Мой милый парень

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком, и в прихожую, пропахшую вечерним городом и легким запахом пота, ввалился Акито. Он скинул потрепанные кроссовки, не попав в обувницу, и тяжело вздохнул. Репетиция с Vivid BAD SQUAD выдалась на редкость изматывающей — они бились над одним проигрышем три часа, пока звук не стал идеально резким и яростным. Все мышцы ныли, в висках пульсировала усталость, а на колене красовалась свежая ссадина после неудачного скольжения на паркете. Из кухни доносился уютный свет и сладковатый запах ройбуша. Тсукаса, конечно, еще не спал. Акито прошел по коридору, остановившись в дверном проеме. Тсукаса сидел за столом, уткнувшись в яркий экран смартфона, одной рукой попивая из большой кружки. На его лице играла довольная улыбка — вероятно, смотрел смешные видео с котиками или восторженные комментарии под своими театральными фото. Он выглядел таким… домашним. Таким спокойным. Таким нужным. Именно это чувство — острая, почти физическая потребность в этом спокойствии, в этом тепле — накрыло Акито волной, смыв последние остатки уличной бравады. Он потер ладонью лицо, пытаясь прогнать слабость, но она не уходила. Ноги сами понесли его через кухню. Тсукаса услышал шаги и поднял глаза. Его золотистые глаза тут же засветились привычной радостью при виде парня, но почти сразу же блеск сменился на мягкую, понимающую заботу. Он увидел усталость в опущенных плечах Акито, потухший взгляд и ту самую ссадину. — Акито! Ты вернулся! — начал было свой обычный громкий и радостный спич Тсукаса, но голос его внезапно стал тише и нежнее. — О, твое колено… Сейчас принесу антисептик! Он уже собрался вскочить, но Акито, не говоря ни слова, подошел вплотную и просто… обхватил его за плечи, уткнувшись лицом в теплую ткань его домашней футболки. Движение было резким, почти отчаянным. Тсукаса замер, на секунду ошарашенный. Акито никогда не был инициатором. Он терпел (и тайно обожал) его объятия, мог ворчливо прижаться к нему на диване, но вот так… первым, без повода, молча — этого не случалось. — Акито? — тихо прошептал Тсукаса, осторожно касаясь его взъерошенных волос. Тот лишь глубже зарылся лицом в его плечо, и его голос, приглушенный тканью, прозвучал хрипло и так несвойственно уязвимо: — Тсукаса… я скучал. Три слова. Простых, но таких тяжелых для него. Сказав их, Акито тут же напрягся, будто ожидая насмешки или восторженного удушья. Но Тсукаса был гением в одном — в понимании немых просьб своего грубого парня. Вместо слов он просто обнял его крепче, одной рукой продолжая гладить рыжие волосы, другой — медленно водить по спине, снимая напряжение с каждой мышцы. Он молчал, давая тому просто стоять здесь, в этом безопасном круге его объятий, где не надо быть крутым, не надо соперничать, не надо ничего доказывать. — Ужасный день, — наконец пробормотал Акито, уже не отпуская, а скорее еще сильнее прижимаясь. — Все шло наперекосяк. И эта дурацкая ссадина… — Я все вижу, — мягко сказал Тсукаса. — Ты справился. Ты вернулся домой. И я тоже скучал. Сильно. Акито слабо фыркнул, но это был фырк благодарности. Он позволил себе расслабиться, вес своего тела почти полностью доверив Тсукасе. Усталость наконец настигала его, теплая и невесомая, вытесняя раздражение. Через несколько минут Тсукаса аккуратно отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. — Давай так: я иду за аптечкой, а ты идешь в душ. Потом… — он лучезарно улыбнулся, но без привычного пафоса, а с какой-то особой, тихой нежностью, — …потом я приготовлю тебе какао, и мы посмотрим что-нибудь, где не надо думать. Или просто… посидим. Акито отвернулся, по щекам разлился предательский румянец. Он уже ненавидел свою минутную слабость, но… предложение звучало слишком заманчиво. — …Какао только с зефирками, — буркнул он, уже отходя к ванной, избегая глаз Тсукасы. — Иначе и быть не может для моего уставшего героя! — не удержался Тсукаса, и его голос снова звенел, но уже не так оглушительно, а словно приглушенный мягким одеялом их общего вечера. И пока Акито скрывался в ванной, пытаясь смыть с себя и остатки усталости, и толику стыда за свою нуждаемость, Тсукаса стоял на кухне, прижимая к груди коробку с пластырями и улыбаясь до ушей. Он знал: эти редкие моменты, когда Акито сам приходит и говорит «я скучал», — дороже любых громких признаний под луной. Это была их самая большая тайна и самая большая победа. Спустя двадцать минут, когда пар от горячего душа уже рассеялся, Акито вышел в гостиную. Он был в мягких спортивных штанах и старой, немного поношенной футболке Тсукасы — той самой, серой, с едва заметным рисунком. Тсукаса всегда бормотал, что она «слишком велика для тебя, моё солнце!», но Акито продолжал её воровать. Она пахла стиральным порошком и… Тсукасой. Успокаивающе. На журнальном столике дымилась огромная кружка какао, увенчанная шапкой взбитых сливок и двумя зефирками, медленно тонущими в шоколадной глубине. Рядом лежала открытая аптечка. А сам Тсукаса сидел на диване, расстелив плед и с видом полководца, готовящегося к важнейшей операции. — Садись, — сказал он негромко, но таким тоном, который не оставлял места для возражений. Акито, всё ещё слегка розовый от пара (и от осознания своей предыдущей вспышки откровенности), нехотя плюхнулся на диван. Он потянулся за кружкой, но Тсукаса мягко остановил его за руку. — Сначала колено. Не смей занести туда микробы вселенной или, что хуже, инфекцию! — Не драматизируй, — буркнул Акито, но ногу всё же вытянул, положив её на подушку, которую Тсукаса тут же подсунул. Тсукаса взял антисептик и ватный диск. Его движения, обычно такие размашистые и театральные, были теперь удивительно точными и бережными. Он аккуратно промокнул ссадину. — Не щиплет? — спросил он, заглядывая Акито в лицо. — Нет, — солгал Акито, слегка морщась. На самом деле щипало. Но в Тсукасином внимании была такая сосредоточенная нежность, что жаловаться было как-то… стыдно. Тсукаса, конечно, заметил это едва уловимое движение бровей. Он знал своего Акито как свои пять пальцев. Вместо того чтобы сказать что-то, он просто наклонился и очень-очень мягко подул на обработанную ранку. Акито вздрогнул. Это было глупо. Детски. Невыносимо мило. — Т-ты что делаешь? — выдавил он, чувствуя, как жар снова подступает к ушам. — Выдуваю боль! — с полной уверенностью заявил Тсукаса, как будто это была медицинская аксиома. — Моё дыхание обладает целебными свойствами будущей мировой звезды! И теперь… пластырь! Он выбрал пластырь не с обычными крестиками, а с крошечными, едва заметными звёздочками. Не такими кричащими, как его собственные, а какими-то сдержанными, серебристыми. Он наклеил его с торжественным видом, разгладил края пальцами, и его прикосновение было тёплым и успокаивающим. — Готово! Теперь ты под медицинской защитой! — объявил Тсукаса, и его лицо сияло от гордости, будто он только что провел сложнейшую хирургическую операцию. Акито не выдержал. Уголки его губ сами собой дрогнули, вытягиваясь в едва уловимую, смущённую улыбку. Он быстро потянулся к кружке, чтобы скрыть её, и сделал большой глоток какао. Оно было идеальной температуры — горячим, но не обжигающим, сладким, но не приторным. Такое, какое умел делать только Тсукаса. — Ну как? — Тсукаса уселся рядом, подобрав под себя ноги и смотря на него ожидающим взглядом, полным немого вопроса: «Помогло? Стало лучше?». — …Нормальное, — кивнул Акито, избегая прямого взгляда. И, после паузы, тихо добавил: — Спасибо. Это было уже второе признание за вечер. Тсукаса почувствовал, как его сердце готово выпрыгнуть из груди от переполнявшей его нежности. Он не стал обнимать Акито снова, не стал давить. Вместо этого он просто придвинулся чуть ближе, чтобы их плечи почти соприкасались, взял пульт и включил какой-то старый, глупый мультсериал, который они оба уже видели тысячу раз. Акито постепенно таял, как зефирка в его кружке. Тяжесть дня медленно отступала, сменяясь теплом пледов, сладким вкусом какао и тихим, ровным дыханием Тсукасы рядом. Через пару серий он незаметно наклонил голову, позволив ей опуститься на плечо Тсукасы. Тсукаса замер, боясь пошевелиться. Он лишь осторожно повернул голову, чтобы его щека коснулась рыжих, ещё слегка влажных волос. — Спи, — прошептал он так тихо, что это было похоже на дуновение ветерка. — Я тут. И Акито, который в другой ситуации огрызнулся бы, что он не ребёнок, лишь тихо вздохнул и прижался чуть сильнее. Его рука, державшая пустую кружку, медленно разжалась. Тсукаса поймал её, аккуратно забрал кружку, поставил на стол, а затем просто взял его руку в свою, сплетя пальцы. Он не пел, не декламировал, не произносил пафосных речей. Он просто сидел, держа руку своего уставшего, колючего, нуждающегося в любви парня, и смотрел мультик о говорящих пингвинах. И в этот момент он чувствовал себя не будущей мировой звездой, а самым счастливым человеком на свете. Потому что его вселенная, тихая и настоящая, была здесь — на этом диване, прижавшись к нему в поисках тепла и покоя.