У смерти голубые глаза

380 г. К.С 1-2-й дни месяца Летних Ветров.

Алвасете, обычно утопающий в мареве солнечного зноя, встретил второй месяц лета погребальным саваном из туч. Небо не просто хмурилось — оно обрушилось вниз низкой, давящей пеленой, из которой не струился, а хлестал шквалами ледяной, почти осенний дождь. Ветер нёс с моря не свежесть, а пронизывающую, солёную сырость. Он не гудел — он выл в башнях родового гнезда Алва, заставляя древние балки стонать в такт. Солнца не было. Казалось, оно сгорело или навсегда отвернулось от южного края, оставив его на растерзание стихии, пришедшей не в свой срок. Обычно такой холод приходится на Зимний Излом. Личная служанка Долорес Алва, которой вот-вот рожать, беспокойно бегала глазами по кабинету своей госпожи. Ей не нравилась погода, её напрягало отсутствие солнца и присутствие холодного ветра. Ой, не хорошо же это, ой как не хорошо. Минель чувствовала, что будет буря, ноющие колени и больная спина буквально кричали об этом! В последний раз, такая буря летом, была лет двадцать назад, а то и больше. В тот месяц погибло не мало плодоносных деревьев, а сколько людей унесло... Кэналлийка в ту бурю потеряла мать, её безжалостно украло море, не оставив намека на существование. В память о матушке у Минель осталась маленькая серебренная брошь в виде ласточки, которую та, будто что-то зная, отдала в руки Минель перед этим несчастным днем. Отвлекшись от грустных воспоминаний, Минель с особой озабоченностью, посмотрела на Герцогиню. - Госпожа, вам бы в постели лежать, зачем напрягать себя на столь позднем сроке? – В голосе слышалось неприкрытое беспокойство. Алва не молода и беременна, это опасно. - Милая Минель, за меня не беспокойся, я прекрасно себя чувствую. – Тяжело выдохнув Долорес печально посмотрела на свою обеспокоенную служанку. Чем ближе срок, тем больше обеспокоенных окружало Долорес, унизительно. – Что толку от этой тёплой тюрьмы, Минель? Бездумное лежание, наоборот, заставляет ещё больше загонять в себя тоску. За окном и то не лучше. – Голос был полон усталости. Погода так влияет или отяготевшее ей бремя. В её возрасте быть беременной и вправду тяжело, долго и утомительно. Но воля Создателя на это дитя, она не в силах противиться его планам. - Прошу простить меня, госпожа. Ваше здоровье и здоровье ребеночка важны для меня, как и для всего Кэналлоа. – Женщина в преклонном возрасте подошла ближе. – Наш Герцог беспокоится о вас, если не ради себя, то ради его любви, прошу, лягте в постель… - Для служанки такие манипуляции наглость, но если от этого зависит здоровье госпожи, то уж лучше немного понаглеть. - Нет, принеси завтрак в кабинет и будь свободна. Твое беспокойство меня утомляет. – Тонкие брови сомкнулись, показывая недовольство красивой, но уже познавшей жизнь женщины. Благословением для Минель было то, что она не смотрела на служанку. Взгляд у Долорес был тяжелый, как упавший на голову валун. - Будет исполнено, Госпожа. – Минель поклонилась и не поднимая головы неспешно поплелась на кухню, где повар уже должен готовить завтрак. Семейство Воронов просыпалось рано, даже очень. Слуги были привыкшее к такому режиму своих господ, поэтому их рабочий день начинался ещё задолго до первых петухов. Первый день Летних Ветров, а погода как на Зимний Излом. Холодные каменные стены давят со всех сторон. Тёмно-синий ковер с серебряными узорами впитал в себя полумрак, став похожим на застывшее ночное озеро, по которому ей приходилось брести, а не идти. Каменные стены, обычно хранившие прохладу, теперь сочились ледяной сыростью, от которой коченели пальцы даже под одеждой. Свечи и факелы, словно не давали никакого света и тепла, а были лишь элементами декора, говоря, что мы освещаем, но это не помогает. Даже толстая шерсть платья не спасала — колющая дрожь пробегала от поясницы к затылку каждый раз, как в коридоре гудел сквозняк. Воздух, которым она дышала, казался влажным и тяжёлым, как вода из колодца. Что-то точно случится и хорошим это не будет. Надо заговорить четыре свечи и поставить в спальне у Госпожи, ослабленная бременем мать — сладкая плоть для всякой нечисти, а дитя под сердцем — самая лакомая душка. Долорес ругалась на такие суеверия, но никогда не мешала заговаривать иголки и свечи, по ней видно – тоже верит, просто признавать этого не хочет. Подходя ближе к господской кухне, атмосфера становилась мягче, спокойнее, давление от стен постепенно сходило на нет, будто его никогда и не было. Словно разум, начинающей стареть женщины, начал помутняться раньше времени. Игнорировать свои предчувствия Минель не умела и не собиралась, если в замке герцога Алва ей так не хорошо, значит кто-то умрет или сильно заболеет. Лишь бы Госпожу эта напасть обошла! А лучше, чтобы вообще ничего не случилось и Минель ошибалась, но жизнь научила готовиться к худшему. - Петро, госпожа пожелала у себя завтракать, у тебя все готово? – Голос поникшей служанки стал громок и тверд, как только она переступила порог кухни. С этим рукастым хитрецом ласково нельзя, он как кот, обнаглеет и повадится воровать не стесняясь. - Минель, ну как тут готовить, с такой-то погодой, руки отнимаются, а блюда что грязь в луже. – Петро, как свойственно всем гениям своего дела, был до ужаса самокритичен. Что для него было грязью, то для других равнялось с королевской кухней. Только повар не признавал таких похвал и выбрасывал блюдо всякий раз, когда ему казалось оно недостаточно хорошим. Из-за этой его черты часто страдали остальные слуги. То долго ждали блюдо и господа утомлялись в ожидании, то заготовки младшим поварам приходилось готовить в два, а то и в три раза больше. Но все это забывалось, как только еда приготовленная Петро попадала в рот. Блаженство, получаемое от его блюд, можно сравнить только с прибытием в Рассвет. Возможно, душа вкушающего человека и отправлялась в Рассвет, пока тот ел, но по окончанию приема пищи мысли так и хотели вернуться в то блаженство. Некоторым слугам это мешало работать, поэтому Хуан – главный управляющий, строго настрого запретил кормить слуг из рук Петро. Исключением были праздники и приказ Господина Алваро. - Не смей мне говорить, что у тебя ничего не готово, я тебя за уши оттаскаю! – Пока на Петро не наорешь, ныть он не перестанет. Проверено годами. - Готово, но это не вкусно. – Поникший голос Петро на фоне громкого голоса Минель казался шепотом. – Дай время, чуточку, я переделаю и отдам. - Сколько? – Устало выдохнув и приложив к вискам похолодевшие старческие пальцы, Минель посмотрела исподлобья на Петро своими карими жгучими глазами. Возраст и усталость брали свое, не жалея женского естества, а взгляд оставался горящим. Ни одна печаль не смогла запеленать яркость взгляда. - Буквально пару мгновений! – Повар давно понял, что ему дадут время, но решил дольше ломать комедию. - Я жду. – Сухая строгость в голосе осталась даже тогда, когда личная служанка Герцогини Алва снизила тон. Присев на какую-то старую табуретку, что стояла здесь непонятно зачем, Минель начала подворовывать орехи со стола и следить за работой искусного повара. Петро ни капли не смущали ни острый взгляд, ни недовольное лицо, ни тяжелые вздохи постаревшей служанки. С возрастом она стала чаще быть скверной и неприятной, впрочем, как и все старухи, оставшиеся без мужа и с тремя детьми на плечах. Когда завтрак был готов, а орехи съедены, Минель направилась обратно в кабинет Госпожи. И каково было её удивление не увидеть Долорес на месте. Неужели устала и отправилась в свои покои? Выйдя из кабинета и пройдя по коридору буквально пару метров, зашла в личные покои Госпожи. Комната встретила служанку темнотой и тишиной. Бархатные синие шторы застилали большие окна и выход на балкон. В постели Долорес не было. По ногам прошелся ледяной сквозняк, словно окатило льдом. Резко обернувшись на закрытые двери балкона, Минель заметила хрупкую округлую фигуру. Долорес точно сошла с ума! Выйти на улицу в такую погоду и даже не набросить шаль, заболеет же! - Госпожа, зачем же так жестоко к себе!? – Минель бросилась к своей госпоже и принялась её затаскивать обратно в покои. - Знаешь, меня так влечет наружу, словно меня кто-то отчаянно зовет. – Тихо, с безжизненным взглядом прошептала Долорес. То, что она чувствовала, было сильнее страха. Это было тягучее, холодное влечение, словно невидимая ледяная рука обвила её запястье и тянет к двери. Оно исходило не от бури за окном, а из глубины её собственного окоченевшего тела, из того самого места, где билось ещё одно, крошечное сердце. Сердце, которое, казалось, замерло и слушает зов извне. — Это усталость, моя Госпожа. Вам скоро рожать, дитятко просится в этот мир. Я позову лекаря, но сначала покушайте. – Служанка успокаивающе гладила свою герцогиню по заледеневшим рукам. Минель почти силой усадила Долорес в кровать, движения её были резкими, отчаянными — будто она пыталась привязать к спасительному плоту человека, уже наполовину ушедшего в ледяную воду. Она накинула на плечи госпожи тяжёлое бархатное одеяло, запахнула его с нежностью, граничащей с яростью. — Сидите. Не смейте двигаться, вы дрожите от холода, — голос Минель сорвался на шёпот, хриплый от невысказанного ужаса. Она побежала за подносом, её шаги гулко отдавались в тишине покоев. Завтрак, идеальный в своей простоте — тёплые оладьи с мёдом и орехами, подогретое вино, разбавленное утренним молоком, — казался здесь чужеродным, почти оскорбительным актом нормальности. Парок от чашки поднимался в воздух, тонкой, дрожащей струйкой, и тут же растворялся в сыром холоде комнаты. Минель поднесла поднос, но Долорес не протянула рук. Она сидела, безжизненно смотря в пространство перед собой, сквозь стены, сквозь шторы, сквозь саму плоть мира. Её руки, лежавшие поверх одеяла, были неподвижны и бледны, как из мрамора. — Госпожа, вам нужно поесть. Ради дитя, — Минель поставила поднос на колени Долорес, вложила ей в пальцы тёплую фарфоровую чашку. Та не обожглась, не отреагировала. Чашка могла быть ледяной — ей было всё равно. Долорес наконец повернула голову. Но её взгляд скользнул мимо лица служанки, снова смотря на злополучный балкон. — Ты слышишь? — Её голос был тихим, плоским, лишённым всякой печали или страха. — Ветер... он не воет. Она зовёт по имени. Моё имя. Она говорила не с Минель. Она говорила с пустотой. Или она кого-то видит за прозрачным стеклом. — Это просто буря, госпожа. Просто непогода, — настойчиво, почти грубо прошептала Минель, поднося ложечку мёда к неподвижным губам Долорес. — Ешьте. Вы должны сохранить силы. Долорес инстинктивно открыла рот. Приняла пищу. Не прожевала, а дала ей растаять на языке, словно это был не мёд, а снег. Её глаза оставались пустыми, прикованными к окну, за которым бушевала тьма. — Она торопится, — прошептала она, и в её словах впервые прозвучала странная, леденящая душу нежность. — Нельзя заставлять её ждать. Она так долго шла... по такому холодному пути... Я видела голубые глаза, у моего ребенка будут голубые глаза. Минель сглотнула комок ледяного страха, вставшего в горле. Она больше не уговаривала. Она просто кормила свою госпожу, как кормят умирающего, — ритуально, молча, понимая, что тёплая еда не согреет душу, уже отправившуюся навстречу тому, кто зовёт её из бури. Единственным звуком был лёгкий стук ложки о фаянс, да безумный шепот дождя по стеклу, вторивший непонятным словам Долорес. Комната была холодной от погоды и леденящей атмосферы в воздухе, но та, что сидела в кровати, была холоднее всех зимних ветров, летевших с севера. Она уже прощалась, и никто, даже верная Минель, не мог удержать её здесь. - Я позову врача, прошу, не вставайте с постели! – Голос невольно дрогнул. Долорес уже смерть мерещится, да Госпожа сама была бледна как смерть. Надо спешить. Создатель, убереги же души невинных! Минель вырвалась из комнаты, и дверь захлопнулась за ней с глухим, тяжелым звуком, словно запечатав ту безумную атмосферу внутри. Но коридор не стал спасением. Он был длинным, темным тоннелем, где сквозняк гулял уже не завывая, а низко, насмешливо гудя, будто сама старая кладка дома отпускала ей вслед циничные замечания. Она бежала, но её ноги, одетые в стёганные туфли, не стучали, а шуршали о ковёр, поглощая звук её шагов. Это придавало бегу ощущение кошмарной замедленности, будто она бежит по дну глубокого ледяного колодца. Брошенные наспех факелы в настенных бра плевали копотью и жирным, неровным светом, от которого тени на стенах дергались и корчились, как в предсмертной агонии. Обычно знакомые картины Дома Алва в резных рамах теперь казались просто тёмными провалами в стене, из которых за ней следили не лица, а пустота. Воздух, который она хватала ртом, был ледяным и влажным. Он не бодрил, а обжигал лёгкие, как мелкие снежинки, залетающие в ноздри. Каждый вдох отдавался болью в груди. Её собственное сердце стучало не в висках, а где-то в горле, глухими, тяжёлыми ударами, мешая дышать. Мысли неслись обрывками: «Голубые глаза... холодный путь... Она уже не здесь, Создатель, она уже не здесь!» Поворот за поворотом. Казалось, знакомый путь до покоев лекаря растянулся, изменил геометрию. Её нога коварно попала в складку ковра, и она едва не грохнулась, успев схватиться за холодную ручку какой-то двери. Металл был таким ледяным, что словно приклеился к ладони, оставив ощущение ожога холодом. И вот, наконец, знакомая дубовая дверь в дальнем крыле, где жили учёные слуги. Из-под неё струилась узкая полоска жёлтого, тёплого света и доносился терпкий, знакомый аромат — смесь сушёных трав, спирта и старой бумаги. Этот запах, обычно такой успокаивающий, сейчас казался Минель жутковато-искусственным, ароматом мира, который пытается противостоять тому необъяснимому, что творилось в покоях Госпожи. Она остановилась на секунду, опираясь о косяк, чтобы перевести дух. Её тень, искажённая светом из щели, корчилась на противоположной стене огромным, беспомощным пятном. Она не постучала. Минель вдавила тяжелую дверь плечом, врываясь в царство живого ума, порядка и сухих трав, с одним только хриплым криком, в котором тонули все слова приличия: — К вам! Немедленно к госпоже! Это... это не роды. Это что-то другое! – Наполненные страхом глаза бегали по комнате. Покрывшееся морщинами лицо отражало чистый ужас, словно Долорес впервые избавлялась от бремени. Ничего не сказав, лекарь быстро собрал все необходимые сухоцветы в охапку. Его спокойное лицо старалось не поддаваться на панику старухи. Но взгляд! Взгляд был такой же обеспокоенный, как и у старой служанки ещё утром. Альберто давно знал Минель, строгая служанка редко поддавалась панике, стараясь решить проблемы своим умом, а не эмоциями. То, что происходило со старой служанкой было из ряда вон выходящее. Уже представляя в голове, какая картина его встретит в покоях Герцогини, он и представить не мог как ошибался. По его прикидкам, Долорес должна была кричать от боли и носиться по комнате как угорелая. Иначе не объяснить беспокойство служанки. Но зайдя в мрачную холодную спальню увидел пугающе спокойную Леди Алва. Все что она делала, это отстраненно смотрела сквозь мир и гладила живот.  - Госпожа, - сухой услужливый голос эхом раздался в комнате. – Я пришел осмотреть вас. - Окончательно закрывшись в себе, Долорес не сразу поняла смысл слов, доносящихся из глубины покоев. - А? Да, конечно. – Алва особо не двинулась с места, находясь в том же положении, что и была. Только жизненные искры вернулись в её серый взгляд. До неё начало приходить понимание, что и вправду низ живота тянет как при схватках. Лекарь сел у ложа Долорес, и его присутствие казалось чужим в этой наполненной предчувствиями комнате. Альберто был человеком не старым, но вид его внушал доверие — тёмный камзол без украшений, коротко остриженные каштановые волосы, в которых проблескивала седина, а главное — спокойные, методичные руки. Травы, которые он принес с собой в охапке из-за спешки, постепенно наполняли комнату ароматом спокойствия. От него пахло камфорой, полынью и чем-то металлическим. Сама Долорес легла, прислонившись к груде подушек. Схватки, редкие и волнообразные, уже начинали овладевать её телом, но на лице не было ни страха, ни даже привычного для рожениц сосредоточенного напряжения. Было отрешённое, почти благоговейное спокойствие. Она смотрела не на лекаря, а куда-то поверх него, будто наблюдала за разворачивающимся в воздухе невидимым действом. Пальцы её лежали на округлившемся животе не в судорожной хватке, а легко, как крылья птицы, готовой к полёту. - Госпожа, мне нужно прощупать ваш пульс. – Его пальцы, теплые и сухие, прикоснулись к её запястью. Он долго слушал, брови медленно сдвигались. - Ваше сердце… Оно странно себя ведет, в положении для роженицы. – Голос тихий и уверенный, слегка похрипывал из-за сухости в горле. – Пульс глубокий и медленный, словно вы сейчас спите. Альберто осторожно поднес свечи ближе к лицу Долорес, пытаясь разглядеть в её глазах боль или хоть намек на неё. Серые чуть запятнанные пеленой долгих лет и слез, глаза ничего не выражали. Будто мертвы, но ещё плескалась в них синим морем тихо тонущая жизнь. — Скажите, герцогиня, где болит? — спросил он, отодвигаясь. — Болит? — Она перевела на него взгляд, и в нём мелькнуло лёгкое удивление, будто он спросил о чём-то совершенно несущественном. — Ничего не болит. Правда только… низ живота тянет. И голос. — Голос? — переспросил лекарь, бросив быстрый взгляд на бледную, как полотно, Минель. — Ветер завывает, — просто сказала Долорес и снова устремила взгляд в окно. — Он зовёт её. И я должна её проводить. Это важно. Внезапно Долорес замерла. Её тело выгнулось в тихой, мощной волне схватки. Но она не застонала, не вскрикнула. Она лишь глубоко и тихо вдохнула, как ныряльщик, готовящийся к погружению. На её лбу выступила испарина, но выражение лица не изменилось, только тонкие брови сомкнулись на переносице. — Воды отошли, — констатировал врач, отодвигая край одеяла. Его голос прозвучал громко в гнетущей тишине. — Процесс идёт. Всё… в пределах естественного течения. Но слова его висели в воздухе пустыми, никчёмными звуками. Ничто в этой комнате не было «естественным». Даже рождение здесь казалось не началом жизни, а ритуалом перехода, который все, кроме самой роженицы, не могли понять. - Минель, сообщите соберано, что Герцогиня начала отходить от бремени. – В черных вороньих глазах лекаря начала проступать тревога, которую как не кстати заметила старая служанка. Минель теперь точно лишится оставшихся каштановых прядей на голове и станет полностью поседевшей бабой. Альберто вытер руки куском чистой льняной ткани. Он сделал всё, что мог: убедился, что ребёнок лежит правильно, что нет кровотечения. Медицина его времени упиралась в глухую стену тайны, которую представляла собой Долорес. Он мог принять роды, но не мог понять, куда уплывает разум этой женщины и почему в её жилах, кажется, течёт не кровь, а тихое, ледяное спокойствие.

***

Коридоры, ведущие в западное крыло замка — где находился рабочий кабинет герцога, — дышали другим холодом. Не сырым отчаянием покоев Долорес, а сухим, строгим холодом власти. Здесь ковры были темнее, почти черными, а факелы горели ровнее, отбрасывая четкие, не дрожащие тени на стены, увешанные картами герцогства и Талига, дипломными свитками и портретами суровых предков с взглядами, высеченными из гранита. Дверь в кабинет Алваро была массивная, из черного дуба с резьбой, напоминающей игру ветра и облаков. Массивная ручка, подстать двери, была выполнена из серебра. Прикоснуться до нее было страшно, казалось, ручка сможет обжечь своим холодом. Не решившись взяться за эту ледяную ручку Минель, постучала задубевшими пальцами о жесткое дерево, которое отдалось глухим стуком. - Войдите. - Голос из-за двери был низким, ровным. Кабинет встретил её густым запахом старой кожи переплетов, сургуча и древесного лака. Воздух был неподвижен и прохладен. Огромный дубовый стол, заваленный бумагами, стоял как остров порядка в море тревоги. За ним, спиной к высокому стрельчатому окну, за которым бушевала тьма, сидел Алваро, соберано Кэналлоа. Он не выглядел старым, но годы власти отчеканили его лицо жёсткими, неумолимыми линиями. Седые пряди в тёмных волосах, собранных у затылка, не смягчали, а подчеркивали строгую отточенность черт. Он не поднял глаз от документа, который правил острым пером. Его перо скользило по пергаменту с особой точностью, без единой кляксы или дрожи в сухих руках. Минель замерла у порога, вдруг осознав всю свою неуместность в этом властном кабинете. Её промокший передник, дрожащие руки, запах страха — всё это было оскорблением тишины и сосредоточенности комнат. — Господин… — её голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Алваро поднял глаза. Не подняв головы. Просто поднял глаза. Взгляд его был цвета зимнего неба перед бураном — ясным, холодным, видящим всё насквозь. Во взгляде не было нетерпения, только ожидание доклада. Так смотрят на опоздавшего гонца, оценивая степень его вины, прежде чем выслушать весть. — Госпожа… у госпожи Долорес… начались схватки, — выпалила Минель, с трудом выговаривая слова. — Лекарь уже с ней. Но, господин… — она сделала шаг вперед, и её шепот стал еще тише, полным суеверного ужаса, — с ней что-то не так. Она говорит с ветром. Она видит то, чего мы не видим. Она… она будто уже прощается. Перо в руке Алваро замерло на мгновение, зависнув над строкой. Только эта — едва уловимая пауза в движении — и выдала что-то внутри. Его костяшки пальцев побелели, сильнее сжав черенок. Но лицо осталось непроницаемой спокойной маской. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, положил перо в подставку. Сложил ладони перед собой на столе, сцепив пальцы в прочную, непроницаемую арку. Его взгляд устремился куда-то за спину Минель, вглубь коридора, ведущего к покоям жены. Если мысли и метались между побежать к жене или доделать дела, то лицо ничего не показало. Его любимая нежная Долорес не в первый раз порождает жизнь, она мужественно справлялась в прошлые разы – справится и в этот. — Альберто — компетентный врач, — прозвучал его голос. Он был тихим, отчеканенным, лишённым всякой дрожи. — Его задача — обеспечить безопасность герцогини и ребёнка. Ваша задача, Минель, — слушаться его беспрекословно. Всё остальное — суеверный бред, порождённый страхом и непогодой. Он не имеет значения. Алваро говорил это не для утешения суеверной служанки. Он констатировал приказ. Пытаясь силой разума и воли задавить тот иррациональный ужас, который принесла с собой старушка. — Но, господин… её глаза… — Довольно. — Одно слово, произнесённое не громче, но со стальной твердостью, перерубило её речь как топором. Алваро поднялся. Его тень, огромная и резкая, упала на стену с картами, накрыв половину Талига. — Я приду, когда это будет необходимо. А сейчас у меня есть обязанности перед нашими людьми, которые не остановятся из-за… личных обстоятельств. Возвращайтесь к герцогине. Делайте всё, что скажет врач. Он снова сел и взял перо. Разговор был окончен. Минель осталось только безмолвно поклониться и выскользнуть обратно в коридор, оставив его одного в морозной тишине кабинета.

***

Долорес во всю кричала, как и подобает роженице, на протяжении нескольких часов. К потному раскрасневшемуся лицу прилипали темные волосы. Пот бусинами слетал с лица, которое скорчилось в ужасе боли. Полуприкрытые глаза перестали скрывать рвущиеся наружу слезы, они давно смешались с потом и неприятно засыхали на шее. Острая пронизывающая боль волнами накрывала все тело. Спину и поясницу словно прожигали каленым железом каждый раз при новых схватках. Ноги давно свело судорогами, мышцы изнывали и били по нервам. А те жалкие попытки лекаря облегчить боль ничем хорошим не закончились. Голова перестала совсем соображать, мир плыл, снующие везде слуги размазывались на фоне, как хлеб по маслу. Холодные тряпки к лицу не давали приятного эффекта, а только побуждали волну противных мурашек от шеи до лопаток и рук. В редкие моменты, когда адская боль отпускала, можно было тихо вздохнуть и выдохнуть с новым криком. Долорес кричала. Но это уже был не крик — а хриплый, рвущийся из самого нутра рёв, в котором тонули слова, мысли, сама её человеческая сущность. Каждый новый виток боли стирал с лица ещё один слой реальности, оставляя лишь животную, слепую агонию. Её потное, багровое от натуги лицо было неузнаваемо. Темные волосы прилипли к вискам и лбу точно морские водоросли к утопающему. Слёзы текли не прерываясь, солёными потоками разъедая кожу на щеках, смешиваясь с потом в едкую, жгучую влагу, которая затекала в рот, в нос, в уши, превращая мир в кислый, солёный омут. Боль была не волнами — а сериями взрывов изнутри. Каждый раз, когда каменело и сжималось её тело, ей казалось, что кость ломается о кость где-то в глубине, а внутренности перекручиваются в тугой, раскалённый докрасна узел. Поясницу прожигало не железом, а расплавленным свинцом, который растекался по нервным путям до самых пяток и кончиков пальцев, сводя их в жестокие, неконтролируемые судороги. Ноги дергались сами по себе, бьясь о мокрые простыни, а мышцы живота были напряжены до хруста, как тетива лука, готовая лопнуть. Суета вокруг была бесполезным, раздражающим фоном. Слуги сновали, как тени, их лица расплывались в цветных пятнах на фоне закопчённого потолка. Кто-то суетился с тазами, где вода уже порозовела. Кто-то пытался поднести к её губам прохладный отвар — но её тело выплёвывало его рефлекторным, удушливым спазмом. Лекарь, обычно такой уверенный, теперь казался бессильным и маленьким. Его попытки массировать, дать настойку, приложить что-то холодное или тёплое были похожи на попытки задержать лавину щепоткой песка. Его прикосновения, обычно такие точные, теперь воспринимались кожей как новые ожоги, новые точки боли. Холодные тряпки, которые прикладывала к её лбу плачущая Минель, не охлаждали, а обжигали ледяным огнём. От них по коже пробегали не мурашки, а целые ледяные лавины, за которыми вновь накатывало пекло. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, пропитанным запахом крови, пота, полынных настоек и животного страха. В редкие, драгоценные и в то же время чудовищные секунды затишья, боль отступала не полностью, а переходила в низкое, гудящее эхо в каждой клетке. Долорес успевала сделать короткий, всхлипывающий вдох, и на этом вдохе её сознание, как всплывающий утопленник, ловило обрывки: искажённое лицо Минель, зажавшее губы в белую ниточку; блеск ланцета в руках Альберто; отсвет пламени на медном тазу. А потом новый шквал боли смывал всё, и её голос снова рвал тишину — уже не криком, а долгим, бесконечным стоном разрываемой плоти, в котором не было ничего человеческого, только первобытная, вселенская мука творения новой жизни, выкупаемой ценою уничтожения старой. Мир сузился до тёмно-красной воронки боли, на дне которой не было света, а только один вопрос, выцарапанный на стенах сознания: когда же это кончится — рождением или смертью — уже было неважно. Лишь бы кончилось. Когда обессиленная роженица могла только лежать и изредка напрягаться, хмуря при этом раскрасневшееся лицо, ночь полностью начала властвовать над некогда прекрасным Алвасете. Теперь столица Кэналлоа была похожа на агонию роженицы – ветер рушил на своем пути все, здания, деревья, торговые лавки, а волны помогали в этом хаосе. У причала потонуло около десятка кораблей, несколько тонн товаров разного вида и неизвестное количество жертв. Семьи погибших получат свою компенсацию, какой бы жалкой она не выглядела по сравнению с потерей родного человека. Мудрый Герцог Алва сделает так, чтобы финансовые потери не были так ощутимы, но это все потом, когда буря стихнет, это все с Рассветом и новым днем. Жаль никто не вкусит радости от рождения нового члена семьи Алва, в городе будет объявлен траур по погибшим в эту ужасную ночь. Траур будут держать долго семь дней для народа и этикета, годы для мужа и детей. В эту несчастную ночь умерла Герцогиня Алва, подарив с Рассветом новую жизнь. Оставив после себя лишь скорбь и боль. Несчастный Герцог остался без жены один на один с голубоглазой дочерью. С ещё совсем крохой, которая даже и не думала о жестокости своего рождения…