skyfall.

воздух на балконе густой и обманчиво спокойный. он пахнет углем дорогого виски, сладковатой дымкой от вейпа сана, который курит рядом, и холодной, бездушной высью мегаполиса: затеряться здесь означало не найтись вообще. но сквозь эту смесь хонджун все еще ловит слабый, неуловимый шлейф — чистое мыло и что-то теплое, древесное. пак сонхва. перед носом витает его парфюм, разогретый тем, как быстро его обладатель растворился среди толпы, оставив жгучее покалывание раздражения под кожей хонджуна и знакомую, ноющую пустоту где-то под ребрами. — ну что я сделал не так? — выдыхает хонджун, и голос звучит хрипло даже в его собственных ушах. — я же вижу, как он на меня смотрит, когда думает, что я не вижу. сан выпускает струйку пара, которая тает в ночи. — все. с самого первого подката. ты подарил ему брелок со своим тотемным животным, хонджун, — напоминает он, но в тоне нет злобы, только усталая усмешка. — я хотел, чтобы он меня запомнил. — о, поверь. у тебя получилось, — сан качает головой, стряхивая пепел с вытянутой сигареты не то чтобы моральная поддержка в лице одного из самых эмпатичных младших чем-то помогала. но сан хотя бы был рядом, верно? он хотя бы стоял с хонджуном на одном балконе, пока минги снова рыскал в поисках той самой единственной. на ночь, конечно. не дольше. дольше бы и не получилось — настает пиздец. постепенно, как отсчет до смерти, начинающийся с "один" и игнорирующий "два". сначала хонджун чувствует острое желание поспорить с саном, но с слова застревают в горле — мир вдруг вздыхает глубоким, низкочастотным стоном, исходящих из самых недр. кости содрогаются под этой волной, пол под ногами не трясется — он проваливается, пропадает резким, немыслимым рывком, пока мир накреняется, не похмельно, даже не по-пьяному, а так, будто ребенок неаккуратно толкает полку с выставленными на ней украшениями, что сыпятся по импровизированной горке вниз. хонджун чувствует себя фарфоровой куколкой на этой самой полке — он спотыкается, ударяется об стену, чувствуя, как звук, только ударивший по голове, врезается в уши. собственный крик рождается хриплым и слабым в этом новом, грохочущем мире. сан, лицо которого в брызнувшем алым свете кажется чужим и высеченным из мрамора ужаса, хватает его за куртку и тянет обратно в помещение. они влетают в квартиру. хонджун не узнает свой дом: пол ходит ходуном, штукатурка с потолка осыпается крупным, тяжелым снегом. сладковатый запах разлитого алкоголя смешивается с резкой вонью разорванных электрических проводов. и посреди всего этого — живая свалка, настоящий мусор запутавшихся между собой человеческих тел. среди хаотичной груды людей, дергающихся в немых конвульсиях или замерших в последнем усилии, взгляд натыкается не на человека — на вспышку. яркая, ядовито-красная прядь, пробивающаяся сквозь слой серой известковой пыли. уён. с гримасой беззвучного, леденящего вопля, в котором смешивается физическая агония и вселенский ужас; с глазами, неестественно широкими, светящимися влажным, животным блеском в ярком свете мигающих ламп. уён не лежит — он извивается, словно червь под чьей-то колоссальной пятой. хонджун поднимает взгляд выше, видит придавленное плечо. сверху не обломок. это мягкая, бездыханная масса, стянутая в темную куртку и теперь больше похожая на вес. уён ревёт от неудавшейся попытки выбраться. здание ревёт вместе с ним. этот звук вытесняет все мысли, и шёпот хонджуна, липкий и порывистый, больше похожий на молитву сумасшедшего, теряется в этой каменной симфонии разрушения: «сонхва. блять, минги». имена становятся похоронной песней, которая звучит только в его голове и давит на лопатки тяжелее бетонных плит, заставляя суставы скрипеть, а ноги подчиняться древнему инстинкту бегства. сан маячит в клубах пыли тёмным, размытым пятном справа. он движется резко и решительно, падает на колени, стирает их до мозолей, приземляясь рядом с уёном. силуэт его широких плеч сливается с другими в красном полумраке. проходит секунда — или две? или три? — и сан оказывается рядом. теперь уже не один: уён в одной его руке выглядит как найденная шкура пойманной в ловушку лисы, но сан, похожий на жадного охотника, ловит и хонджуна. хватка больше не напоминает человеческую — она стальная, холодная, у которой нет выбора. боль от этого сжатия — остро, ясно — прорезает бред и превращается в ту точку опоры, в которой хонджун нуждался. — хонджун! голос сана рвется сквозь грохот, как лезвие по стеклу, врезается в барабанные перепонки. хонджун слышит не свое имя, а тревожный сигнал, обжигающий сознание. он видит сана, который, освободив руки, впивается в уёна, стараясь удержать его от обезумевшего мира. уён сгорблен, его лицо зарыто в плечо сана, но тело продолжает биться в немой, корчащейся судороге — боль рвется наружу, скручивает, как мокрую тряпку. сан приподнимает на себя этот содрогающийся груз и становится якорем; хонджун следует за ним, пока они, едва выбравшиеся из помещения, не оказываются втянуты в поток тел, который хлынул откуда-то сверху. навстречу своей гибели. хонджун плывет за ними, его подошвы не идут, а соскальзывают по ступеням, покрытым чем-то мокрым и скользким. он не чувствует ног — только спасительную инерцию, которая тянет его вниз, с корень дрожи, от которого здание скрипит лестничный пролет — его горло, что дергается в предсмертной агонии, выплевывая из своих ран обломки штукатурки и арматуры. и по этому покатому, израненному склону медленно, неотвратимо сползает лава — кипящая река из взбудораженных паникой тел. кто-то спотыкается, так жалко, так внезапно, и исчезает в этой живой массе, топчущей, вминающей все, что попадется, в грязный пол. кто-то, с выпученными от ужаса глазами, пытается перелезть через погнутые перила в пустоту. а сзади, откуда-то сверху, хонджун слышит не крик, а хруст. неправильный. обжигающий мозг. звук ломающихся под весом чего-то тяжелого костей. на последнем, забитом цементной пылью, вздохе, хонджун упирается ладонью в спину незнакомца, загораживающего узкую щель выхода. ждет удара, проклятия, борьбы — логики старого мира, — но человек перед ним просто подается вперед, вываливается наружу, выплюнутый зданием, и, не оглядываясь, растворяется в клубящемся хасое улицы. его место оказывается занятым мгновение спустя — хонджун вырывается из каменных объятий здания в холод ада, растянувшегося под небом. люди бегут. нет, не бегут — мечутся, походя на тараканов из-под вывернутого камня. они слепые. они оглушенные. они сталкиваются, падают, поднимаются, не замечая друг друга, не замечая ничего, кроме инстинкта, который кричит в каждом нерве, призывая уносить ноги. хонджун прилипает влажной спиной к стене другого дома, который тоже рассечен глубокими, черными трещинами. хочется вздохнуть, но воздух не идет — костлявые, невидимые руки, что ведут свое пиршество, сжимают горло хонджуна прямо сейчас. блядские ладони смерти, что плывет в поднятых клубах пыли, сеет семена своего нового, уродливого царства прямо здесь, в трещинах асфальта. одна такая, живая и пульсирующая, почти достигает ног. другая — разверзается глубоко внутри, под ребрами, сочится леденящей пустотой. хонджун не нашел сонхва. не нашел минги. теряет их с каждым новым ударом сердца. его слух, едва пришедший в себя, вылавливает из какофонии первый четкий звук не извне и не изнутри. он из их маленькой, едва держащейся кучки — всхлип уёна. короткий и остервенелый выдох, в котором вся накопленная боль, вырвавшаяся наружу. звук живого и разорванного нерва. сан стоит, запрокинув голову. он бледен; пыль покрыла его плотным саваном, в котором алеют чужие брызги крови. сан полностью и весь — пепел, вылезший из тени. но когда он поворачивается, его плечи не согнуты и рука, обхватывающая уёна, не дрожит. для этой боли у сана всегда есть нечеловеческая, почти титаническая сила. для уёна — всегда. глаза, выжженные и пустые после созерцания пылающего над ними неба, сами находят цель. — хонджун? — голос сана хриплый от пыли, но твердый, как камень, о который разбиваются панические мысли. хонджун отрывает взгляд от трещины в асфальте. вместо нее теперь вглядывается в спазм на лице уёна, считает секунды — одну, две, три; смотрит на здание, которое норовит упасть на их головы. затем, отталкиваясь от стены, вырывает звуки из своего пересохшего горла: — уходим. бежим нахуй отсюда.