Разрушение

Она чувствовала мир только тогда, когда он сопротивлялся ей. Когда камень не поддается сразу и отдает в ладони сладкой, тревожище-глухой вибрацией, когда плечо тянет от удара, а запястья ноют тяжелым, густым напряжением. Ей нравился этот медовый, блаженный момент до раскола - мгновение, в котором всё тело собирается в одну точку, дыхание становится короче, зубы, дребезжащие на корнях, сжимаются сами собой. К своей чести, камень не уступает легко, но Рози ее отнимет - и честь, и жесткость, и форму. Рози отнимет у этого мира все, высосет его, надругается над ним, использует его, соберет из него стул и разберет его снова. Она не может есть, она не спит и даже дышит только потому, что ей нравится проветривать легкие, чтобы воздух не застаивался внутри, но это удовольствие она понимает - удовольствие трескающегося и разваливающегося камня, тысячи лет существовавшего в своей твердости лишь для того, чтобы Рози ее отобрала.   Дерево другое. Его сопротивляется в чем-то интереснее, хотя оно и сдается быстрее. Волокна цепляются за лезвие, рукоять становится скользкой, но не от пота, потому что Рози никогда не потеет, а просто от частоты использования инструмента. И она чувствует, как усилие расползается по спине, как будто кто-то медленно надувает ее изнутри, делает ощутимее, более упругой от разбухших мускулов. В эти секунды она существует полностью - в весе топора, в отдаче, в теплой дрожи мышц. Все, что не требует силы, почти не имеет для нее смысла. Гладкое, податливое, открытое - все, что не должно быть разрушено проходит сквозь нее, не задерживаясь. Цветы она не срезает - она выдирает их целиком, с корнем, с наслаждением, как будто вытягивает из земли собственный упирающийся нерв, который отныне больше не будет болеть. Стебель сначала поддается тяжело, и ей приходится подключать плечо, поясницу, все тело, чтобы преодолеть это тихое, влажное упрямство почвы. Земля не трещит, как камень, и не поет волокнами, как дерево - она упирается рыхло, густо. Это сопротивление другого рода. Когда корни наконец выходят наружу, облепленные темной тяжестью, Рози чувствует короткий, острый всплеск удовлетворения - не от разрушения даже, а от того, что скрытое стало явным, вытянуто на свет, больше не прячется в глубине. Она не собирает эти цветы, не любуется ими. Выдранные, они почти сразу теряют для нее смысл - лишь редкие из них она высаживает в своем саду. Ей нужно было только само усилие - момент, когда корень всего еще держится, но уже сдается под ее руками. Рози не знала, откуда она появилась и когда это произошло так же, как не знала она и того, когда появились сад, дом и дверь, ведущая к другим мирам. Она, а еще цветочное поле, и свалка, и каньон и другие вещи и места  - все это существовало как данность, без предыстории или каких-то объяснений, и Рози никогда не пыталась их выдумать. Она знала только одно: всё, что находилось по эту сторону двери, принадлежало ей, а всё, что по другую - другим. Не людям, просто другим. Это различие было для неё яснее любых границ, прочнее стен и замков. Перестройка сада и дома была её единственным занятием и единственным оправданием ее бытия. Рози говорила себе, что разрушает ради созидания - чтобы улучшать, упорядочивать, делать то, что принадлежит ей лучше, чем раньше.  Но еще Рози знала, что оправдание это - ложь, знала это  слишком хорошо и все же эта ложь была удобной и гладкой, и с ней разрушение становилось не просто удовольствием, а будто бы чем-то осмысленным. Возможно однажды она отбросит эту ложь - вонзит в нее отбойный молоток или дрель и нажмет на кнопку, позволит ей распасться, и тогда дом и сад наполнятся мертвыми цветами и разрушенными камнями, но сегодня - сегодня этого не произойдет.  Так Рози и перебирала сад и дом снова и снова - без плана, но методично: породы и материалы исчезали или меняли место, мебель собиралась и разбиралась ради пары гвоздей, деревья падали и уступали свету, земля разрыхлялась и снова уплотнялась под её руками. И только в одном месте усилие всегда обрывалось: в самом центре двора, где среди  цветов, которые Рози вырывала и пересаживала без жалости, стояла она.  Нене-робо.  Неподвижная, похожая на смутно-знакомую девушку, как будто забытая здесь временем. Рози обходила ее стороной, оставляя вокруг нетронутый квадрат фиалок и подснежников, где ничего не трескалось и не сдавалось. Иногда она дотрагивалась до холодного металла - не стремясь скомкать его, но просто касаясь, - и тогда у Нене-робо загорались глаза.  Сиреневый свет был слишком ровным для чего-то, что могло бы создавать живое существо - даже жутке глубоководные рыбы светятся теплее. Рози знала это и на заблуждалась на счет своей возлюбленной: Нене-робо не была живой и не могла быть. Ведь когда-то Рози сделала ее сама: собирала, соединяла, подгоняла, искала нужный изгиб шеи, правильное расстояние между плечами -  ту степень сходства с человеком, за границей которой начиналось что-то иное.  Она нашла чужие чертежи на птенцовом поле - они были сложены самолетиком. Кто послал их ей? Может, Бог? Если так, ему следует приготовится к тому, что Рози однажды найдет и его дом. В любом случае, создание Нене-робо не было похоже на разрушение. Вытягивание формы из беспорядка и небытия доставило Рози блаженство приходящее не через сопротивление, но через подчинение. Не мира - ей, но разрозненных кусков формы друг другу. Рози помнила как сварочным аппаратом сводила вместе железные пряди, как обжигала им швы на ныне любимых щеках. Яростным синим огнем, который вырывался из сопла короткими, хищными вспышками, металл плавился неохотно, с шипением, с резким запахом, и Рози чувствовала это всем телом, как будто жар входил в нее через защитные перчатки, поднимался по рукам, оседал тяжелым гулом в груди. Она не замечала времени. Искры впивались в платье, прожигали ткань, оставляли на коже темные точки, но это только усиливало ощущение правильности происходящего. Каждая сваренная линия была как шрам, нанесенный намеренно - с точностью и решимостью. Рози нравилось, как материал поддается жару, как теряет жесткость и становится послушным, почти вязким, как если бы внутри него скрывалась мягкость, доступная только через насилие. В этом тоже было что-то монструозное и торжественное. И когда выпуклость колен наконец совпала с той, которую она искала, Рози ощутила короткий, темный восторг - чувство, что она дотянулась туда, куда обычно не дотягиваются, что-то схватила и удержала это голыми руками. Но со временем это воспоминание выцвело и истерлось. Теперь Рози не вспоминала, когда и как произошел акт творения ее любимой - осталось только ощущение правильности. Как будто Нене-робо всегда стояла здесь, в центре сада, и всегда ждала прикосновения, включающего ее глаза. Странно - когда Рози клала ладонь на холодный металл, свет в радужках вспыхивал и ничего не нужно было ломать, вырывать и подчинять. Достаточно было того, что Нене-робо смотрит на нее - смотрит не видя, не узнавая, но принимая Рози целиком, такой, какая она есть. Зачем я живу?  Ради чего все это? Рози не любила дом - любовь требовала бы завершить его.  Дом для неё был процессом, непрерывным действием без цели. Она обживала, проживала и переживала его: финал ее не интересовал - финал, это удел людей. Пустота не пугала и не настораживала Рози - отсутствие других казалось естественным состоянием мира, его исходной формой. Другие, если и появлялись где-то, были скорее случайным шумом, чем необходимым содержанием. Поэтому, проходя через дверь в чужие дома, Рози не испытывала вины.  Вина вообще была для нее чуждым понятием - она рождалась из ограничений, из чьего-то требовательного взгляда, из необходимости соотносить себя с другим и наказания, из признания границ дозволенного и просто чужих границ.  Рози не просто не волновалась из-за такой чепухи: она не поняла бы самой идеи вины, если бы кто-то попытался ей объяснить. Некому было осудить ее. Мир существовал без свидетелей, и любое действие оставалось просто действием.  Да, проходя через дверь в чужие дома, она не чувствовала, что нарушает какой-то запрет, ведь в ее сознании не существовало запретов. Но… Но если так, откуда это удовольствие от мелких, почти ласковых актов насилия, которые она совершала? Рози выключала лампы, оставляя комнаты в темноте. Открывала холодильники и бросала их распахнутыми, чтобы холод вытекал наружу (правда, они почти всегда захлопывались назад сами). Оставляла тонкую струйку воды в раковине.  Больше всего ей нравилось ложиться на чужие постели: на еще теплые или давно остывшие, смятые или аккуратно заправленные. Лежать неподвижно, позволяя простыням принять форму её тела, как будто весь мир на мгновение соглашался быть под ней.  Иногда в этих домах она встречала других - других Нене-робо, собранных по похожим чертежам, с тем же смутным сходством с человеческой фигурой, с тем же взглядом глубоководной рыбы, собирающейся поглотить тебя. Рози всегда включала им глаза - так же, как у своей. Но в этих прикосновениях не было любви. Это было касание ради нарушения, ради присвоения чужого. Это был акт осквернения.  И однажды, лежа на чужой кровати, Рози вдруг подумала: а что, если кто-то так же дотронется до ее Нене-робо? Эта мысль не имела формы. Она не была предметом, не была минералом  или растением и Рози не могла ее разрушить: срубить ее или раздолбить ее, убрать ее или разобрать, не могла вырвать ее из себя.  Но ведь это правда - если чужие Нене-робо включались от ее прикосновения, то и ее Нене-робо могла включиться для кого угодно так же легко. Рози не понравилось то, как это выглядело в ее воображении - да и иметь воображение ей не понравилось. Поерзав на чужих простынях, она представила, как чужая ладонь касается холодного металла щеки ее робота в ее саду и глазах Нене-робо загорается свет. В тот день Рози вернулась раньше, чем обычно. Сад встретил её знакомой граммофонной музыкой, которая никогда не менялась, и Нене-робо тоже стояла на прежнем месте. Рози подошла ближе, чем обычно, коснулась металла губами - посмотрела в загоревшиеся фиалковые глаза. В теле возникло напряжение. Оно стало, как камень за мгновение до раскола,  но никто не ударил по ней киркой и чувство не проходило. Рози не знала, что делать с этим состоянием. Оно не приносило сладкой вибрации, не отзывалось в плечах, не нагружало спину. Хотелось, чтобы что-то наконец оказало сопротивление, чтобы мир снова стал плотным и тяжёлым - поддающимся только ей. Теперь она стала меньше времени проводить на прогулках и за сбором запасов, реже бродить по дому, реже открывать волшебную дверь, чтобы заглянуть в чужие дома.  Теперь она взмахивала топором из-за этого чувства, которому не нашла имени, а не ради удовольствия, из этого чувства она разбивала бочки, из него вспарывала кожицу пальм чтобы по желобу сцедть латекс, из-за него яростно выдирала старые моторы и лампы из уставшего чрева свалки.  Появились и другие ресурсы, которые Рози начала добывать.  Деревья теперь падали не ради древесины и неги, но ради шума, камни дробились не ради глины, но ради пыли. Радость ушла, когда появилась точка, в которой принадлежащее ей ,принадлежало ей не полностью. Удовольствие ушло - другие забрали его.  Прошло еще несколько дней. А потом - еще несколько. Чувство не уходило.  Однажды Рози села на скамейку в саду, так, чтобы видеть лицо Нене-робо, и просидела так несколько смен светил. Шел снег и падали звезды, загорался закат и облака собирались в тучи, а Рози все сидела и сидела, все ждала и ждала, когда придут другие.  Может быть, она сможет разрушить и их? Нет, это невозможно - так же, как она не могла разрушать себя, она не могла сделать этого и с другими. Если подумать, по-настоящему ей всегда принадлежало только одно - способность разрушать, но тут и она не могла ей пригодится.  И все же, отнять ее полностью другие не могли. Рози безраздельно владела разрушением: не домом, не садом, не дверью, не собранными ею предметами, но умением доводить мир до предела, до той тонкой границы, за которой форма лопается и рассыпается под ее волей. Всё остальное было временным, условным, готовым однажды оказаться по другую сторону - до всего остального другие могли дотянуться. Разрушение же всегда оставалось только для нее, как ее инструменты, как напряжение перед ударом. А значит, она могла бы разрушить и Нене-робо. Другие не могут разрушать твои вещи - таков закон мира: только она может сделать это со своей любимой. Только она.  Рози представляла, кости ее рук вибрацией отвечают на первый удар, как в теле снова собирается то самое густое, медовое напряжение. Представляла, как форма ее любимой теряет цельность, как исчезает возможность включения, как никакие другие ладони больше не смогут вызвать свет в этих глазах.  В этом было бы что-то завершенное. Что-то безупречное. Если разрушение - единственное, чем она обладает и главное, что она производит, разве не было бы это высшей формой обожания? Сделать так, чтобы Нене-робо принадлежала только ей - в том единственном виде, в каком Рози действительно могла ей владеть. Она почти почувствовала предвкушение: приближение разрядки, нарастающее внутреннее выстраивание, когда всё в ней собирается в одну линию, в один вектор, направленный наружу. В этом решении было что-то томительное и тягучее, почти пугающее, ожидающее - там, где у Рози не было органов, но было ощущение центра. Так если бы реальность сама наклонилась к её рукам, прося завершения, и от этого становилось трудно оставаться неподвижной. Сломать ее. Сжать ее. Вытянуть из нее провода.  Быть с ней в этом акте.  Рози взяла Нене-робо и отнесла ее в свою мастерскую - на улице, в тени деревьев, у рабочего стола: здесь же, когда-то давным давно ее любимая родилась из неведомого хаоса в голове, из ничего, из клевера и лампочек, из моторов и железа.  Нене-робо не ведала страха. Нене-робо вообще ничего не ведала - ей не был знаком страх смерти, так как она не понимала и не могла понять, что такое смерть. Она не боялась быть разрушенной, так как не знала, что можно и не быть, так как бытие было ее единственным состоянием.   Рози дотронулась до ее щеки. Если ее любимая не могла боятся, то Рози должна сделать это за нее: так же, как если бы она не могла ходить, но должна была перемещаться с места на место, Рози толкала бы ее инвалидную коляску.  Ну, вот и все. Пришло время разрушения. Пришло время быть вместе. Наверное, после Рози могла бы собрать другую Нене-робо и разрушить и ее, а потом - снова. Наверное…  Наверное это будет странно, если в центре сада останется дыра, которую Нене-робо занимала прежде.  Рози посмотрела на эту дыру издали. Дыра ее напугала. Дыра была неприятной. Отсутствие нельзя было расколоть. Ладно, это неважно. Она взяла лазерный резак и сделала шаг вперед, к Нене-робо. Но - остановилась. Не возникало ни тяжести, ни сладкого предвкушения. Если она это сделает, то лишится того, что было ей дорого. Но если не сделает - другие смогут осквернять так же, как она осквернила постели и вещи других.  Рози опустила резак. Дискомфорт от присувия других придется терпеть, но зато то, что действительно дорого Рози может остаться в мире. Вот так. Такова цена.  Она вернула Нене-робо в центр сада. Поставила её среди фиалок, поправила землю у ее пьедестала. Порядок был восстановлен, но теперь Рози знала: мысль о других нельзя изгнать, так же, как нельзя отказаться от их визитов. Они могут подходить близко. Могут касаться. Могут включать свет. Это неприятно, как камешек в обуви, который никак не получается вытряхнуть, но камешек не делал шаг невозможным. Рози села на землю рядом с Нене-робо и почувствовала, как ветер проходит сквозь сад, как где-то осыпается земля, как в глубине почвы медленно шевелятся корни. Мир всё ещё был полон сопротивления и не-разрушение тоже было его формой.  Это было приятно.