появляется прозрачно-голубой румянец, еле заметный на её лице. Хочется заговорить, но рот предательски не открывается. — Тиша?       Браша нарушила тишину. В голове читалось недопонимание, а так же частичка страха. Хотя, скорее, это было глубокое удивление — ... Тиша молчала, она не знала, что говорить. Комок в горле рос сильнее, пока рука предательски дернулась. Хотелось ухватиться хоть за что-то, хотелось просто сбежать. Не хотелось слушать. Забыть. Отпустить. Уйди, уйди, уйди! — Послушай! Насчёт того инцидента... Ты никогда меня не слушаешь, я просто хочу дать тебе понять то, что я тут ни при чём!! — Браша повысила свой тон, явно показывая то, что сейчас она настроена серьёзно. Глаза печально прикрыты, а глаза бегают по всему телу уборщицы.       Тиша молчит, глаз предательски дернулся. Веснушки на лице будто бы стали покалывать кожу. Ей не нравится слушать всё, что сказала Браша и то, что произошло между ними раньше. Во рту было слишком сухо. Слишком, чтобы сказать что-нибудь. — Тиш... —Тиша... — опять повторила она.       Художница замолчала, а затем, слегка помявшись, дабы подобрать правильные слова, хотя на языке ничего не вертелось, кроме как: — Честное слово... То, что ты тогда видела — ложь. Я даже не понимала вначале, о чём шла речь. Я... я не знаю, кто тогда это сделал... — Речь запиналась. Не свойственно Браше, но что поделаешь, если рядом стоит такая мультяшка, как она? Это было лучше, нежели "мя..." или "бя-я...". Речь более менее понятна, а руки теребят фиолетовый фартук.       На лице играла печаль, недопонимание, горечь. Тиша приоткрыла рот, прикрывая его рукой. Глаза поплыли по помещению, дабы ухватиться за что-то. Слишком запутано, слишком давит... В глазах был туман. Тело отдалось неприятной дрожью, будто кто-то ударил Напкинс током. Слишком неприятная дрожь. Стоп. Значит, вся «обида» была напрасной? Все эти годы...

Всё было зря.

      Сначала мысль возникла где-то на краю сознания, тихая и неприятная, как сквозняк. Она прокручивала события снова и снова, цепляясь за мелкие детали, и с каждой минутой становилось яснее: она ошиблась.        Её лицо оставалось спокойным ещё какое-то время, почти неподвижным. Но внутри что-то медленно ломалось. Уборщица пыталась держать непроницательное, каменное лицо. Осознание пришло тяжёлым и неотвратимым: Браша не хотела её задеть. Всё, на что она злилась, было не пренебрежением, а неумелой попыткой помочь по-своему.       Тиша опустилась, сжав пальцы, будто стараясь удержать это чувство внутри. Она не привыкла плакать сразу. Слёзы подступали постепенно — не от боли, а от стыда за собственную холодность и за то, что слишком долго молчала. Один вдох оказался неровным, потом второй.       Первая слеза сорвалась. За ней — ещё одна. Тиша отвернулась, не желая, чтобы Браша видела её такой. Она не хотела казаться слишком слабой, невинной. Вся маска ломалась рядом с этой мультяшкой, будто... Нет, Браша просто очень сильно влияет на Тишу.       Ей было горько не из-за поступков Браши, а из-за того, что она сама возвела между ними стену, считая себя правой. И именно это осознание оказалось самым тяжёлым. Резко отстранить от себя, ничего не сказав. Наверняка, кисточке было больно.       Когда слёзы закончились, Тиша вытерла лицо и глубоко вдохнула. Ошибка была сделана — но теперь она хотя бы знала правду. И эта правда, пожалуй, была приятным моментом в этом скудном, как всем казалось, дне. — Тиш...       Браша подошла не сразу. Она остановилась рядом, будто сомневаясь, стоит ли вмешиваться. Внутри все бушевало, художница не имела понятия, что делать. Вокруг слишком много мыслей, много недосказанности. Но она подошла. Подошла и обняла.       Её объятие было тёплым и немного неуклюжим, как и она сама. Браша не умела утешать красиво, но умела быть рядом. Она чуть подтянула Тишу к себе, удерживая. Прижимая всем телом уборщицу к себе, щетина чу-чуть пачкала плечо другой, хотя ради этого мгновения можно было простить.       Тиша сначала напряглась, но потом медленно позволила себе опереться. Слёзы всё ещё текли, но уже тише. Браша не торопила её, не отпускала раньше времени. Просто оставалась рядом, пока это было нужно. — Всё нормально, — тихо сказала она наконец. — Правда.       Браша взяла Тиша за лицо, слегка улыбнувшись. Напкинс улыбнулась в ответ. Улыбка была нежной, очень. Даже слишком, для вечно хмурой Тиши.       Художница потянула её в себе, а затем поцеловала. Нежно. Так, чтобы можно было понять, что она рядом, и что ей не стоит стыдиться. Ее внутренний художник так и кричит: "Я хочу быть с тобой! Вот я! Вся перед тобой!"       Тиша прикрыла свои большие глазки, отвечая ей тем же.