obsession

Иногда мне снилось лицо. Оно не было похожим ни на кого из знакомых. Ни на кого из телевизора. Гладкое, белое, как из мрамора. Глаза цвета ртути. Я не знал, что значит этот сон. Я не знал, зачем он приходил. Я просто знал: он ждёт меня где-то. Как половина меня, который заполнить пустоту.

*** Я всегда знал, что чем-то отличаюсь от других. Но что именно так и не мог понять. Мой мир был полон странных ощущений и одиночества, и я всегда чувствовал, что не вписываюсь. В школе я был тем, кого часто игнорировали, а дома… было ещё хуже. Я никогда не знал, почему всё складывается так, как складывается. Но однажды всё изменилось. Хагрид забрал меня оттуда. Он повёл меня в Косой переулок, и я был ошеломлён. Мир, который всегда жил где-то на границе сна и сказки, вдруг оказался настоящим. Я считал себя странным, ненужным, неправильным. Но теперь… теперь я будто оказался среди своих. Наконец-то я не чужой. Наконец-то я обычный. — Мистер Поттер! Не верится, что я наконец-то вас встретила. — Я так горжусь, мистер Поттер, так горжусь. — Всегда хотела пожать вам руку. — В полном восхищении, мистер Поттер. Я слушал. Я кивал. Я улыбался. Но внутри росла тревога. Что-то было не так. Все смотрели на меня. Не как на мальчика. Не как на одного из них. А как на легенду. Как на витрину. Как на живое напоминание о войне, о боли, о победе. И вдруг я понял, я снова не такой. Даже здесь я не обычный. Не свой. Я снова стал чужим. На миг глупая надежда, что я смогу просто жить. Быть частью. И тут же горькое отвращение к себе. Меня тошнит от этой мысли, что даже здесь мне нет места. Хагрид наконец-то увёз с собой, и мы вошли в магазин мадам Малкин. Я молчал, пытаясь прийти в себя. Пахло молью, фиалками и чем-то металлическим, как будто воздух был напитан чарами. — Примерка школьной формы для Хогвартса, — сказал Хагрид. — О, у нас как раз есть один ученик. Проходите, мальчики. Я поднялся на подставку, и тут услышал голос. — Привет. Ты тоже идёшь в Хогвартс? Я повернул голову. Он стоял на другой подставке, прямо напротив. Мальчик примерно моего возраста. Бледный, будто изнутри подсвечен лунным светом. Светлые волосы аккуратно зачесаны назад, форма сидит идеально, как будто он родился в ней. Но дело было не в этом. Он смотрел на меня, не просто смотрел, а оценивал. Словно я был не человеком, а чем-то, что нужно распознать, разобрать, поставить на полку или выбросить. Я не знал, что сказать. Он был... красив. В какой-то опасной, отталкивающе-привлекательной форме. И тогда я ощутил это впервые: в груди резкий толчок. Интерес или страх, может что-то между. — Да, — ответил я. — Я иду. — Надеюсь, попаду в Слизерин. Там все из нашей семьи учились. Представь себе, если не попаду в Слизерин — ужас, правда? Он говорил легко, с той природной надменностью, что была у Дадли, но в тысячу раз опаснее. У Дадли глупая. А у него блестящая, как лезвие ножа. Я не ответил. Слишком внимательно следил за его руками, за тем, как он поправляет мантию. Его движения были отточены, будто он тренировался каждый вечер перед зеркалом. — А ты? — спросил он. — Куда хочешь? Я пожал плечами. — Не знаю. Лишь бы не в Слизерин, — вырвалось у меня. Я сам не понял, почему. Наверное, хотел, чтобы он разозлился, увидел меня, отреагировал. Что угодно, лишь бы обратил внимание. Он фыркнул. Улыбка исчезла. — Ну, посмотрим… Где твои родители? — Они умерли. — О, мне очень жаль, — хотя по его голосу нельзя было сказать, что он о чём-либо сожалеет. — Но они были из наших или нет? — Они были волшебники, если ты об этом. — Надеюсь, в школе не будет магглорожденных. Я не знал, кто такие магглорожденные, но понимал, что это должно разозлить. Это ведь звучало неправильно. Но я не разозлился. Вместо этого внутри стало… глухо и тяжело. Как будто меня кто-то оттолкнул, не принял, захлопнул дверь перед самым носом. Я не знал, почему это ощущалось так важно. Я ведь только что его встретил. Это должно быть всё равно. Но не было. Он вышел, и комната как будто опустела. И я остался стоять в этой нелепой мантии, с чувством, которое не умещалось в слова. *** Хагрид оставил меня на вокзале. Он махнул на прощание и исчез среди людей. Я остался один с тележкой, совой, рваным рюкзаком. А передо мной другой мир, переход в который осуществился через каменную стену. Мир, который я знал с пластиковыми окнами и криками Дурслей, остался за спиной. Впереди был новый мир, который казался сказкой или ловушкой. Сердце билось странно, слишком сильно. В поезд я сел у окна. Мир за стеклом ускользал деревья, столбы, облака. Ко мне подсел Рон, который помог мне попасть в поезд. Мы сидели и уплетали сладости, пока не открылась наша дверь. В купе вошли трое мальчишек, и я сразу узнал того, кто был в центре — тот бледный мальчик из магазина мадам Малкин. Он всё ещё был в той самой манере: аккуратный, как будто его пригладили заклинанием. А двое рядом с ним тяжёлые, широкие мальчишки. Молчаливые и подавляющие. Он взглянул на меня. Неприятно. Быстро. Как на случайность. — О, это ты, что был в магазине мантии, — сказал он. — Ты Поттер, да? Я кивнул. Он опять оценивал. Словно сравнивал с образом, который уже придумал. Не похоже ли это на то, как делают взрослые? — Я Малфой. Драко Малфой. Он протянул руку. Я не взял, не из принципа. Просто... руки сжались сами. Рядом Рон фыркнул и что-то бубнил. Рука Малфоя повисела в воздухе, и он быстро отдёрнул её. И улыбнулся скользко, зло, обиженно. — Некоторые люди не знают, кто им друг, а кто — нет, — сказал он тихо. — Надеюсь, ты не из таких. Я смотрел на него. То, как он держит подбородок гордо. Я хотел что-то сказать. Что-то умное, или сильное, или даже жестокое. Но ничего не вышло. Он ушёл. И тогда я понял: этот поезд, который должен был увезти меня в новый мир, внезапно стал клеткой. Когда мы вышли на станции, толпа двигалась в сторону Хагрида, который звал нас. Когда проходил я, почти задел его плечом Малфоя. Хотел было сказать что-то, но он уже шёл дальше, как будто меня не было. Как будто не заметил. Мы сели в лодки. И медленно замок рос из темноты, отражаясь в чёрной воде, показывая своё величие. Как будто показывая, что в мире всё-таки есть магия. В зале нас встречали четыре стола, потолок, как небо, и свет свечей. Одного за другим звали к шляпе. Кто-то сразу попадал в Пуффендуй, кто-то в Когтевран, а Слизерин встречал своих как королей. Когда назвали моё имя, зал замер. Я подошёл медленно, боясь сделать что-то не так, но женщина, которая представилась профессором Макгонагал, улыбнулась и опустила шляпу мне на голову. Она сразу заговорила: — Хм… ты силён, умён. Амбиции есть. Много ума... Ты мог бы быть великим. В Слизерине у тебя были бы все шансы… Я вдруг увидел перед собой его лицо. Его глаза, его взгляд в поезде. Если я окажусь в Слизерине он будет рядом каждый день. На расстоянии вытянутой руки. И тогда... тогда я обязательно сделаю что-то не так. — Не в Слизерин, — прошептал я. — Пожалуйста, не в Слизерин. Шляпа вздохнула. — Как хочешь. Гриффиндор! Он смотрел на меня с другого конца зала. Не враждебно, просто… безразлично. Как на кого-то, кто не оправдал ожиданий. И мне стало нехорошо, и я опустил глаза. И впервые с начала этого волшебного дня мне захотелось назад. *** Дни в Хогвартсе текут странно, как будто я попал не в школу, а в сон. Коридоры шепчут, лестницы живут своей жизнью, а потолок в Большом зале меняется вместе с небом. Всё вокруг будто бы и правда волшебное, настоящее. Но мне всё труднее сосредотачиваться. На заклинаниях, на котлах, на истории магии. Потому что в каждом классе, в каждом коридоре, в каждой перемене он. Малфой. На первом уроке зелий Снейп проходит мимо, как мрак в мантии. Его голос холодный, как лёд. Он явно меня недолюбливает. Может быть, даже ненавидит. И я должен бы думать о нём. О том, как не попасть под горячую руку. Но Малфой сидит рядом, чуть поодаль, но в поле зрения. Я не могу не видеть его. Он держит перо слишком уверенно, пишет изящно, будто нарочно. Тон его слов почти всегда насмешливый. Спина прямая, напряжённая. Пальцы тонкие, точные. И каждый раз, когда он поворачивается в мою сторону, каждый раз, когда его взгляд скользит по мне, я это чувствую кожей. Как будто он касается. Как будто знает, что делает. — Он издевается, Гарри, — говорит Рон, когда мы выходим из подземелий. Я киваю. Конечно. Он издевается. Это логично. Но почему тогда у меня внутри будто замирает что-то, каждый раз, когда он говорит моё имя? Почему я не хочу опозориться перед ним? Почему я хочу доказать, что я такой же обычный, как и он? В три тридцать мы с Роном и другими первокурсниками Гриффиндора торопливо идём к площадке для уроков полётов. На душе тяжело. Я всё утро думаю о Малфое. Вернее, не думаю, а ловлю себя на том, что снова и снова вспоминаю его насмешку, его холодный прищур, его голос. Он звучит в голове, будто эхо. На площадке уже ждёт мадам Трюк. Глаза у неё острые. Метлы выложены в ряд, и я подхожу к одной из них, чувствуя, как сердце бьётся слишком громко. Никогда раньше я не летал. — Рука над метлой! — говорит мадам Трюк. — Скажите: “Вверх!” — Вверх! — хором звучит. У кого-то метла взмывает сразу. У кого-то крутится на земле. Моя подскакивает резко, бьёт меня по ладони. А у Невилла не получилось. Он запутывается, теряет равновесие. Метла уносит его ввысь и вдруг резко сбрасывает вниз. Он падает и остаётся лежать. Все замерают, не зная, что делать. — Не двигайся, мальчик! — мадам Трюк кидается к нему. — Вы все остаётесь здесь и не вздумайте трогать метлы! Она уносит Невилла в лазарет, и как только её шаги стихают, Малфой уже в центре внимания. — Ой, смотрите, что это у нас? — говорит он, поднимая с земли небольшой шар. Я узнаю его раньше, чем остальные. Это мячик Невилла, который подарила ему бабушка. Малфой подбрасывает его в руке, как будто он не весит ничего. — Верни, — говорю я, подходя ближе. Он оборачивается. Медленно. С ухмылкой. — Забери, если сможешь. Он откидывает голову, и свет ложится на его лицо острое, белое, словно мраморное. Ресницы длинные, губы чуть приподняты. Он не боится и хочет, чтобы я кинулся. Малфой стоит, скрестив руки. На лице насмешка, но в глазах... любопытство? Я чувствовал, что он ждёт моей реакции, ждёт меня. И я показал, что он хотел. Поднял мётлу к руке, и я, не думая, полетел. Он тоже поднимается, но на миг медлит, как будто ждал, что я не рискну и испугаюсь. Он бросает мяч резко, вверх, как можно выше, и ускользает вбок. Но я вижу только мяч. Лечу со всей скорости, делаю рывок, и мои пальцы сжимают мяч. Сердце стучит. В ушах шум. Кто-то кричит, кто-то смеётся. Малфой стоит на земле. Лицо у него напряжённое, бледнее обычного. Он смотрит прямо на меня. И я понимаю, что выиграл не мяч, а что-то другое. Что-то важнее. Но мне не до побед. Потому что его взгляд не насмешка и не ярость. Он смотрит на меня… как будто я вдруг стал интересным. — Поттер! — зовёт мадам Трюк. Я вздрагиваю. Она только что вернулась. — Это было впечатляюще. Очень впечатляюще. Поттер, ты должен встретиться с капитаном команды Гриффиндора, немедленно! Я киваю и иду, не оглядываясь. Знаю, что он смотрит. Знаю до кончиков пальцев. И почему-то от этого почти радостно? Весело?... Жарко? *** Я не понимаю, почему Малфой всё ещё у меня в голове. Он просто раздражает. Вечно суёт свой нос куда не просят, бросается этими надменными взглядами, будто мы все ниже его. И всё же, каждый раз, как он появляется, я не могу не смотреть на него. Почти автоматически. Как будто мой мозг сам цепляется за каждое его движение, слово, взгляд. Позже, когда он бросает вызов на поединок, я даже не удивлён. Он не может просто оставить нас в покое. И, конечно, я соглашаюсь. Потому что отказаться значит дать ему почувствовать, что он победил. А я не хочу, чтобы он думал, что он сильнее. Или что он победил. Хотя, если быть честным, почему это так задевает — не знаю. Я не знаю, зачем соглашаюсь. Может, потому что хочу увидеть его лицо в лунном свете. Убедиться, что он всё такой же самодовольный, красивый, опасный. Или, наоборот, что он сдается. Что он всего лишь трус, скрывающийся за фамилией и ухоженными манерами. И всё-таки, что говорит Рон, правда. Когда мы с Роном крадёмся к залу трофеев, сердце грохочет не от страха. Я злюсь. На него, на себя. На то, что с тех пор, как я встретил его в «Малкин», всё пошло наперекосяк. Он должен был быть просто мальчиком. Но он не исчезает. Он проникает в голову, как заноза, и я не могу вытянуть его. Придя на место встречи, мы слышим голос Филча и понимаем, что Малфой нас обманул, специально подстроил всё так, чтобы мы попались Филчу, а сам не пришёл. И почему я повёлся на него? Не могу поверить, было же понятно, что он всегда играет нечестно. Настал день Хэллоуина. С потолка Большого зала свисали тысячи светящихся тыкв. Воздух пах пряностями, запечённой тыквой и карамелью. Все оживлены, ведь сегодня пир, праздник, возможность забыть про домашку и просто быть детьми. Рон в очередной раз ссорится с Гермионой. Что-то про её нравоучения, про то, что она думает, будто знает всё лучше всех. Я слушаю их вполуха. Мне не хочется вмешиваться. Гермиона уходит, и я даже не замечаю, как потом её не оказывается за ужином. К вечеру мы отправляемся на пир. Смех, шум, еда — всё как в сказке. На мгновение я почти забываю обо всём. Но потом в зал вбегает Квиррелл. — Т-таам… т-тролль! — запинается он. — В п-подземелье! — и падает в обморок. Секунда тишины. Потом паника и крики. Скрежет скамей, как лязг посуды. Преподаватели что-то кричат, нас начинают выталкивать из зала. Толпа тянет нас к спальням. Но тут Рон дергает меня за руку. — Гермиона! Она… Она в туалете! Она ведь не знает про тролля! Мир сжимается до одной точки. Мы поворачиваем и бежим обратно. Коридоры пусты. Только эхо шагов и гул крови в ушах. Вдруг мы слышим что-то тяжёлое. Как будто здание дышит. Поворачиваем за угол — и он там. Огромный тролль с горбом, будто каменным. Кожа серая, как цемент. Он пахнет… я не знаю. Как помойка, как что-то гнилое и живое. У него в руке дубина. И он поворачивает голову к нам, медленно и тупо. Мы мчимся в туалет. Дверь выбита, внутри Гермиона. Сжавшись в угол, глаза как блюдца. Он идёт к ней. Я хватаю палку со стены. Не знаю зачем, не думаю, только чувствую. И среди всего этого ужаса, запаха, страха, грохота в голове мелькает голос. «Ты не герой, Поттер.» «Тебе просто везёт.» «Без Грейнджер и Уизли ты — пустое место.» Это Малфой. Его голос, его лицо, когда он это говорил — насмешка, улыбка в полгубы. Я злюсь, не на тролля, на него. Злюсь, потому что он прав. Потому что, может быть, если я не сделаю что-то сейчас, он будет прав всегда. Всё происходит быстро. Я прыгаю, Рон колдует, Гермиона кричит — и вдруг тролль падает. Грохот вокруг, пыль и тишина. Мы живы. Я сажусь рядом с Гермионой. Руки дрожат. Плечи сводит от напряжения. Она что-то говорит, благодарит, но я не слышу. У меня в голове всё ещё звенит его голос. Его насмешка. Его взгляд, полный превосходства. Я ненавижу его. Правда ведь? Почему он всегда там в моих мыслях? Почему мне важно, что он скажет, что подумает, как посмотрит? Я не понимаю. Это просто раздражение, правда? После профессор МакГонагалл кричит на нас и делает выговор. А позже, в спальне, когда всё уже позади, я лежу в кровати с балдахином, уставившись в потолок. Праздник прошёл и паника прошла. Гермиона в порядке. Баллы Гриффиндору добавлены. Все довольны. Даже преподаватели что-то такое говорили: «настоящее мужество», «молодцы», «невероятно». Но мне не даёт покоя не это. Я пытаюсь вспомнить, как держал палку, как прыгнул на спину тролля, как Рон кричал заклинание. Пытаюсь думать о Гермионе, как она посмотрела на нас с Роном, как у неё дрожали руки, как она потом вытерла глаза и сказала «Спасибо». Но мысли не держатся. Они ускользают. И между ними снова он. Малфой. Лицо его всплывает, как пятно на воде. Резкие черты, узкий подбородок. Губы, будто специально изогнутые в презрение. Голос тихий, скользкий, снисходительный. Ты не герой, Поттер. Без друзей ты — никто. Он раздражает. Высокомерный, самодовольный, ненавижу таких. Смотрю в потолок, пытаясь дышать ровно. И посещает меня навязчивая мысль: а вдруг он прав? И я никто… пустое место. Всего лишь… повезло. *** Я не чувствую рук, ни ног. Я вообще не чувствую тела, будто оно осталось где-то позади, когда я вышел на поле. Всё гудит — трибуны, крики, флаги. Я где-то среди них, как кусочек в огромной, шумящей машине. Но я не теряюсь. Нет, я ищу. Я знаю, где он сидит. Я замечаю его сразу, на трибуне слизеринцев, немного ближе к центру, в зелёном шарфе, с руками на перилах. Он не машет, не кричит. Он просто смотрит, на меня. Я чувствую его взгляд. Это не должно так работать. Я должен быть сосредоточен на матче, на мётле, на сниче. Да о чём угодно, но только не о нём. Но я думаю: он видит меня. Он ждёт, что я упаду. И это почему-то заставляет меня держаться крепче. Он не моргает, пока я поднимаюсь выше. Я знаю это, даже не глядя на него — будто его присутствие вонзается в спину. И когда снич мелькает у края моего поля зрения, я бросаюсь за ним, не ради победы. А ради… доказательства. Ради него. Пусть увидит. Пусть запомнит. Снич ускользает. Мы летим вдоль поля. Мимо него. Я не успеваю взглянуть, но я точно знаю — он всё ещё смотрит. Потом всё происходит быстро: я хватаю снич, почти падаю, чуть не проглотил его и поднимаюсь с ним в руке, и рев трибун накрывает меня волной. Я весь в поту, в пыли, а в груди бьётся: Ты видел это, Малфой? Видел, да? Когда мы возвращаемся в замок, он встречается мне в коридоре. Краем глаза. Он идёт в окружении Крэбба и Гойла, но говорит что-то вслух, громко, специально, чтобы я услышал: — Глупая удача, Поттер. Настоящие игроки ловят снитч руками, а не везением. Я останавливаюсь. Оборачиваюсь. Он тоже. На мгновение никто не говорит. У него прищур. Как будто он что-то ищет во мне. Как будто проверяет. Я улыбаюсь. Не специально. Просто это выходит само: — Завидуешь? Он моргает. Всего раз. — Просто мир иногда поразительно щедр к тем, кто этого не заслуживает. А потом уходит. Быстро. А я стою. И почему-то чувствую себя… победителем. Не из-за снича. Не из-за игры. Из-за того, что его что-то задело. Позднее, в спальне, когда все уже спят, я думаю: это ведь просто соревнование. Это обычная школьная вражда. Так бывает. Наверное. Наверное, не у всех она такая… яркая. Такая, что оставляет привкус на языке. Такая, что жжёт где-то между рёбрами. Но да, это вражда, простая школьная вражда. И скоро я всё забуду. *** Все школьники с нетерпением ждали каникул и уже не могли думать ни о чём другом. Может быть, потому что в школе было ужасно холодно и всем хотелось разъехаться по тёплым уютным домам — всем, кроме Гарри, разумеется. В Хогвартсе ночью тихо, почти страшно. Камни под ногами холодные, как лёд. Я крадусь по коридору, держа в руке мантию-невидимку, будто она может защитить не только от Пивза или Филча, но и от тех мыслей, которые преследуют меня последние дни. Я пытался бежать от них с помощью прогулки по Хогвартсу. И вот я зашёл в комнату. Она тёмная, пыльная. И в центре стоит зеркало. Высокое, почти до потолка. Подхожу ближе. В отражении я. Но не один. Сзади — мои… мои родители. Я это знаю, чувствую. Сердце бьётся медленно, словно в тумане. Я почти забываю дышать. Это… волшебство. Но настоящее. Тянусь к ним рукой — они не касаются в ответ. Только смотрят и улыбаются, так… тепло. Но это странно. Через мгновение, когда я вновь вглядываюсь в отражение, я замечаю ещё кое-что. В самом углу. Почти затерявшись среди теней — Малфой. Стоит в отдалении, не с ними, не со мной. Но он есть в зеркале. Почему? Я моргаю и снова смотрю. Он исчезает. Может, мне показалось. Но во мне появляется дрожь — не от страха. От непонимания, от странной, неуместной пустоты. Я прихожу к зеркалу снова и снова. Несколько ночей подряд. Иногда ради родителей. Иногда… просто чтобы проверить. Иногда он там. Иногда — нет. Всегда в тени. Я не знаю, чего я хочу увидеть. Я не знаю, зачем я надеюсь. Он должен быть последним, кого я хочу видеть. Но иногда я думаю: а если он увидел, что я вижу… мы бы стали ближе? И тут же прогоняю эту мысль. Когда Дамблдор находит меня, он говорит: — Зеркало показывает самое заветное желание. Самое сокровенное. Я киваю. Говорю про родителей. Потому что это правда. Но я не говорю про другое. Про то, что не укладывается в слова. Про фигуру в углу. Про мысль, которая не уходит: почему даже там стоит он? *** Рождество прошло. Зеркало исчезло. А я… всё ещё думаю о нём. Не о зеркале, а о том, что я видел в нём, о себе, о родителях. Но самое странное — это то, что, вернувшись к обычным урокам, я всё чаще ловлю себя на другой мысли. На раздражении: тонком, липком. Оно цепляется ко мне каждый раз, когда он говорит. Он снова сидит на уроках зелий за два стола от меня, с самодовольной ухмылкой, со своими неизменными комментариями. Его голос я слышу даже сквозь шум всего класса. Он будто проникает под кожу. Я заранее знаю, что он скажет, и заранее злюсь. Снейп проходит мимо, делает замечание мне — разумеется, мне — и Малфой чуть поворачивает голову, словно ждал этого момента. — Поттер, котёл должен быть зелёным, а не болотным, — ядовито замечает Снейп. Малфой фыркает. — Болотный… Поттер, ты решил сварить себе среду обитания? Рядом сидящая Панси добавляет: — Зелёный, болотный… Какая разница, если результат всё равно жалкий? Слизеринцы разражаются смехом. Блейз хлопает Малфоя по плечу, давая немую поддержку, и его и без того вздёрнутый нос поднимается ещё выше, с холодным удовлетворением. А я чувствую, как что-то внутри меня стягивается в узел. Он всегда здесь, всегда смотрит, всегда усмехается, как будто я — шутка, и он единственный, кто её понял. Я зажимаю зубы. После урока Рон что-то бурчит, Гермиона вслух пересказывает рецепт, но я почти их не слышу. Мой взгляд скользит за тонкой спиной, идущей вперёд — светлые волосы, выпрямленная спина, шаги, словно ему принадлежит весь коридор. Он знает, как идти. Он знает, как говорить. Он знает, как злить. Специально, наверное, специально. — Он настоящий слизеринец, — говорит Гермиона. — Все они такие. Я киваю, слишком быстро. Словно хочу поскорее согласиться, чтобы самому не думать дальше. На тренировке по квиддичу я снова ловлю себя на мысли, что ищу его. Не Снитч, а его в толпе, окне замка. Где угодно, иногда мне кажется, что он тоже смотрит. Но каждый раз, когда я пытаюсь поймать его взгляд, он уже отвернулся. Как будто я придумал это. Как будто мне это показалось. От этого я злюсь на себя. Я не должен думать о нём. Это просто Малфой. Просто противный слизеринец, который… — …который что? — спрашивает меня Рон, когда я снова замолкаю посреди разговора. Я не знаю, что ответить. Я даже не помню, о чём шла речь. Я не помню ничего, кроме того, как Малфой сегодня усмехнулся, проходя мимо, и как эта усмешка теперь жжёт мне внутри головы, словно заклятие, от которого я не могу избавиться. *** Я сижу в библиотеке, вроде бы читаю. Книга открыта, страницы перелистываются — сам не замечаю, что вообще читаю. Гермиона рядом, и она действительно читает. В её руках толстенный том «Иллюстрированное руководство по трансфигурации. Том II». — Гарри, ты не читаешь, — говорит она строго, не отрывая глаз от страницы. — Я читаю, — вру я. — Ты перевернул страницу шесть раз за последние две минуты. И всё время назад. Я вздыхаю и закрываю книгу. На полке напротив мелькает отражение светлой головы, быстрый шаг. Малфой тоже здесь. Между стеллажами, как всегда, будто случайно. Но не случайно. Я это знаю. Он здесь не ради учёбы. Он почти никогда не берёт книги. И всё же он всегда где-то рядом. Особенно в последние дни. Я не знаю, зачем это замечаю. Я не хочу это замечать. Но всё равно замечаю. — Он что-то ищет, — бормочу я сам себе. — Кто? — Гермиона смотрит на меня с подозрением. — Малфой. Он опять тут. — И что? — Гермиона щурится. — Он имеет право читать, как и мы. — Он никогда не читает. Он просто… шатается тут. Гермиона качает головой. — Может, он тоже хочет быть умным. А ты точно не преувеличиваешь? В последнее время ты как будто… не знаю. Зациклен. Я резко поворачиваюсь к ней. — Я не зациклен. Просто… слежу за ним. Он всегда строит планы, Гермиона. Она поджимает губы. — Но Гарри, ты следишь за ним слишком часто. Это странно. Даже для Малфоя. Я отворачиваюсь. Мне становится жарко. Как будто меня застукали. Хотя я ничего не сделал. Ничего такого, только смотрю, иногда думаю. — Пойду, — говорю я, поднимаясь слишком резко. — Хочу… прогуляться. Гермиона молчит, но её взгляд всё равно остаётся на мне. Когда я выхожу в коридор, Малфой уже исчез. Но я всё ещё чувствую, как будто он где-то рядом. Где-то за углом, внутри, в голове... *** Гермиона врывается в Общую комнату, как торнадо. — Я нашла его! — кричит она. — Я нашла Николаса Фламеля! Рон чуть не роняет свою шахматную фигуру, но я уже поднимался. — Он был упомянут в книге о двадцатом веке! Как могла я это не заметить раньше?! — Гермиона сияет. — Он знаменитый алхимик, друг Дамблдора. И, Гарри, он создатель Философского камня! Мир как будто немного перекашивается. Я слушаю Гермиону, пытаясь держать себя в руках. — Камень производит Эликсир Жизни, — продолжает Гермиона. — Он может дать бессмертие. Вот почему его прячут. А трёхголовый пёс охраняет его! — Значит… это правда, — медленно говорит Рон. — Камень реально существует. — И именно за ним охотятся, — тихо добавляю я. Гермиона кивает так резко, что её волосы подпрыгивают. — Да! И если кто-то доберётся до Камня… он сможет жить вечно. Понимаете? Это не просто школьная тайна. Это… это опасно. Огонь в камине потрескивает, будто подчёркивая её слова. В гостиной шумно — кто-то смеётся, кто-то спорит у окна, но мне кажется, что вокруг нас образовался пузырь тишины. — Трёхголовый пёс, — бормочет Рон. — Люк… Пушистик… Значит, он не просто так там стоял. Я вспоминаю огромные лапы, дыхание, запах. Как он дёрнулся, когда мы сделали шаг вперёд. — Он охраняет вход, — говорю я. — А значит, под люком — нечто большее, чем просто подземелье. Гермиона уже вытаскивает из сумки пергаменты. — Я думаю, там несколько уровней защиты. Дамблдор никогда бы не ограничился одним препятствием. Это должен быть целый путь: логический, магический и… смертельно опасный. Рон сглатывает. — Отлично. Просто замечательно. Значит, кто-то в школе пытается пройти этот путь. Я не говорю вслух имя, которое крутится в голове. Оно неприятно царапает изнутри. — Кто-то, кто знает, что делает, — говорю вместо этого. — И кто-то, кому наплевать на последствия. Мы сидим молча несколько секунд. Я чувствую, как внутри медленно, но неумолимо собирается решение. Оно ещё не оформлено в слова, но уже давит на грудь. — Мы должны за ним следить, — наконец говорит Рон. — Мы должны быть готовы, — тут же добавляет Гермиона. Я смотрю на них и понимаю: отступать уже нельзя. — Если кто-то попытается добраться до Камня… — начинаю я и замолкаю, подбирая слова. — Мы не можем просто ждать. Гермиона смотрит на меня серьёзно, без тени восторга. — Значит, будем действовать, — говорит она. — Но осторожно. Очень осторожно. Огонь отражается в её глазах. В этот момент мне кажется, что Хогвартс вокруг нас затаил дыхание — будто сам знает, что мы только что перешли невидимую черту. И что дальше всё будет иначе. *** Когда Хагрид показывает нам яйцо, я сразу понимаю: всё выйдет из-под контроля. — Это… драконье яйцо, — бормочет Гермиона, глядя так, как будто ей показали ядро Волдеморта. — Вылупится с минуты на минуту, — умиляется Хагрид. — Норберт, я его так назову. Норберт звучит почти мило. Почти. Мы выходим из хижины под завывания ветра, и я чувствую, как Гермиона сжимает книгу под мышкой, будто это щит. Рон ворчит, что Хагрид свихнулся. Но я иду молча, голова гудит, как будто кто-то выстроил внутри неё рой пчёл. Мы не успели как следует отойти от хижины, как заметили тень у леса. Он следил, слышал и увидел яйцо. На следующий день я чувствую: всё катится к чертям. Он ухмыляется за завтраком, как будто держит в руках ключ от нашей гибели. Я не выдерживаю. — Что ты задумал, Малфой? Он оборачивается, медленно, с ленцой. Глаза холодные, насмешливые. — Привет, Поттер. Беспокоишься? Это трогательно. Я готов вцепиться ему в горло, но он просто уходит. Его мантия взметнулась и исчезла за поворотом, а я всё ещё стою посреди коридора, будто он ударил меня по лицу. Он ничего не сказал — ничего, что можно было бы использовать. Только взгляд. Только голос. Только это проклятое… присутствие. Позже, когда мы с Гермионой обсуждаем, как избавиться от Норберта, я киваю, соглашаюсь, но всё делаю на автомате. Внутри лихорадка, не из-за дракона, а из-за него. Я уже знаю, что он не потерпит, расскажет и подставит нас. Это в его характере. И всё же, когда мы крадёмся ночью по коридору с Роном и Норбертом в коробке, в голове только одно: а вдруг он там? Он увидит меня в темноте. Поймает взглядом, усмехнется. И вот он там. Стоит в коридоре, напротив, между колонн. Я чувствую его раньше, чем вижу. Как будто кожа натягивается от его взгляда. — Что это у вас, Поттер? — тихо спрашивает он. Голос почти шепотом, но от него звенит воздух. — Новая игра? — Не твое дело, Малфой, — сжимаю зубы. Он делает шаг ближе. — Ты же знаешь, что я всё расскажу, да? — Его голос — шелест, почти ласковый. — Ты ведь этого ждёшь. Ты любишь это, Поттер. Когда я смотрю. Я не двигаюсь, не могу. — Да пошёл ты, — хриплю. Он улыбается. Как будто услышал что-то другое. И вдруг — шаги. Все бегут. Малфой исчезает в тени, и я не вижу, куда он делся. Мы попадаемся. Конечно, получаем наказание. И когда МакГонагалл говорит: «Запретный лес», по спине пробегает холод. От мысли, что он тоже там будет. И за что на этот раз он будет цепляться ко мне? *** Темнота в лесу будто живая: холодная, сжимающая. Воздух пахнет мокрой древесиной, чем-то гниющим и диким. Я стою у самого края Запретного леса, а рядом — Малфой. Он морщится, как будто его заставили встать в навоз. — Я протестую, — говорит он в третий раз. — Мой отец… — Мы уже слышали, Малфой, — рявкает Хагрид. — Кто-то убивает единорогов, это серьёзно. А вы, троица, наказаны. Так что в лес. Нас разделяют. Я и Малфой в одной паре. Хагрид с Роном в другой. Гермиона с Невиллом ещё дальше. И вот мы идём. Только мы вдвоём. Тусклый свет фонаря бросает пятна на корни и ветви. Тишина. — Если ты думаешь, что я собираюсь спасать тебя, когда выскочит монстр, — шепчет Малфой, — ты глубоко заблуждаешься. — Поверь, я и не рассчитывал, — отвечаю, с трудом удерживая ровный голос. Он идёт рядом. Шаги хрустят. Плечо почти касается моего, и это… странно. Слишком близко. Я слышу, как он дышит. Не громко, но часто. Волнуется? Малфой вдруг останавливается. — Смотри. Я поднимаю голову. На мху впереди серебристое пятно. Лужа. Сияющая, как луна. Кровь единорога. Он делает шаг назад и слегка касается моей руки. Случайно. Я вздрагиваю. — Что-то есть, — шепчет он. — Там. Вон там! Я тоже слышу, как что-то движется между деревьями. И тогда Малфой делает то, чего я никогда не ожидал: он вцепляется в мою мантию рукой, а пальцы дрожат. Его глаза — огромные, серые, в свете фонаря. — Это… это не Хагрид, — выдыхает он. Я не знаю, почему не отталкиваю его. Почему не шепчу «отойди». Я просто стою, позволяю ему держаться за меня. Страх пронзает меня. Мы оба видим фигуру тёмную, скользящую по лесу, будто тень. Она склоняется к мёртвому телу единорога. И тогда я хватаю Малфоя за локоть. — Беги, — шепчу. — Беги, Малфой. Сейчас. Он смотрит на меня миг, долгий, как вечность. А потом поворачивается и убегает. И я слышу: он зовёт Хагрида, зовёт кого-то, голос срывается. А я остаюсь. Почему? Я не знаю. Когда всё кончается, когда тень исчезает, и Кентавр говорит мне о Волдеморте, и Хагрид выводит нас из леса, Малфой стоит в стороне. Он не смотрит на меня, ни слова, ни взгляда. *** Всё рушится. Всё несётся к финалу. Я чувствую это каждой клеткой. Всё складывается. Гермиона с Роном спорят о том, стоит ли идти в подземелья, но я почти не слушаю. Я сижу в кресле у камина и снова думаю о том, чего не должен. О нём. Он с тех пор не говорил со мной. После Леса тишина. В коридоре он отводит взгляд. На занятиях бросает дежурные язвительные комментарии, но они пустые. Как фантом боли, они не цепляют. И всё же он не выходит из головы. Я вспоминаю, как он держал мою мантию в лесу. Как дышал резко, испуганно. Как посмотрел на меня перед тем, как убежать. Не как враг. Нет. Сейчас я должен думать о Камне. О том, что Квиррелл хочет его украсть. Что кто-то хочет убить меня. Рон зовёт меня. Гермиона говорит, что мы должны действовать. Я киваю. Да, конечно, нужно спасать Камень. Нужно спасти Хогвартс. Я встаю. Беру плащ-невидимку и спускаюсь по лестнице с Роном и Гермионой. Мы идём в подземелья. Мы будем сражаться. Вниз, всё глубже, будто сами уходим под кожу школы, под кости её стен. Я слышу шаги Рона, дыхание Гермионы, биение собственного сердца — оно гремит, как барабан. Всё вокруг как будто затмилось, поглотилось этой неизбежной тенью. Рон и Гермиона помогают пройти испытание, но дальше нужно идти одному. Они остались позади. Я прошёл до конца благодаря им. Но теперь мне предстоит идти одному. Я один, с плащом-невидимкой, с этим знанием, которое давит мне на грудь, что всё зависит только от меня. Впереди — зеркало. Зал затянут в синий мрак, как вуаль. И вот он. Квиррелл. Его голос — тихий, вкрадчивый, словно змеиный шёпот. Он говорит, что не может достать Камень. Я смотрю в зеркало и вдруг чувствую. Камень в моём кармане. Он уже у меня. И потом всё происходит быстро, как вихрь, почти не успеваю за всем. Я хватаю Квиррелла. Касаюсь его лица. Воздух дрожит, становится жидким, рвущимся. Что-то вырывается из Квиррелла, проносится через меня. Волдеморт. Это не просто магия. Это как быть пробитым насквозь. Будто душу вырвали и засунули обратно. Я теряю равновесие, шатаюсь и падаю. Последнее, что я слышу, прежде чем утонуть в темноте — это голос. Не Волдеморта. Не Рона. Не Гермионы. Малфой. «Ты любишь это, Поттер». И это — самое страшное.