That Afternoon | Тем вечером

Это был конец двадцатых годов в маленьком, ничем не примечательном городке в самом сердце штата Луизиана. Вечер выдался таким же плотным и душным, как и все предыдущие, — воздух напоминал нагретое сахарное сиропом молоко, обволакивая кожу и затрудняя дыхание. Солнце, алое и огромное, медленно сползало за зубчатую кайму кипарисов, зажигая в небе пожар из багрянца и пурпура. Его косые лучи пронзали свинцовую гладь болота, подсвечивая испарения, что клубились над водой и черной грязью, превращая их в зловещий золотистый туман. На этой болотистой окраине, в полном одиночестве, находился мужчина. Вернее сказать, один он был лишь сейчас. Всего час назад с ним был еще один человек — тот, что в этот момент лежал неподалеку и больше не дышал. Единственным живым и, условно говоря, невредимым остался лишь один из них, и этим человеком был Аластор. Высокий, лет двадцати с небольшим, с кожей цвета тёмного мёда и таким же тёмно-каштановыми, непослушными волосами. Глаза его, острые и тёмные, скрывали стёкла очков в тонкой металлической оправе. Одет он был в наряд, отмеченный элегантной сдержанностью: свежая белая рубашка с закатанными по локоть рукавами открывала жилистые, смуглые предплечья, поверх — твидовый жилет изящного бордового оттенка, снизу — безукоризненно выглаженные коричневые брюки и чёрные лоферы с тусклым, но качественным блеском. Однако, правды ради, стоило заметить, что этот весьма приличный вид портила некоторая… неряшливость. И дело было не в обычной пыли или следах пота. На грубой ткани жилета и белоснежном хлопке рукавов проступали размазанные, уже темнеющие алые пятна. К ним прибавились коричневые подтёки болотной жижи и тёмные кляксы свежей земли — следы его нынешней, неторопливой работы. Работы лопатой. Металлический скрежет о камни и глухой шлепок влажной глины были единственными звуками, нарушавшими густой хор цикад. Яма, которую он копал, получалась глубокой и довольно просторной — достаточно, чтобы вместить тело. Само тело, принадлежавшее человеку, на которого Аластор время от времени бросал бесстрастные, оценивающие взгляды, покоилось в тени разлапистого дуба. Оно уже начало сливаться с сумраком, превращаясь в бесформенное тёмное пятно на фоне рыжей земли. Лопата снова ушла в грунт. Мышцы спины и плеч приятно ныли от напряжения. Аластор сделал паузу, оперся на черенок и вытер тыльной стороной ладони каплю пота, стекавшую по виску. Да, денёк сегодня выдался…утомительным. Через какое-то время он остановился, выпрямив спину. Лезвие лопаты воткнулось в кучу рыжей глины с глухим, удовлетворяющим звуком. Яма была готова — глубокая, с ровными, почти вертикальными стенками, с аккуратностью, граничащей с педантичностью. Он отшвырнул лопату в сторону, и та упала на мягкий мох беззвучно. Бездыханное тело, ожидавшее своего часа, было расчленено. Работа была сделана чисто, без лишней жестокости — лишь практичная необходимость. Ног и рук не было, лишь голова и туловище, заботливо завёрнутые в грубый холщовый брезент, лежали у края ямы, как нелепая свёрнутая ковровая дорожка. Для любого другого человека подобное зрелище было бы немым ужасом, выворачивающим душу наизнанку. Однако для Аластора такие вещи давно вошли в порядок вещей: обыденность, скучная, как счет в прачечной, очередной вторник, не более. Он постоял, переводя дух, прислушиваясь к вечеру: цикады, далёкий крик ночной птицы. И вдруг — тишина. Не естественная, а настороженная, сгустившаяся между деревьями. Он почувствовал чьё-то присутствие: не услышал, а ощутил кожей спины, древним инстинктом. Боковым зрением он отметил мелькнувшую в чаще тень, скользнувшую за ствол старого кипариса. А после, сквозь гул в ушах от недавней работы, различил и шаги. Тихие, неловкие, явно пытающиеся быть неслышными, но выдаваемые хрустом хвороста позади. Он почти не сомневался, кто это мог быть в этих глухих местах, однако рука его по старой, въевшейся в мышцы привычке сама потянулась к рукояти ножа в заднем кармане брюк. Не оборачиваясь, он медленно, почти лениво направился к ближайшему дереву. Шаги его были размеренными, тяжёлыми, с чётким, гулким стуком подошв по корням — не попытка скрыться, а намеренное, театральное предупреждение: призыв уйти, а в случае чего и угроза причинить нежелательному гостю вред. Однако, обогнув широкий, поросший мхом ствол, он увидел не то, чего ожидал. Не конкурента, не стражей закона, не случайного свидетеля, чьи глаза нужно было бы погасить навсегда. У дерева, прислонившись к нему спиной, стояла девушка лет двадцати на вид, не больше. Светлая кожа лица была слегка испачкана в грязи, словно она только что пробиралась сквозь заросли, а тёмные, почти чёрные волосы были небрежно собраны в низкий хвост, из которого выбивались непослушные пряди. На ней была простая, местами порванная и аккуратно залатанная белая рубашка, и поношенная, пыльная юбка чуть ниже колен. Она смотрела на Аластора широко раскрытыми глазами-блюдцами, в которых застыла смесь изумления и первобытного ужаса. Однако уже в следующее мгновение её взгляд, будто против её воли, скользнул мимо него — к холщовому свёртку у зияющей ямы. Она медленно, простым жестом, подняла руку и указала на него тонким, бледным пальцем. — Кто это? — прошептала она, не отрывая взгляда от трупа. Голос её был тихим, хрипловатым шёпотом, едва различимым над шелестом листьев. И странное дело — выражение на её лице начало меняться. Первый шок, похожий на ледяную волну, отступал, уступая место живому, жадному любопытству. Аластор какое-то время просто наблюдал за ней. Его острый, аналитический взгляд скользнул по её лицу, фигуре, одежде, отмечая знакомые детали. Потом он тяжело вздохнул, отступил на шаг и закатил глаза к темнеющему небу, где зажигались первые звёзды. Вся готовность к агрессии, всё напряжение мгновенно из него вытекло, сменившись глубокой, почти физической усталостью. Силы хоть как-то серьёзно реагировать на её появление просто не оставалось. — Селла… — произнёс он на выдохе, поворачиваясь обратно к телу. Звук её имени прозвучал как мягкий, измученный укор. — Сколько раз мне нужно повторять, что я не хочу, чтобы ты находилась рядом, когда я «работаю»? — Голос его был ровным, но в нём явно читалась усталость, граничащая с безнадёгой. Он наклонился и накрыл свёрток тканью тщательнее, скрывая от неё самый откровенный вид. Девушка, которую он назвал Селлой, будто не слышала ни укора, ни усталости. Она беззаботно, почти танцуя, сделала несколько шагов к Аластору ближе. Её движения были лёгкими, как будто картина перед ней — яма, свёрток, мужчина с лопатой — была для неё столь же обыденна и естественна, как роса на траве по утрам или полёт светлячка в сумерках. — Я просто гуляла, мистер Ал, — ответила она, и в её голосе зазвучал мягкий, певучий каджунский акцент, превращавший слова в нечто музыкальное. — И мне не очень-то хочется сейчас возвращаться домой. — Отец дома? — спросил Аластор, хватаясь за брезент. Легко подняв его в воздух, он бросил свёрток в яму. Раздался глухой, влажный удар. Он знал, что отца Марселлы нельзя было назвать просто «неприятным» — это было бы слишком мягко. Насколько Аластору было известно, тот мужчина был ходячей бочкой с дешёвым виски и накопленной злобой, и Марселла была для него единственной и самой удобной мишенью. — Только со смены вернулся, — ответила она на удивление бодро, и на её лице, будто по волшебству, расцвела широкая, открытая улыбка. Аластор взглянул на неё, наблюдая, как эта улыбка озаряет её лицо, превращая его в более светлое и тёплое. Его, как всегда в такие моменты, пронзило острое, почти болезненное удивление. Как она может? Как она умудряется всегда сохранять эту дикую, нерациональную жизнерадостность, зная, что ждёт её за порогом того дома, с дверью, которая никогда не запиралась изнутри? Обдумывая это, он ещё раз, уже машинально, взглянул на завёрнутое в ткань тело в яме. Затем повернулся к ней, и в его взгляде можно было прочитать капитуляцию. — Ладно. Раз уж ты здесь, будь добра, помоги закопать, — сказал он, и его голос потерял всякую официальность. Он протянул ей свою лопату, а сам, порывшись в кустах папоротника, достал оттуда другую, поменьше, припрятанную на всякий случай. Марселла без тени сомнения или отвращения взяла тяжёлую лопату. Её тонкие руки обхватили черенок с привычной уверенностью, и она принялась энергично забрасывать землю обратно в яму. Её движения были не такими техничными, как у Аластора, но усердными. Комья глины падали на брезент с мягкими, приглушёнными шлепками, постепенно скрывая остатки того, что когда-то было человеком. Они работали молча, под аккомпанемент вернувшегося хора цикад. Селла на мгновение остановилась, упершись лопатой в землю, и взглянула на работающего рядом Аластора. Его профиль в сумерках казался вырезанным из тёмного камня — сосредоточенным и непроницаемым. Но её любопытство, как назойливая мушка, не давало покоя ни её, ни мужчине. — И всё же, — спросила она, желая выведать ответ. Голос её потерял беззаботные нотки, в нём звучала тихая, но упрямая настойчивость. — кто это? Аластор не прервал ритма. Лопата снова погрузилась в грунт, подняла тяжёлую порцию земли. Он задумался на один удар сердца, взвешивая варианты: ложь, отговорка, молчание — всё это требовало энергии, которой у него почти не оставалось. А в её взгляде, обращённом к нему, не было осуждения, лишь это вечное, наивное «почему?». Он тяжело вздохнул, понимая, что вопросов в этот раз он не избежит. — Никто, — ответил он наконец, и это слово прозвучало не как высокомерное отрицание, а как констатация факта. Селла медленно приподняла бровь, выражая немое сомнение. Тень скользнула по её лицу. Насколько ей было известно, мистер Ал имел дело не с «никем». Он разбирался с теми, кто в этом болоте и городе был «кем-то»: с жестокими, подлыми, опасными. С теми, кто занимался слишком подозрительными или слишком тёмными делами, чтобы их игнорировать. Хотя и сам он, конечно, личностью был далёкой от чистоты и святости. — Что он сделал? — продолжила она, копая лопатой уже с меньшим энтузиазмом, весь её интерес теперь был сосредоточен на собеседнике. Аластор почувствовал, как знакомое, острое раздражение подкатывает к горлу, сдавливая его. Этот маленький, импровизированный допрос посреди леса, над свежей могилой ему не очень нравился. Но, взглянув на её упрямо поджатые губы, он решил подыграть. Не правдой, но её эхом, отражённым в кривом зеркале. — О, ничего особенного, — произнёс он, и на его губах появилась широкая, пронзительная улыбка, которая так хорошо смотрелась на людях при дневном свете и так пугала в полумраке. — Просто… слишком вольно на кого-то смотрел. Враньё, разумеется. Благообразная, аккуратная упаковка для того безобразного содержимого, что он закапывал. Но ей, этой девушке с болота, знать подробности не следовало. Достаточно того, что знал он. Он помнил всю историю с кадровой чёткостью киноплёнки. Душный, наполненный синим дымом и запахом джаза клуб в центре города. Мерцание ламп на стойке бара. И этот тип, появившийся там, как гнилой зуб во рту. Аластор видел, как тот похабно, словно покупая скот, разглядывал девушек у барной стойки. Слышал его хриплый, наглый смех, когда он хватал за руку официантку, заставляя её расплескать дорогой виски. Видел, как тот прижал к стене в тёмном углу уборщицу, молоденькую темнокожую девушку, глаза которой были полы ужасом, а рот зажат его грязной ладонью. Никто не вмешивался, но Аластор вмешался. Не из рыцарства — из чувства порядка, из брезгливости к такому откровенному, уродливому хаосу в своём, тщательно оберегаемом мире. Он считал, что поступил правильно. Навёл порядок. Селла, казалось, на миг замерла. Она умела улавливать скрытые смыслы, читать паузы между словами. Она понимала, что дело было не только во «взгляде». Но она увидела и другое — ту окончательную, стальную стену, опустившуюся в его глазах. Тему можно было ковырять, как старую рану, но это привело бы лишь к тишине. Она молча кивнула, понимая, что иного ответа ждать не стоит, и с новым усердием погрузила лопату в землю, помогая хоронить и тело, и тему. Аластор взглянул на неё, на её сконцентрированное, серьёзное лицо, на упрямые движения худых рук, забрасывающих яму землёй. И в этот момент, под мерный стук земли о брезент, память отмотала плёнку назад. Не к сегодняшнему клубу, а дальше, туда, где всё это странное союзничество началось. Он вспомнил, как они впервые встретились — он и Селла.

***

Тогда была глубокая ночь, та, что пропитывает болота не просто темнотой, а густой, почти осязаемой чернотой. Время подходило к полуночи — час, когда граница между мирами истончается, идеальное время для охоты. И добыча Аластора была уже рядом, в нескольких шагах, её прерывистое, хриплое дыхание рвало тишину, как тупой нож. То был тощий, жилистый мужчина, лицо которого Аластор запомнил по долгим наблюдениям. Мелкий стервятник, промышлявший уличным мошенничеством: продажей фальшивых акций, лотерейных билетов-пустышек, выманиванием последних долларов у стариков и простаков. Паразит, живший за счёт чужих надежд и денег. Аластор следил за ним неделями во время своих ночных вылазок, и ему постепенно, с методичной неизбежностью, переставало нравиться то, что он видел. Не сама грязь — с ней можно было сосуществовать. Беспорядок. Хаотичная, глупая жестокость, лишённая даже намёка на стиль. В ту ночь чаша терпения переполнилась. Решение созрело, как ядовитый плод: этот человек перестанет обманывать людей, какими бы средствами для этого Аластору ни пришлось воспользоваться. Он намеренно, как пастух нерадивую овцу, загнал мошенника в глубь леса. Держа в руке нож с матовой чёрной рукоятью, он шёл не спеша, размеренно, в то время как тот в животном ужасе спотыкался о корни и царапал лицо о ветки. Пусть Аластор и не отличался крепким телосложением, его высоченная, угловатая фигура в темноте, молчаливая и неумолимая, была страшнее любого бугая. В другой части того же леса, в разрыве между кипарисами, где лунный свет пробивался слабее, находилась Селла. Она сидела, обхватив колени, на замшелом пне, стараясь быть дальше от дома — того тёмного, покосившегося строения на окраине, откуда доносился каждый вечер один и тот же пьяный рёв. По её щекам, оставляя блестящие дорожки на запылённой коже, текли горячие, бесшумные слёзы. Они скапливались на губах, солёные и горькие, мешая дышать. Отец снова избил её за ошибку, которую она даже не совершала, только за то, что она была рядом, под рукой, тихой и безответной. Честно говоря, Селла не раз задумывалась, чтобы взять и уйти. Просто встать и идти, не оглядываясь, пока огни дома не растворятся в темноте навсегда, но здесь вставал железный вопрос, замыкавший круг: куда? Мир за пределами болота и знакомой грязи был для неё не картой, а белым, пугающим пятном. И каждый раз ритуал повторялся: час тихого отчаяния наедине с сырым ночным воздухом, поток слёз, туманные грёзы о побеге и в конце — ледяное, практичное отрезвление. Стоит просто пойти домой, закрыть дверь в свою каморку, уткнуться лицом в подушку и забыться тяжёлым, не приносящим отдыха сном. Так было всегда. Так было и в тот раз. Соскоблив с лица влагу рукавом старой рубашки, она тяжело поднялась, чувствуя, как ноют свежие синяки на рёбрах. Пора было возвращаться, пока гнев отца не сменился пьяным забытьём. Она сделала первый шаг, и в тот же миг тишину разорвали звуки — не природные. Топот чужих ног: частый, панический, совсем близко. Сухой треск ломаемых веток и сдавленное клокотание в груди — чьё-то отчаянное дыхание. Все её внутренности сжались в холодный комок. Она метнулась к ближайшему толстому дубу и прижалась к шершавой коре, слившись с тенью. Из чащи справа, срывая папоротники, выскочил мужчина. Тощий, в дешёвом, теперь порванном пиджаке. Его глаза, дикие от страха, на мгновение мелькнули в лунном свете, прежде чем он рванул дальше, вглубь лесной чащи. Сердце Селлы заколотилось где-то в горле. Уходи, — приказал ей внутренний голос. — Уходи сейчас же. Она медленно попятилась назад, не сводя глаз с того места, где исчез беглец, и на полном ходу, спиной, наткнулась на что-то твёрдое и неподвижное. Она вскрикнула — коротко, беззвучно — и отпрыгнула вперёд, как ошпаренная, создавая отчаянно нужное расстояние, а затем подняла глаза. И увидела его. Аластор стоял, не шелохнувшись, как часть ночи, принявшая человеческую форму. Лунный луч, пробившийся сквозь листву, упал на одну половину его лица, оставив другую в глубокой тени. Выражение на освещённой части было серьёзным, холодным, абсолютно нечеловеческим. Но не это заставило её кровь застыть в жилах. В руках у него был нож. Длинное, узкое лезвие, которое он держал вдоль бедра, отражало тусклый, маслянистый блеск. У Аластора в голове пронеслась молниеносная, чисто практическая мысль. Свидетель. Женщина. Плачущая, судя по размазанным следам на щеках. Лишняя переменная в уравнении. Убрать её? Просто, быстро, чтобы не мешала. Но это отнимет время, наделает шума, испортит костюм. А первоначальная цель ещё не достигнута. Решение пришло мгновенно: не стоит усилий. Пока что. И тогда на его лице произошла странная метаморфоза. Черты, бывшие секунду назад маской безразличной жестокости, вдруг ожили, сдвинулись, растянулись в широкую, ослепительную улыбку. Он попытался вдохнуть в неё всё своё обаяние, сделать лицо максимально приветливым. Но эффект вышел обратным: улыбка не дошла до глаз, которые остались двумя тёмными, оценивающими точками во тьме. Это было неестественно, как ухмылка на лице манекена. И Селла почувствовала угрозу не меньше, а даже больше, чем от открытой враждебности. — Прошу прощения, — его голос прозвучал на удивление бодро, почти весело, будто они столкнулись на светском рауте. — Вы не видели здесь одного мужчину? Худощавого, в дешёвом костюме, выглядит так, будто бежит от собственной смерти? Селла, онемев, лишь кивнула. Разум её был парализован, но инстинкт самосохранения сработал быстрее. Она подняла дрожащую руку и указала пальцем туда, где скрылся перепуганный мошенник. Аластор проследил за направлением её жеста, кивнул с деловым видом. Его взгляд скользнул по её лицу, по порванному рукаву, задержался на синяке, только начинающем проступать на скуле. Затем он снова посмотрел ей в глаза, и улыбка его ни на йоту не дрогнула. — Благодарю, моя дорогая, — коротко отрезал он, и его тон был тёплым, как ядовитый чай. И тут же, без лишних слов, он растворился в темноте, двинувшись в указанном направлении быстрой, бесшумной походкой, оставив девушку стоять в полном, оглушающем недоумении. Через несколько минут погоня достигла апогея: мошенник оказался загнан в тупик — небольшая поляна, с трёх сторон окружённая густой, непролазной стеной молодых кипарисов и терновника. Он обернулся, и его охватил леденящий ужас. Высокий, худой силуэт Аластора медленно выплывал из темноты, словно сама тень обрела форму и решимость. Он был пугающе тих, пугающе нетороплив. Аластор думал, что у него абсолютное преимущество. Он медленно приближался, держа нож перед собой, уже мысленно решая, как именно будет действовать, чтобы минимизировать беспорядок. Но вдруг на лице загнанного зверя, искажённом паникой, появилась ухмылка. Грязная, отчаянная, но ухмылка. Его рука рванулась под пиджак. Аластор замер. Он не ожидал этого. Из-под мятых полотняных полов показался короткий, потрёпанный револьвер. Дешёвый, но от этого не менее смертоносный в упор. Мир сузился до чёрного кружка дула, нацеленного прямо в центр его груди. Шок сковал Аластора на долю секунды, заставив кровь отхлынуть от лица. Он видел, как палец мужчины сжимается на курке. Всё было кончено, всё его тщательное планирование разбивалось о собственную глупость и непредсказуемость жертвы, которая решила дать бой. И тут случилось нечто, что не вписывалось ни в один его расчёт. Раздался не выстрел, а глухой, влажный удар, похожий на звук перезрелой тыквы, падающей на землю. Мошенник обмяк, как тряпичная кукла, и рухнул на сырую землю, даже не успев вскрикнуть. Револьвер выскользнул из его разжавшейся ладони и глухо шлёпнулся в грязь. Аластор несколько секунд просто смотрел на распростёртое тело, его мозг отказывался обрабатывать информацию. Затем, медленно, как во сне, он поднял глаза. На краю поляны, в лунном свете, стояла она. Та самая плачущая девушка. В её тонких, белых от напряжения руках она держала короткую, но толстую и увесистую ветку дуба, на конце которой темнела влажная, тёмная отметина. Вся она слегка дрожала, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. И смотрела на Аластора. Не на тело у её ног, а прямо на него. Глаза её были широко раскрыты, в них бушевала целая буря эмоций: шок, ужас, смятение, и где-то в самой глубине — странное, дикое торжество. Аластор просто смотрел на неё. Его обычно острый, аналитический ум был пуст: все планы, все расчёты, вся его уверенная ярость испарились, оставив после себя лишь чистую, немую озадаченность. Он не знал, что делать, не знал, что сказать. Он только стоял, с ножом в опущенной руке, и смотрел на девушку с веткой, которая только что невольно спасла ему жизнь, облегчив при этом то, ради чего он, собственно, и пришёл в этот лес.

***

Аластор, теперь покрытый тёмными брызгами, что на его белой рубашке выглядели как абстрактные, зловещие цветы, склонился над телом. Методично, с хрустом, прерываемым лишь приглушённым, влажным шумом, он отделял конечности. Руки, которыми тот мошенник раздавал фальшивые бумаги, ноги, на которых он убегал от своих обманутых жертв. Эти части он аккуратно сложил в сторону. Он спрятал инструменты в заранее намеченных местах среди корней и густых папоротников, некоторые нашел неподалёку от того места, где тот был оглушён. Эти «трофеи» были ему нужны для других, особых «целей» — практичных и оттого ещё более пугающих. Остальное же тело, бесформенный комок плоти, ему было не нужно. Его он собирался, завернув в собственную же одежду жертвы, сбросить в чёрную воду болота, где аллигаторы и сомы, эти вечные санитары топей, быстро наведут порядок. Это была отработанная, почти рутинная процедура, когда он занимался чем-то подобным. Однако сегодня всё было иначе: перед ним стоял свидетель. Но не просто свидетель — соучастник, причём непроизвольный и, что самое неудобное, полезный. Обычно в таких ситуациях ответ был бы прост, как удар лезвия: убрать проблему, которая могла бы стать угрозой для него самого. Но из-за её поступка, этого дикого, нелогичного вмешательства, он чувствовал себя растерянным. В его холодной, расчётливой натуре шевельнулось что-то непривычное — лёгкая, досадная искра благодарности. К тому же, она, казалось, не испытывала животного ужаса, наблюдая за его деянием. Нет. Она стояла на почтительном расстоянии, обхватив себя за плечи, но её взгляд не был отведён в сторону. В нём горел интерес. Жадное любопытство, словно она наблюдала не за расчленением трупа, а за работой мясника на рынке. Аластор прищурился на неё, пытаясь послать через пространство немое, ледяное предупреждение. Это был максимум, на что он был способен в тот момент, пока его руки были заняты делом. — Я оставлю тебе живой, — произнёс он, не отрываясь от работы, голос его был натянут, как струна, но он старался вложить в него притворную приветливость. — В благодарность за помощь. Можешь идти, и… будь добра, забудь дорогу сюда. Но она не шелохнулась. Вместо этого она облокотилась на лежащее перед ней гнилое бревно, покрытое мхом, и наклонилась чуть ближе, как зритель в первом ряду. — Всё в порядке. Мне просто любопытно, сэр, — сказала она тихо, и её взгляд, тёмный и неотрывный, устремился на его лицо, а затем вновь скользнул к кровавой работе у его ног. Аластор почувствовал, как внутри него нарастает волна раздражения, смешанного с всё возрастающим удивлением. Кто она такая? Но времени на философствования не было. Он молча, с удвоенной резкостью, продолжил своё дело, заворачивая отрезанные конечности в плотный, промасленный холст. Закончив, он положил свёрток в походный мешок, встал, отряхнул брюки от комьев грязи и крови и повернулся к ней всем корпусом. Его взгляд был тяжёлым, усталым, но губы вновь растянулись в натянутую, театральную улыбку. — Что ж, — начал он, и голос его звучал как голос ведущего, подводящего итоги странного шоу. — Я, несомненно, благодарен за твою… своевременную помощь. Но давай сохраним эту нашу маленькую ночную встречу между нами, хорошо? — Конечно, — ответила Селла неожиданно просто, даже беззаботно, будто он только что попросил её не рассказывать о найденной в лесу ягоде. Не то чтобы увиденное не было ужасным: конечно было, но этот ужас был иного рода, не похожий на домашний, привычный и оттого более изнуряющий. Это было по-настоящему, даже захватывающе. В этом акте насилия была чудовищная, но честная завершённость, которой так не хватало в её собственной жизни. Аластор собрал оставшийся торс и голову, кое-как закатал их в окровавленный пиджак и брюки жертвы, тяжело поднял этот мокрый тюк и подошёл к самой кромке воды. Болото здесь было особенно тёмным и бездонным. Он замахнулся и швырнул свёрток в чёрную гладь. Раздался низкий, булькающий плюх, вода на мгновение вздыбилась, приняв в себя ношу, и тут же успокоилась, начиная своё медленное дело растворения. Он повернулся. Девушка всё так же стояла там, и в её позе он с неожиданной ясностью прочитал нечто знакомое — она ждала указаний. Как потерянный щенок, который не знает, куда идти дальше. Хотя телосложением и лицом она выглядела уже вполне взрослой, почти женщиной. — Слушай внимательно, — его голос потерял все следы притворной доброжелательности, став низким, металлическим, насквозь пропитанным недвусмысленной угрозой. — Всё, что произошло здесь сегодня ночью, остаётся здесь. В этом лесу, в этой грязи, в этой воде. И нигде, ни при каких обстоятельствах, не будет обсуждаться, упоминаться или вспоминаться даже шёпотом. Ты поняла? Однако девушка не дрогнула. Она не отпрянула, не закивала с испуганной поспешностью. Она просто выпрямила спину, отряхнула юбку от приставших травинок и спокойно кивнула. — Конечно. Я не дура, — её ответ, такой прямой и лишённый эмоций, снова удивил Аластора. Исходя из её почти детского любопытства и странного поведения, он решил было, что она немного тронутая, простоватая. Но этот взгляд, этот короткий, уверенный ответ… У неё, должно быть, есть какое-то понимание происходящего, пусть и извращённое. Он задумался на мгновение, просчитывая риски. Мгновенная вспышка: Убрать. Сейчас. Пока не поздно. Но тут его аналитический взгляд, привыкший оценивать людей по деталям, упал на её одежду. Поношенная, кое-где порванная и залатанная явно не раз рубашка. Юбка, вышедшая из моды несколько лет назад и выстиранная до серости. Босые ноги, покрытые слоем грязи и старых царапин. Всё кричало о глубочайшей, отчаянной бедности. Она принадлежала к тому слою общества, которого не видно и не слышно. Даже если она и ляпнет что-то, её слова рассыплются, как труха, перед любым авторитетом. У неё нет влияния, нет веса в обществе. Она — призрак. Он тихо, почти неощутимо выдохнул, отпуская напряжённость. Маска вернулась на место. — Прекрасно, — воскликнул он с фальшивой бодростью. — Что ж, думаю, нам пора разойтись. Приятно было… познакомиться. Он ясно давал понять, что хочет, чтобы она ушла. Ему нужно было в последний раз осмотреть место, стереть самые очевидные следы, прежде чем раствориться в ночи самому. Селла поняла намёк. Она лишь слегка пожала плечами, будто соглашаясь с неизбежным, и повернулась, чтобы идти в сторону огоньков своего дома. Это была самая странная и жуткая ночь в её жизни, но, что удивительно, она отвлекла её от тупой, ноющей боли в боку и от горечи слёз. Теперь ей предстояло вернуться в свою клетку, но по крайней мере она шла туда с чувством странного, леденящего волнения, которого раньше не знала. Погоня, насилие, смерть… И человек, который всё это вершил с холодной эффективностью мастера. Она сделала несколько шагов, затем остановилась и обернулась. Аластор всё ещё стоял там, скрестив руки на груди, наблюдая за ней. Он явно ждал, когда она скроется из виду, прежде чем закончить с работой. Она улыбнулась ему. Не той широкой, светской улыбкой, что была у него, а маленькой, почти застенчивой. — Кто вы, сэр? — спросила она, и её голос прозвучал громче в ночной тишине. Аластор ощутил новую волну раздражения. Ещё вопросы. Если промолчит, она, возможно, станет навязчивой, а сил на новые угрозы уже не оставалось. Он решил дать уклончивый, но удовлетворительный ответ. — Можешь называть меня Алом, — ответил он, и в его усмешке на этот раз мелькнула тень настоящего, усталого развлечения. — Ал? — переспросила она, нахмурившись. — Как буква в алфавите? От этого Аластор чуть не фыркнул. Возможно, он всё же переоценил её проницательность, но по крайней мере она была забавной. В её простодушии была какая-то странная прелесть. Мелькнула мысль: А почему бы и нет? Если наши пути когда-нибудь снова пересекутся в этом болоте… поддержать такое знакомство может быть… практично. — Пусть будет так, — ответил он, и его кивок был уже менее театральным, а более естественным. Он помахал ей рукой на прощание, и к своему удивлению, почувствовал к этой странной, грязной девчонке какую-то необъяснимую, крошечную теплоту. Она помахала ему в ответ и наконец пошла своей дорогой. Он смотрел ей в спину, и вопрос вырвался у него почти инстинктивно, прежде чем он успел обдумать его: — А тебя как зовут? Девушка замедлила шаг, но не остановилась. Она на мгновение задумалась, стоит ли отвечать. Но подумала, что если он захочет, то наверняка сможет узнать её имя и так. Солгать или промолчать сейчас значило бы испортить это хрупкое, только что возникшее дружелюбие. Она обернулась, чтобы он увидел её лицо в последних лучах луны. — Марселла.

***

С того дня нити их жизней начали необъяснимым образом сплетаться на этих болотах. Марселла и Аластор сталкивались друг с другом бесчисленное количество раз, всегда в густых сумерках или под покровом глухой ночи. Он продолжал заниматься своим делом — методичным, тщательно спланированным ремеслом: выслеживал добычу, верша свой беззвучный суд, а затем растворял следы преступления в трясине и глине. И словно тень, почти всегда где-то рядом, появлялась она. Сначала осторожно, потом со всё большей уверенностью. Она не вмешивалась, не одобряла и не осуждала. Она просто наблюдала. Её тихое присутствие из случайности превратилось в негласный ритуал. Иногда, молча, она помогала — подносила ветошь, держала фонарь, забрасывала последние комья земли в свежую могилу, её движения обрели практичную, печальную сноровку. Она никогда не расспрашивала. По едва уловимым деталям, по тому, как он выбирал своих «клиентов» — всегда отбросов, насильников, вымогателей, тех, от чьей безнаказанности страдали другие, — она поняла, что у Аластора были свои, чёткие причины. Причины, в странной, извращённой логике которых она, сама того не осознавая, начала находить утешение. Её постоянное, почти призрачное присутствие заставило Аластора, вопреки всем его правилам, начать думать о ней не как о свидетеле, а как о… явлении. Селла рассказала ему о своей жизни — жалкой, короткой ленте серых дней. О матери, ушедшей из дома, когда ей было десять, оставив её в мире, где не стало ни тепла, ни защиты. Об отце, чья скорбь быстро превратилась в озлобленность, а потом и в жестокость. О своей «обязанности» — быть ему и служанкой, и козлом отпущения, выполняя роль жены, которую он потерял, и ребёнка, в котором разочаровался. Она описала пьяный рёв, летящие в неё предметы, извинения наутро, от которых тошнило сильнее, чем от побоев. Но в этом мраке у неё было два лучика: работа официантки в душном, ночном клубе, где она хоть на время ощущала себя частью другого мира, и музыка. Она пела. Тихо, почти про себя, гуляя по лесу, или громче, работая по дому. У неё был прекрасный голос — чистый, мелодичный, неожиданно сильный, забирающийся высоко в самые сложные пассажи джазовых стандартов, что лились из радио. Аластор не раз слышал его ещё до того, как видел её — песня, плывущая над болотом, как голос самой ночи. Узнав всё это, Аластор, к своему глубочайшему неудовольствию, почувствовал нечто чуждое и раздражающее — привязанность. Холодное сочувствие переросло в нечто более личное. Бывали периоды, иногда в неделю или две, когда она не появлялась. И он, к своему же удивлению, ловил себя на мысли: «Где она?» Беспокойство было тихим, но навязчивым, как зубная боль. Позже, проходя по городу, он мог увидеть её — несущую стопку тарелок, подметающую порог, — и в груди что-то отпускало, сменяясь странным облегчением. Желание помочь, вмешаться, навести порядок и в её жизни, росло, как паразит, но он старательно отгонял его. Кто он такой, чтобы играть в спасителя? Он был палачом, а не рыцарем. Его собственная мечта пылала ярче всего — карьера на радио. Он уже начинал свой путь: его бархатный, завораживающий голос звучал в эфире местной станции, собирая скромную, но преданную аудиторию. Но он слышал зов большего — Новый Орлеан, Мекка джаза и эфира, манила его. И когда в город прибыл деловой человек от одной радиокомпании, Аластор ухватился за шанс, очаровав его своей харизмой и голосом. Дверь на большую сцену приоткрылась. Он, в свою очередь, тоже начал делиться с Селлой своей жизнью — осторожно, скупо, но всё же рассказывал. Говорил о своей мечте, о магии эфира, о власти голоса, способного достичь тысячи сердец. Ему, привыкшему к вечному одиночеству и маскам, было странно и одновременно воодушевляюще говорить о чём-то светлом, не связанном со смертью. Марселла слушала, затаив дыхание, её глаза сияли в темноте. Он очаровывал её своими манерами, эрудицией, самой невозможностью сочетания в нём изысканного диктора и безжалостного убийцы. Глубоко внутри, где таились её собственные невысказанные мечты, зарождалось тёплое, трепетное чувство. Она понимала, что начинает влюбляться в этого невозможного человека. Но она была реалисткой, выкованной жестокостью жизни: такой человек, как Аластор, с его амбициями и холодным блеском в глазах, никогда не увидит в замурзанной девчонке с болот ничего, кроме странного, удобного приложения.

***

В настоящий момент все дела были закончены. Они сидели рядом на старом, покрытом мхом бревне, глядя на болотистые воды, окрашенные закатом в цвета ржавчины и расплавленного золота. Высокие кипарисы, укутанные испанским мхом, стояли вокруг них немыми стражами, создавая прохладный, влажный грот. Солнце почти скрылось, и сумерки сгущались, наполняя воздух синим флёром. Над высокой травой и чёрной водой начали зажигаться первые светлячки — крошечные, изумрудные звёзды, порхающие в такт неведомой музыке. Вид был обманчиво мирным, почти идиллическим, заставляя на время забыть о свежевскопанной земле и скрытой в ней тайне чьей-то бесславно кончины. Аластор открыл свой портфель и достал оттуда два аккуратно завёрнутых сэндвича, протянув один Марселле, догадываясь о том, что девушка наверняка проголодалась. Он хорошо знал, что роскошь для неё — это просто сытый ужин. Тишина между ними была комфортной, но сейчас в ней повисло нечто тяжёлое. Аластор, чувствуя дискомфорт, повернулся к ней, собираясь завести какой-нибудь лёгкий разговор о музыке или предстоящем переезде, но слова застряли у него в горле. Его взгляд упал на её предплечья, обнажённые из-за закатанных рукавов. Свежие царапины пересекались со старыми, серебристыми шрамами, создавая жуткую карту страданий. Он поднял глаза к её лицу. На щеке девушки красовался неглубокий, но отчётливый порез, а на лбу цвел свежий, желтеющий синяк. Тревога, которую он давно в себе носил, внезапно сжалась в тугой, горячий узел где-то под рёбрами. Всё это было не в новинку, но теперь, на фоне скорого отъезда, это ощущение стало острее, почти болезненным. Скоро он не сможет даже случайно убедиться, что она цела. Он отложил свой нетронутый сэндвич в сторону. Марселла, почувствовав движение, перестала жевать и уставилась на него большими, вопрошающими глазами. Он, не говоря ни слова, порылся в своей сумке, достал чистый, хотя и не стерильный, лоскут хлопка и небольшую металлическую флягу с водой. — Сядь ближе, — его голос прозвучал тихо, но в нём была та самая повелительная нота, которой он обычно не употреблял с ней. Она, слегка озадаченная, подчинилась, подвинувшись по бревну. Он смочил ткань, взял её за запястье — осторожно, но твёрдо — и приложил прохладный компресс к самому свежему синяку на её руке. Она вздрогнула и слегка поморщилась, но не отдернула руку. Её доверие к нему было безграничным и даже немного пугающим. Аластор поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни привычной насмешки, ни весёлого блеска — только сосредоточенная, тёмная серьёзность. — Что случилось на этот раз? — спросил он прямо, без предисловий. Селла заколебалась, опустив глаза. Врать ему не было смысла. Она вздохнула, и этот вздох был усталым настолько, насколько может быть усталым столь юное существо. Она даже попыталась улыбнуться — выдавить эту свою маленькую, кривую улыбку-щит, которая должна была всё сгладить, всё обесценить. — Он вернулся утром пьяным, — сказала она с показным равнодушием, глядя куда-то в сторону на воду. — И ему не понравилась яичница, которую я приготовила. Но как бы ни старался её голос звучать плоско, в нём дрогнула едва уловимая трещинка. Никакая привычка не могла заглушить боль от ненависти самого близкого человека. Аластор приложил ткань к порезу на её щеке, потом к синяку на лбу. Его движения были удивительно нежными для рук, привыкших к совсем иной работе. Затем он убрал руку и снова посмотрел на неё. Он хмурился, но в уголках его губ играла какая-то странная, напряжённая улыбка — не радостная, а решительная, как у хирурга, принимающего трудное решение. Эта улыбка смутила и насторожила Марселлу. — Где ты живёшь, Селла? — неожиданно спросил он, и его голос был тихим, почти ласковым, что прозвучало пугающе. — Я мог бы… навестить твоего отца. Поговорить с ним с глазу на глаз. Она замерла и увидела, как его взгляд на долю секунды скользнул к охотничьему ножу, лежавшему на портфеле рядом. Она не была дурочкой и прекрасно поняла этот взгляд. Поняла, что значит «поговорить с глазу на глаз» на его языке. Сердце её бешено заколотилось, но не от страха за себя. От страха за него? За отца? От неожиданности и ужаса перед тем, куда может завести эта тропа. Она резко дёрнула руку, вырвав её из его лёгкой хватки, и отпрянула по бревну, создавая между ними расстояние. — Вам не нужно беспокоиться, мистер Ал, — затараторила она, и в её голосе прозвучала фальшивая, нервная бодрость. Она даже попыталась рассмеяться, но смех вышел сухим и коротким. — Я справлюсь. Честно. Он не… он не всегда такой. Это просто когда выпьет. — Сколько ещё ты можешь справляться? Марселла пристально посмотрела на него, услышав этот вопрос, произнесённый с непривычной для него, лишённой всякой иронии, серьёзностью. Она пыталась проанализировать, что именно скрывается за его словами. В его глазах, обычно таких ярких и насмешливых, был мрачный, тяжёлый отблеск, который она раньше не замечала. Аластор слышал её истории и раньше, но сейчас от него веяло чем-то другим — не просто раздражением или сочувствием, а почти отчаянным нетерпением, сдерживаемой яростью, направленной на невидимого врага. Она отвела взгляд, опустила плечи, и из её груди вырвался тяжёлый, усталый вздох, который, казалось, нёс в себе всю горечь её короткой жизни. — Я знаю, что мне стоит уйти и покончить со всем этим. Я понимаю, — прошептала она, глядя на свои потрёпанные ботинки. — Но… Мне некуда идти. У меня не ни денег, ни родственников, которые смогли бы меня приютить. Но тут же, как бы испугавшись собственной слабости, она резко встряхнула головой, словно отгоняя навязчивые мысли. Плечи её снова выпрямились, и она повернулась к нему, натянув на лицо ту самую, привычную, лучезарную улыбку. — Когда-нибудь я построю новую жизнь. У меня будет свой маленький домик, может, я даже буду петь в каком-нибудь клубе, как настоящая звезда — вот увидите, мистер Ал. Аластора по-прежнему озадачивал и даже раздражал этот неистребимый оптимизм, пробивавшийся сквозь синяки и шрамы. Он убрал влажную ткань обратно в сумку, затем убрал и нож, аккуратно протерев лезвие о траву, прежде чем спрятать его. Потом он вновь повернулся к Марселле. Она всё это время не сводила с него глаз, и в её взгляде не было ни страха, ни осуждения — только это странное, безоговорочное принятие и та самая тёплая преданность, которую он не просил и которой вряд ли заслуживал. У неё были свои причуды, свои странные привычки, но ему ли её судить? Каждый раз, глядя в её глаза, он видел только искренность и какое-то наивное обожание. Аластору было очевидно, что Марселла питает к нему особые чувства. И как бы он ни пытался отрицать это, в его собственной холодной, упорядоченной вселенной для неё тоже нашлось тёплое, неудобное место. Но ему постоянно приходилось напоминать себе, что жизнь, которую он избрал — жизнь маски, тени и ночного правосудия, — не та, которой можно поделиться с кем-либо. Особенно с кем-то таким хрупким. Пытаясь отвлечься от тяжёлых мыслей, он бросил взгляд на её волосы. Они были собраны в небрежный хвост, но многочисленные пряди выбивались, спутывались с листьями, образуя вокруг её головы ореол дикой, неухоженной красоты. На его губах появилась самодовольная, почти что собственническая улыбка. — Только погляди на себя, — заметил он легко, с привычным насмешливым блеском в глазах, который снова вернулся, как старая, удобная маска. Марселла автоматически потянулась к голове, нащупала выбившиеся пряди и нахмурилась, будто пойманная на оплошности. — Я хотела заплести косу, — пробормотала она с недовольной гримасой. — Но у меня не вышло… Аластор знал, что Марселла, потеряв мать в раннем возрасте, вероятно, никогда не знала материнских рук, которые бы причесали её перед сном или научили быть хоть немного аккуратнее. Он молча подошёл к ней сзади. Его длинные, гибкие пальцы, обычно занятые куда более мрачными делами, с неожиданной нежностью коснулись её волос. Он снял резинку, и тёмный водопад рассыпался по её плечам. Медленно, методично, он начал расчёсывать волосы пальцами, распутывая узелки, сглаживая непослушные пряди. Затем, с сосредоточенностью хирурга, начал заплетать косу. Он делал это аккуратно, стараясь, чтобы плетение было ровным и тугим, убирая каждую выбивающуюся волосинку. Дойдя до конца, он снова закрепил волосы той же простой резинкой. Закончив, он мягко перекинул готовую косу через её правое плечо, чтобы она легла на грудь. — Вот так, — произнёс он, и в его голосе прозвучало редкое удовлетворение от хорошо выполненной, простой задачи. Марселла подошла к самой кромке воды, где чёрная гладь, подсвеченная мириадами светлячков, дрожала, как тёмное зеркало. Она заглянула в него, пытаясь разглядеть своё отражение в тусклом, мерцающем свете. Аластор наблюдал за ней, скрестив руки, с той же смесью насмешки и невольной нежности. Она долго смотрела на свой новый, ухоженный облик, и на её лице медленно, как восход солнца, расплылась настоящая, глубокая улыбка. В её глазах вспыхнул огонёк, которого он раньше не видел — не вымученный оптимизм, а чистая радость от простой красоты. — Я выгляжу… очень мило, — прошептала она сама себе, и этот шёпот был полон изумления. Аластор услышал. И впервые за долгое время он почувствовал, как по-настоящему, без всякой маски, улыбается в ответ. Улыбка тронула не только его губы, но и согрела что-то глубоко внутри, в том месте, которое он давно считал замёрзшим. Марселла поднялась, чтобы поблагодарить его, но он опередил её. Он взял её руки — маленькие, шершавые от работы, — и крепко сжал их в своих. Времени на церемонии не было, ведь уже завтра он покинет этот город. — Селла, — начал он, и в его бархатном голосе прозвучало лёгкое, непривычное волнение. — Почему бы тебе не поехать со мной в Новый Орлеан? Я буду работать над новой программой для большой вещательной компании. Им всегда нужны таланты. А у тебя чудесный голос! Ты поёшь, как соловей в этой проклятой трясине. Я не вижу причин, по которым тебе не стоило бы попробовать. Ты сможешь начать всё с чистого листа. Предложение повисло в воздухе, наполненном стрекотом цикад и мерцанием светляков. Это был спасательный круг, брошенный в самое пекло её адской жизни. Буквально золотой билет на поезд, который мог увезти её прочь от побоев, пьяного рёва и безнадёжности. Марселла онемела. Мечта, о которой она боялась даже думать вслух, материализовалась в словах человека, которому она доверяла больше, чем кому-либо. Это был момент, о котором она не смела мечтать. Но почему-то, глубоко в сердце, поднялась тяжёлая, тёмная волна сомнений. Это был не просто страх нового. Это было что-то более глубокое и укоренённое: призрак матери, чьё лицо она едва помнила; чувство долга перед отцом, пусть и негодяем, но единственной оставшейся семьёй; гнёт собственной нищеты и необразованности, который шептал ей, что она недостойна такого шанса, такого человека. Она опустила руки вместе с его, и её улыбка сменилась печальным, виноватым выражением. — Мистер Ал, это звучит чудесно… по-настоящему чудесно, — её голос дрогнул. — Но… — Она увидела, как в его глазах, только что светившихся надеждой, мелькнула тень, и поспешила закончить: — Может, в следующий раз? Когда я… когда я буду больше готова. Разочарование, холодное и тяжёлое, как свинец, заполнило его грудь. Ему оставалось лишь принять её решение. Кто он такой, в конце концов? Всего лишь незнакомец с болота, маньяк с окровавленным ножом и горой трупов за спиной. Он не имел права диктовать. Но это знание не притупляло остроту потери. Волнение и надежда, которые он на мгновение позволил себе ощутить, ушли, оставив после себя пустоту и знакомый холод. — Я уезжаю в Новый Орлеан завтра утром, — сказал он, и его голос снова стал гладким, профессиональным, лишённым эмоций, будто он объявлял прогноз погоды. — Это, вероятно, последний раз, когда мы видимся. Сердце Марселлы защемило, сжавшись в ледяной ком. Она знала, что этот день настанет. Если не его отъезд, то что-то другое — полиция, пуля, случайная ошибка. Может, так даже лучше. По крайней мере, он уедет живым, осуществив свою мечту. Она собрала все силы, вдохнула полной грудью влажный ночной воздух и снова натянула на лицо свою самую сияющую, самую бодрую улыбку, стараясь вложить в неё всю теплоту, которую чувствовала. — В таком случае… удачи на радио, мистер Ал! — воскликнула она, и её голос прозвучал почти радостно. — Я буду слушать вашу передачу. Обязательно буду. Аластор посмотрел на её лицо — это лицо, полное наивной грусти, скрываемой за улыбкой, и почувствовал, как его холодная броня даёт трещину. Он не мог быть с ней грубым. Тем более не сейчас. — Ты точно не передумаешь? — спросил он ещё раз, уже почти без надежды, но всё же желая услышать иной ответ. — Поезд уходит в десять. Она покачала головой, но на этот раз в её глазах зажёгся новый огонёк — не отчаяния, а решимости. — Не сейчас, но я приеду. Когда-нибудь, когда разберусь со всем здесь. Обещаю. Слово «обещаю», произнесённое с такой милой серьёзностью, странным образом согрело его. Он слабо улыбнулся, взял свою сумку и повернулся, чтобы уйти. — Как пожелаешь, — произнёс он, уже отдаляясь. — Увидимся, Селла. — Увидимся, мистер Ал! — крикнула она ему вслед. Он сделал несколько шагов по знакомой тропинке, затем, против своей воли, обернулся. Она всё ещё стояла там, на краю болота, освещённая призрачным светом светлячков. На её лице всё так же сияла улыбка, но теперь даже она не могла скрыть слёз, блестящих на её ресницах и катящихся по щекам. Она энергично махала ему рукой, прощаясь, до следующей встречи. Аластор был уверен, что они пересекутся вновь. Они оба были в этом убеждены. Однако следующей встрече не суждено было случиться. Этот вечер на болоте стал последним, когда Аластор видел её. Живой, во всяком случае.