Часть 1
13 февраля 2026 г., 20:47
Ночь для них была не просто временем суток, а живым, бархатным существом, поглотившим спальню. В её тишине, казалось, можно было услышать биение двух намертво сплетённых сердец.
Ребекка лежала, прижавшись щекой к груди мужа, слушая этот стук — ровный, сильный, бесконечно родной. Рука демона, тяжёлая и нежная, медленно водила по её обнажённой спине, оставляя за собой следы тепла и мурашек. Запах его кожи — древесных ноток, ночного ветра и чего-то неуловимо мужского, наполнял её, впитывался в кожу.
Винчесто наклонился, его губы, мягкие и требовательные одновременно, нашли её. В поцелуе не было спешки, только бесконечное, выстраданное знание друг друга. Чёрные волосы мужчины, ещё влажные после вспышки страсти, падали на её лоб, когда он перемещал свои ласки ниже, на шею, ключицу. Рубиновые глаза, обычно такие пронзительные и беспристрастные для посторонних, сейчас смотрели на жену с такой обнажённой нежностью.
Они любили друг друга так, будто пытались наверстать все потерянные годы, сжечь все возможные «завтра» в пламени одного «сегодня». Они преодолели слишком многое — запреты, смерть, разлуку. Любовь их была не подарком судьбы, а трофеем, вырванным у неё в жестокой схватке. И теперь, в тишине спальни, она казалась хрупкой, как тончайший фарфор, поставленный на край стола.
Когда буря чувств улеглась, оставив после себя приятную истому, бессмертные лежали, сплетённые воедино. Винчесто ласково перебирал пряди её золотых волос. В окно смотрела холодная свидетельница луна.
— Знаешь, — Голос Ребекки прозвучал хрипловато. — Если бы это была наша последняя ночь… я бы не жалела ни о чём. Ни об одном мгновении.
Рука Винчесто замерла в волосах возлюбленной. На секунду его сердце остановилось, пропустило удар. Всё тело мужчины, расслабленное и удовлетворённое, вдруг напряглось. Последняя? После всех запретов, лишений, после всей пролитой крови, слёз и отчаяния, после того как они, наконец, обрели этот благословенный, выстраданный покой? Нет. Судьба была у них в неоплатном долгу. У неё попросту не было права делать эту ночь последней.
— Не говори так, Бекки. — В голосе демона зазвучала сталь, которой не было минуту назад. Он притянул к себе жену так сильно, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Его губы прижались к её виску в долгом, почти отчаянном поцелуе. — Не нашёптывай беду. У нас впереди тысячи таких ночей. Десятки тысяч.
Винчесто говорил шёпотом, горячим и быстрым, целуя её лоб, скулы, уголки губ. Говорил, чтобы заглушить внезапно забившуюся в висках тревогу. Он успокаивал возлюбленную, но на самом деле яростно успокаивал себя самого.
— Мы заслужили это, любимая. — Прошептал он, не прекращая ласк. — Мы заплатили сполна. Судьба больше не смеет выставлять нам счёт.
В объятиях мужа, тёплых и надёжных, тело Ребекки совсем обмякло. С ним и только небожительница ощущала то редкое спокойствие, которое ценилось выше всех прочих благ в мире, который вот-вот растворится во тьме. Ангел заснула, с лёгкой улыбкой на опухших от долгих поцелуев губах.
Винчесто смотрел в потолок. Рубиновые глаза, в которых отражался лунный свет, были широко открыты. Предчувствие, холодное и липкое, как паутина, опутало сердце. Он пытался отмахнуться от него, как от назойливой мухи. Они прошли через огонь. Они выжили. Они должны были быть вместе.
Мужчина крепче прижал к себе спящую жену, как будто силой мог удержать её здесь, в этой постели, рядом с собой, в безопасности, навсегда. Постепенно тяжесть налила тело. Тревога не ушла, но отступила в тёмные уголки сознания, превратившись в смутный, неясный кошмар на краю сна. Дыхание Винчесто наконец слилось с её дыханием. Ночь, сгустившись непроглядной мглой, бережно накрыла супругов своим покрывалом.
***
Резкий утренний свет резал глаза, лез в высокие окна, выхватывая из полумрака пылинки, танцующие в воздухе, и холодный блеск доспехов, разложенных на стуле. Винчесто стоял на коленях перед женой. В его сильных, ловких пальцах тонкая, но невероятно прочная кожаная лента. Он обвивал ею лодыжку златокрылой, затягивая узел с точностью хирурга, проверяя, не давит ли, не трёт ли. Ребекка смотрела в окно, свет играл в её волосах, убранных в тугой практичный пучок. Голубые глаза, обычно такие ясные и тёплые для него, сейчас казались ледяными озёрами, отражающими только небо и предстоящий путь. Серафим проверяла заточку короткого клинка на поясе, её движения были лишены даже тени дрожи. — Плечи не стянуты? — Спросил супруг. — Идеально. — Она слегка повернула плечо. — Как всегда. Ты слишком хорошо знаешь моё тело, я сама бы в жизни так не справилась с амуницией. Винчесто поднялся. Ночное предчувствие не растаяло. Оно сгустилось, превратилось в свинцовый шар, разраставшийся под рёбрами, в холодный пот между лопаток. Он видел, что жена преисполнена уверенности, и взгляд её лишён даже отблеска сомнения. Ребекка разучилась бояться. Смерть была для неё старой, надоевшей знакомой, которую она встречала слишком часто на узких тропах, чтобы испытывать перед ней благоговейный ужас. А он… он боялся за неё. Это был животный, всепоглощающий страх, от которого немели кончики пальцев. — Ребекка, — Имя сорвалось с его губ шёпотом, полным боли, которую демон пытался подавить. Он взял руки возлюбленной в свои, ощутил под подушечками пальцев старые шрамы на её костяшках. — Не лети сегодня на Арену. Она медленно перевела на него взгляд. Не удивлённый, а скорее снисходительно-внимательный, как смотрят на ребёнка, который боится темноты. — Родной мой, — Произнесла серафим мягко. — Ты станешь оспаривать решения Ордена? — Эрагона, ты хотела сказать? — Бросил он с лёгким пренебрежением. — Он — глава ордена, так что, в каком-то смысле, это одно и то же. Послушай, ты зря накручиваешь себя, ведь тактика отработана. Риски просчитаны. — Риски — это пустые клетки в таблице! — Голос Винчесто дрогнул, он сжал её ладони до хруста. Тут же ослабил хватку, но не отпустил. — Я не могу… Я чувствую. Грядёт нечто дурное. Не нужно тебе сегодня туда идти, справятся как-нибудь сами. Просто останься. Он умолял. Могущественный демон, бывший и, вероятно, будущий адмирон Ада, чья воля гнула сталь, а взгляд рубина заставлял трепетать врагов и соратников, сейчас стоял перед ней, раздавленный иррациональным ужасом, и умолял. Ребекка вздохнула. Не с раздражением, а с бесконечной нежностью к своему мужчине. Она высвободила одну руку, прикоснулась ладонью к его щеке, провела большим пальцем по аккуратной линии щетины. — Я знаю, любимый… Знаю, что будь твоя воля — ты усадил бы меня в четырёх стенах своего фамильного имения, окружил графской роскошью и прислугой, что пылинки бы с меня сдувала. И больше никаких интриг, потрясений, битв и смертей. И быть может, однажды ещё наступит такое время… — Бекки, ты не понимаешь, я не об этом хотел сказать. — Нет, именно это и гложет твою душу со дня, что я согласилась стать твоей женой. Ты слишком много на себя берёшь, считаешь мою безопасность целиком своей ответственностью. И я люблю тебя за эту заботу, за тревогу, пусть порой и беспочвенную. Но я должна лететь. Меня уже ждут, не хочу никого подводить. Потом она притянула его к себе и крепко, властно впилась поцелуем в безжизненные губы. Затем серафим отстранилась, продолжая смотреть ему прямо в глаза. — Всё будет в порядке. Я вернусь к тебе. Несмотря ни на что. А теперь сделай мне одолжение… — Вдруг лицо небожительницы озарила дерзкая улыбка. — Раздобудь к ужину буженину. И бутылку приличного вина. Это была их игра. Их ритуал. Обещание будущего, обычного, земного. Винчесто сглотнул ком, вставший в горле. Боль, с которой демон смирялся, была физической, будто кто-то вырывал у него кусок плоти. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Пальцы мужчины сами собой потянулись поправить прядь её волос, выбившуюся из пучка. Он отпустил её. Руки, что только что обнимали, повисли вдоль тела, тяжёлые и бесполезные. — До вечера, любимый. Серафим повернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь. Её шаги в крепких сапогах отдавались чёткими, удаляющимися ударами. Винчесто остался один в комнате. Он подошёл к окну, сжал каменный подоконник так, что побелели костяшки. Где-то внизу, на плацу, зазвучали приглушённые команды, металлический лязг, взмахи огромных крыльев. Он вглядывался в мельтешащие фигуры, пытаясь различить одну-единственную — стройную красавицу, в сияющих на солнце латах, с пучком золотых волос.***
Вечер в лагере Ордена Сопротивления повис тяжёлым, липким пологом. Винчесто не мог сидеть. Он метался от окна к двери, от двери к камину, где бессмысленно поправлял и без того сложенные поленья. Каждый скрип половицы за стеной, каждый отдалённый шаг по коридору заставлял его сердце бешено колотиться. Накрытый столик у окна стал немым укором, алтарём разбитых ожиданий. Мужчина сам готовил мясо, натирал кусок специями, сам следил за жаром в печи. Теперь буженина лежала на серебряном блюде, остывшая, покрытая тонкой плёнкой застывшего жира. Бутылка вина стояла нетронутой, капля конденсата медленно сползала по тёмному стеклу, как слеза. Рядом — два хрустальных бокала. Винчесто в своём метании по комнате натыкался взглядом на этот столик раз за разом. Каждый раз — как на пощёчину. Он хотел накрыть блюдо салфеткой, убрать вино со стола, но какая-то часть его души не позволяла этого сделать. Убрать — значило признать, что надежды нет. А демон самозабвенно цеплялся за неё, за образ в голове: вот она вернётся, они сядут, он нарежет мясо, откроет бутылку, и всё снова будет хорошо. Все прочие, кто сегодня улетал на Арену уже вернулись. Винчесто слышал гул голосов в столовой, бряцание оружия, смех — звуки жизни, что продолжалась несмотря ни на что. Демон уже порывался лететь на поиски жены, но друзья отговорили его, сославшись на то, что прошло слишком мало времени, чтобы поднимать тревогу, и уговорили его подождать хотя бы до утра. Их доводы были разумны. Их руки, удерживающие его, — крепки. Винчесто дал слово ждать. И каждый миг этого ожидания проживал, как на раскалённых углях. И вот — шаги. Наконец-то! Винчесто метнулся к двери и распахнул её. В свете факелов в коридоре стояли двое. Виктория почти несла на плече мать. Ребекка опиралась на неё, голова была опущена, одна рука беспомощно свесилась. Пшеничные волосы, выбившиеся из пучка, слиплись у виска от чего-то тёмного, почти чёрного при таком свете. — Винчесто… — Начала Виктория, но отчим уже был рядом. — Я здесь, милая. — Голос, против его воли, сорвался на низкий, утробный рык, полный животной нежности. Он аккуратно, но решительно принял вес жены на себя, обвил её стан рукой, почувствовав, как она безвольно повисла. — Спасибо, что привела её. — Она ранена, но наотрез отказалась идти к Ривелиусу. — С досадой пожаловалась демоница. — Я возьму всё на себя, сам о ней позабочусь. Не переживай, солнышко, иди отдыхать, ты ведь тоже сегодня очень устала. Виктория кивнула, ещё раз глянув на мать, и, подавив собственные переживания, отступила. Винчесто внёс Ребекку в комнату, захлопнул дверь каблуком сапога и отнёс её не к постели, а к широкому креслу у камина. Руки мужчины чуть дрогнули, когда он расстёгивал пряжку плаща. Ребекка приоткрыла глаза. Голубые озёра были затуманены бессилием и глубочайшей усталостью, но в их глубине тлела знакомая искра. — Родной… — Прошептала она. — Молчи! — Отрезал демон, в его голосе впервые зазвучала не тревога, а холодная, стальная ярость — ярость на ситуацию, на врагов, на весь мир, посмевший причинить возлюбленной боль. — Раздевайся. Уголок губ небожительницы дрогнул в слабой, но отчётливо игривой усмешке. Голос её был хриплым, но насмешливым. — Знаешь, дорогой, из твоих уст эта фраза всегда звучит дико сексуально. Готова подчиниться, командор. Винчесто сжал челюсть, не отвечая на шутку. Его пальцы расстёгивали ремни, застёжки, пряжки на доспехах жены. Он снимал с неё стальные пластины и грубую кожу, как скорлупу, обнажая хрупкое, дрожащее от напряжения и боли тело в простой исподней рубахе. Серафим помогала ему как могла, но движения её выходили вялыми, неуклюжими. К его собственному всепоглощающему облегчению, серьёзных повреждений не было. Ни глубоких порезов, ни страшных открытых переломов. Тело златокрылой предстало под его внимательным взором картой мелких стычек: длинная, но неглубокая царапина на плече, уже стянутая тонкой розовой плёнкой регенерации; огромный синяк, цветущий жутким фиалково-жёлтым цветом на рёбрах; содранная кожа на ладонях и коленях. Регенерация делала своё дело, но недостаточно интенсивно, в отличие от рождённых бессмертных. Винчесто встал, подошёл к шкафу и достал оттуда аптечку, выложил мази, бинты, флакон с антисептиком. — Будет щипать. — Предупредил он коротко, нанося жидкость на чистую ткань. — Всё щиплет меньше, чем твой прожигающий взгляд прямо сейчас. — Пробормотала она. Винчесто обрабатывал царапину на её плече, и его губы непроизвольно сложились в трубочку. Тёплый поток воздуха коснулся нежной кожи. Ребекка неожиданно рассмеялась. — Ты дуешь, чтобы не щипало? Как маленькому ребёнку с разбитой коленкой. Он не поднял глаз, сосредоточенно накладывая повязку. — Все мы — взрослые дети. Только кто-то непутёвей прочих. Самоуверенная, неудержимая ни чем девочка, которая в очередной раз полезла в самое пекло, и которая теперь будет сидеть тихо и позволит о себе позаботиться. Ребекка не спорила, сидела, сгорбившись, наблюдая, как родные горячие руки бережно, с невероятной нежностью завязывают аккуратный узел на бинте. Винчесто тем временем наносил охлаждающую мазь ей на рёбра. Ангел позволила его тихой, верной заботе окутать себя, как целебным паром. Его близость, его преданность, сам ритуал лечения — были противоядием от ужасов затянувшейся войны, от привкуса крови и пепла на губах. Когда Винчесто закончил, он остался сидеть на полу у ног жены, обхватив за талию и прижавшись лицом к её коленям. Он просто дышал, вдыхая её запах, теперь смешанный с горьковатым ароматом лечебных трав. Ребекка ослабшей ладонью медленно проводила по его чёрным волосам, заплетая и расплетая пальцами пряди. — А ужин предусмотрен? — Негромко спросила она. Взгляд скользнул к застывшему пиршеству на столике. Винчесто вздрогнул, будто её слова вывели его из транса. — Боже, конечно. — Прошептал он, поднимаясь. — Ты должна поесть. Тебе нужны силы для восстановления. Демон не стал заставлять её вставать. Вместо этого перенёс и пододвинул стол прямо к креслу. Винчесто взял нож и начал резать буженину на тонкие, почти изящные ломтики. Потом переложил их на тарелку, добавил печёных овощей, и поставил перед супругой. Ребекка взяла вилку, отломила маленький кусочек мяса, отправила в рот и медленно прожевала. — Изумительно, любимый! — Произнесла ангел искренне. Она встретила взгляд мужа и слабо, но тепло улыбнулась ему. — Мясо удалось на славу. Винчесто кивнул, взял в руки бутылку. Сургуч с треском поддался, пробка вылетела с характерным хлопком. Он разлил вино в бокалы, протянул один ей. Супруги не чокнулись. Просто синхронно подняли бокалы в тихом, понимающем жесте — за возвращение. За то, что она здесь. За то, что они есть друг у друга. Вино было терпким, с долгим послевкусием. Оно согревало горло и внутренности. Ребекка съела ещё несколько кусочков, больше из вежливости и желания его порадовать, чем от голода. Потом отодвинула тарелку. — Довольно. Я устала. Муж не стал уговаривать. Убрал столик, помог ей подняться и, почти неся на себе, довёл до кровати. Снял с неё остатки одежды и уложил под одеяло. Потом разделся сам, потушил свечи и лёг рядом. Винчесто притянул к себе возлюбленную, обвив руками, стараясь не задеть ушибленные рёбра. Она прижалась спиной к его груди, вложив свои холодные ладони в его тёплые. — Всё хорошо. — Прошептала Ребекка, уже почти провалившись в сон. — Я вернулась к тебе. Винчесто мягко прижался губами к её макушке.***
Демон всегда спал чутко. Он не услышал шагов, но почувствовал, как тепло тела любимой женщины исчезло из-под его руки. Мужчина открыл глаза. Полумрак. Вторая половина кровати пустовала. Донёсся едва уловимый звук — лязг пряжки, скрип половицы у комода. — Бекки? — Голос, хриплый от сна, прозвучал в ночи. Ответа не было. Только приглушённый, торопливый шорох одежды. Потом — мягкий щелчок закрывающейся двери. Адреналин ударил в голову, смывая остатки сна. Винчесто сорвался с постели, нащупывая в темноте штаны, рубаху. Не зажигая свет, он накинул плащ и выскочил в коридор. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Он не думал, куда идти, просто нёсся по спящей крепости, как раненый зверь, идущий по следу крови. Остров ночью был другим — угрюмым, полным теней и шёпотов ветра. Демон метался по знакомым улочкам, взгляд лихорадочно выискивал в темноте знакомый силуэт. Тревога усиливалась, становясь удушающей. Блуждать долго ему не пришлось. На пустынной центральной площади, где днём кипела жизнь, а сейчас лишь луна обливала холодным светом гладкую плитку, он увидел её. Ребекка шла ему навстречу. Спокойным, размеренным шагом, каким уходят с поля после выполненной работы. Плащ был накинут на плечи, волосы развевались на ледяном ветру. — Ребекка! — Его крик, полный счастливого облегчения, разорвал небосвод. Демон бросился к жене, готовый схватить, встряхнуть, обнять, спрятать у себя на груди. Но за пять шагов до неё он замер. Ноги словно вросли в камень. Лунный свет был безжалостен: выхватывал детали, которые в полумраке можно было не заметить. Её руки. Они были тёмными от чего-то густого, липкого, что медленно, с отвратительной неспешностью, капало с кончиков пальцев на брусчатку. Кап. Кап. Кровь. Чужая кровь. Её голубые глаза встретили его напряжённый взгляд. В них не было ни страха, ни сожаления. Только глубокая, бездонная усталость и что-то ещё — что-то ледяное и отстранённое, от чего у мужчины застыла кровь в жилах. — Ты… — Начал он. — Чья это кровь? Ребекка подошла ближе, и теперь он почувствовал запах — резкий, металлический. — Торендо, я выколола ему глаза. — Её голос был плоским, без интонаций. Винчесто показалось, что перед ним стояла не его жена, а чужая незнакомая женщина-солдат с ледяными глазами и окровавленными руками. — Торендо? — Он выдохнул, в его голосе смешалось неверие, ужас и гнев. — Любимая, что ты наделала? Зачем? Винчесто ждал объяснений. Но вместо ответа он увидел, как что-то рушится в глазах небожительницы. Ледяная отстранённость дала трещину, и сквозь неё хлынула бездонная, первобытная паника. Ребекка смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых плескался чистый, неконтролируемый ужас. Губы беззвучно зашевелились, будто она пыталась выговорить что-то и не могла. Ангел рухнула на колени на холодный камень площади, и её тело содрогнулось от первого, тихого рыдания. Кровь с её рук теперь смешивалась со слезами, падающими на брусчатку. — Прости меня… — Голос обрывался от невыносимого напряжения. — Я не смогла. Не смогла его удержать… я… он… моими руками. Последние слова сорвались с её губ с таким надрывом, что ангел вскрикнула — коротко, пронзительно, будто слова были раскалёнными иглами, выжигающими ей плоть. Она схватилась за голову, словно пытаясь вырвать из неё чужой голос, чужую волю. Винчесто забыл про кровь, про собственное замешательство и неполученные ответы. Перед ним была не убийца. Его жена, раздавленная невыносимой виной и чем-то ещё, чего демон не понимал. Он опустился рядом с ней, не брезгуя крови и грязи, и обхватил её тело обеими руками. Крепко, отчаянно, пытаясь своим объятием склеить осколки её разума. Ребекка сопротивлялась, вырывалась, билась головой о его плечо, но он не отпускал. Потом её силы иссякли, и ангел обмякла, безвольно повиснув в его объятиях, вся сотрясаясь от пронзительных душераздирающих рыданий. — Тише, любимая, тише, я здесь, всё хорошо. — Он шептал бессвязные утешения, сам не веря своим словам, гладя её по волосам, по спине, чувствуя, как женское тело бьёт крупная дрожь. — Прости… — Шёпот небожительницы был горячим, как тлеющие угли. — Я подвела тебя. Прости… я не смогла… не смогла его сдержать… Последние слова прозвучали с ужасающей покорностью. Винчесто чувствовал: было что-то, что сломало её волю, заставило руки двигаться против её желания. Он прижимал возлюбленную к себе, смотря в чёрное ночное небо над обителью Ордена. На его рубахе проступали пятна крови, смешиваясь с солью её слёз.***
Шаги, быстрые и тяжёлые, раздались с нескольких сторон. Факелы выхватили из мрака две фигуры, слившиеся в объятии. Во главе отряда стражников шёл Эрагон. Глава Ордена был воплощением невозмутимой, вневременной силы. Его облик нестареющего небожителя казался сейчас маской, за которой не было видно ни мыслей, ни чувств. — Ребекка, — голос Эрагона был лишён тембра, как удар клинка о камень. — Ты обвиняешься в предательстве. Сдайся под стражу для дознания. Ребекка не ответила, молча поднялась с земли и направилась к стражникам. — Нет! — Рёв Винчесто сотряс площадь. Рубиновые глаза пылали такой ненавистью, что стражники инстинктивно замедлили шаг. — Ты видишь её состояние! Ей нужен лекарь, а не темница! — Мы во всём разберёмся. — Холодно парировал Эрагон. — Стражники. Четверо воинов в тяжёлых доспехах двинулись вперёд. Винчесто за долю секунды оказался перед Эрагоном. Его сильные руки впились в безупречно сидящий китель серафима, сминая дорогую ткань. — Ты не смеешь её трогать! — Демон говорил сквозь стиснутые зубы. — Я не позволю! Я испепелю каждого, кто протянет к ней руки! Эрагон даже не дрогнул. Серафим лишь медленно опустил свой взгляд на сжимающие его одежду руки, а затем вновь поднял глаза на Винчесто. В его взгляде не было раздражения. Лишь суровая, леденящая душу рассудительность. — Винчесто. Твой гнев понятен, но слеп, как обычно бывает у демонов. Торендо был под нашей защитой, он мог ещё многое поведать о наших врагах. То, что вытворила твоя жена — удар по Ордену. Завтра я проведу допрос, ситуация хоть немного прояснится. А ты иди и остынь. Не заставляй меня усмирять тебя. Потом Эрагон сделал едва заметный жест — и невидимая сила, мягкая, но неодолимая, разомкнула хватку Винчесто. Демон отшатнулся, будто получил лёгкий толчок в грудь. Серафим, не удостоив его больше взглядом, кивнул стражникам. Те, уже без страха, шагнули к Ребекке. Она не сопротивлялась, позволила им взять себя под руки, её пустой взгляд скользнул к Винчесто. Винчесто стоял как парализованный и смотрел, как они уводят его жену, сгорбленную и маленькую в кольце железа. Мышцы инстинктивно напряглись для прыжка, ярость кричала в нём, требуя действий, но наиболее здравомыслящая часть сознания, та самая, что в своё время позволила добиться авторитета и дослужиться до адмирона, диктовала иное. Понимание своего бессилия в данный момент вышибало воздух из лёгких и подкашивало ноги. Вся его сила, вся ярость и любовь оказались беспомощны перед бескомпромиссной машиной закона.***
В хоромах сатаны и его королевы пахло кофе и выпечкой. Виктория лакомилась булочкой с клубничной начинкой. Люцифер рукой выжимал апельсин в стакан. Винчесто появился на пороге, бледный, осунувшийся, словно за одну ночь постарел на несколько десятков лет. — Что-то случилось? — Виктория встала так резко, что опрокинула чашку. Тёмный кофе растёкся по скатерти, как дурное предзнаменование. Винчесто коротко, сжато, выложил случившееся. Ночь, кровь, смутное признание, арест. Слова падали, как камни, в тишину комнаты. Люцифер отложил измученный фрукт, вытер пальцы о салфетку. — Темница Ордена, — Произнёс он задумчиво. — Не самое гостеприимное место. Если в моих силах повлиять на процедуры… я сделаю всё, что мне позволит моё положение. — С готовностью отозвался владыка демонов. Винчесто с благодарностью и некоторой гордостью посмотрел на бывшего воспитанника, ныне сильного молодого сатану. — Винчесто, пошли! — Бросила Вики. Они почти бежали по коридорам. Воздух в темнице сильно отличался от того, что был снаружи — тяжёлый, затхлый, пахнущий сыростью и ржавчиной. Комната для допросов была лишена всяких намёков на милосердие. В центре, прикованная к металлическому стулу, сидела Ребекка. Она казалась ещё меньше, потеряннее. Перед ней, невозмутимый, как статуя бога, стоял Эрагон. На столе рядом лежали инструменты, не оставлявшие сомнений в их назначении. — Вы уже начали?! — Вырвалось у Виктории. Голос демонессы дрогнул от ярости и ужаса. — Почему не дождались нас? Винчесто молчал, но взгляд, горящий рубиновым огнём, был красноречивее любых криков. Он смотрел на жену, ища в её опущенных в пол глазах хоть искру прежней себя. Эрагон медленно повернулся. Его крылья чуть вздрогнули, сметая пылинки с каменного пола. — Ожидание было бы потерей времени. Тем более, — Безэмоциональный взгляд скользнул по Виктории, затем по Винчесто. — Ваше участие не требовалось. Она ничего не сказала. — Ты пытал её? — Прошипел Винчесто, делая шаг вперёд. — Нет пока. Не думаю, что в этом есть смысл. Я пытался прочесть воспоминания, но наткнулся на непроходимую стену. Я не смог проникнуть в её сознание. Оно заблокировано. Если вы не доверяете моим словам, — Он отступил в сторону, жестом приглашая их к стулу. — Попробуйте сами. Не раздумывая, Винчесто присел на корточки перед супругой. Он взял её лицо в ладони, заставив поднять голову. — Ребекка, прошу, позволь мне… Позволь мне помочь. — Он шептал, глядя в её мутные голубые глаза. — Любимая, дай мне увидеть. Дай спасти тебя. Небожительница медленно кивнула. Согласие вышло пассивным, безразличным. Винчесто сосредоточился, направляя волю, пытаясь осторожно коснуться её разума, нащупать привычную тёплую связь… И наткнулся на абсолютную, непроницаемую тьму. Не на сопротивление, а на пустоту. Будто за её глазами не было ни мысли, ни памяти, лишь глухая, беззвёздная ночь. Демон напрягся сильнее, проталкиваясь, но всё было тщетно. Только холод и тишина. — Тоже не выходит? — Констатировал Эрагон. Его голос звучал почти удовлетворённо. — Кто-то или что-то вторглось в её сознание. Отсюда эта стена, за которую не заглянуть. И тогда Ребекка дёрнулась. Резко, с нечеловеческой силой. Она вырвалась из ладоней мужа и оттолкнула его так, что он едва удержал равновесие. Когда она подняла голову, её глаза были полностью чёрными. Ни белка, ни радужки — только пугающая, пожирающая чернота. Из горла донёсся чужой, грубый голос, лишённый всех оттенков её личности. — Довольно. Ничего больше не скажу. Наказание за моё предательство — смерть. Так что пусть палачи не медлят. Она произнесла это с ледяным, почти скучающим спокойствием, и снова обмякла в оковах, её голова упала на грудь. Чернота отступила из глаз, оставив лишь пустое, истощённое выражение. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Винчесто и сдавленными всхлипами Виктории. Эрагон пару мгновений смотрел на свою преемницу и коллегу, а потом перевёл взгляд на демона. — Нам нужно поговорить.***
Скрип тяжёлой двери за спиной отделил мужчин от ужаса, царившего в камере. Коридор был узким, сырым, освещённым лишь редкими факелами, бросавшими колеблющиеся тени на грубый камень. Эрагон шёл впереди, его золотые крылья чуть ли не задевали стены. Винчесто следовал за ним. Молчание между ними было густым, враждебным, наполненным невысказанных мыслей. Эрагон, обычно столь решительный, казалось, подбирал слова. Наконец он остановился, не поворачиваясь, и голос серафима прозвучал отрывисто и безжалостно: — Ты же сам всё понимаешь, Винчесто? Винчесто замер. В его груди что-то сжалось в тугой, болезненный узел. — Что я, по-твоему, должен был понять за пять минут общения с женой? Эрагон медленно обернулся. Его лицо казалось высеченным из мрамора, но в глубине бесстрастных глаз что-то дрогнуло. — Да то, что там, за этой стеной, уже нет твоей жены. Это не она. Не Ребекка. Неужели ты сам этого не видишь? — Нет! — Оборвал Винчесто, но в голосе уже не было прежней уверенности, только отчаянное отрицание. — Это какой-то бред. Как такое вообще возможно? — Это я и хотел у тебя узнать. — Тихо сказал Эрагон, делая шаг навстречу. — Ходят слухи… На самых нижних уровнях Ада, обитают особые сущности… Бесплотные фантомы. Демоны, что могут вселяться в чужие тела, подчинять волю, управлять сознанием жертвы, как марионеткой. Стирать личность, оставляя лишь оболочку. — Нет… — Прошептал Винчесто, отступая, будто от физического удара. — Я не верю. Этого не могло произойти. Невозможно… — У тебя есть другое объяснение? — Эрагон не отступал. Его взгляд был неумолим. — Вижу, что нет. Слушай, если бы Ребекка по собственной воле выколола глаза Торендо, её приговор был бы однозначен — смерть. Но мы имеем дело не с её волей. Мы имеем дело с сущностью, что ею управляет. И это… меняет всё и одновременно — ничего не меняет. Пути назад нет, Винчесто. Мне жаль. Искренне жаль. Но твоя жена обречена. Последнее слово в речи серафима стало для демона спусковым крючком. Всё, что копилось в Винчесто за эти кошмарные часы — страх, беспомощность, ярость, — вырвалось наружу единым порывом. С рыком, в котором не осталось ничего человеческого, он бросился на Эрагона. Руки впились в безупречный китель серафима, прижав его к холодной стене с такой силой, что с потолка посыпалась каменная пыль. — ЗАМОЛЧИ! — Проревел Винчесто, его лицо исказила гримаса чистой ненависти, рубиновые глаза пылали в сантиметрах от бесстрастного взора Эрагона. — Ты лжёшь! Ты хочешь её смерти! Эрагон не сопротивлялся. Он позволил Винчесто трясти себя, золотые перья лишь слегка взъерошились за спиной. В глазах высшего ангела не было ни страха, ни гнева. Была лишь бесконечная, усталая печаль и… понимание. — Пойми же… — Произнёс он, голос звучал по-странному человечно. — Мне нелегко выносить такое решение. Ребекка — моя ученица. Соратница. Подруга. Мы большой путь прошли вместе. И мне… — Голос Эрагона дрогнул, впервые за многие столетия выдавая истинную эмоцию. — …Мне горько осознавать, что её путь кончится так. В оковах, на плахе по приговору друга. Но у меня нет выбора, Винчесто. Орден стоит на законе. И даже для моих близких не может существовать исключений. Ярость демона вдруг иссякла. Руки, сжимавшие китель Эрагона, разжались. Винчесто отступил, спина его ударилась о противоположную стену коридора. Он стоял, сгорбившись, глядя в пустоту, а в ушах звенело, точно проклятье одно слово: обречена, обречена, обречена… Эрагон поправил смятый воротник, лицо бессмертного снова стало непроницаемой маской. Но в воздухе между ними повисло нечто новое — не вражда, а общая, невыносимая тяжесть потери, которую они оба должны были принять. В это же время… Тяжёлая дверь закрылась, оставив Викторию наедине с матерью в гнетущей тишине камеры. — Мама, посмотри на меня. — Тихо позвала Виктория, опускаясь на колени. — Мамочка, это я. Ты узнаёшь меня? Демонесса пыталась поймать её взгляд, но голубые глаза Ребекки были устремлены в пустоту, будто смотрели сквозь дочь, в какую-то невидимую точку на стене. В них не было ни осознания, ни страха, ни даже привычной для серафима строгости. Стеклянные глаза куклы — красивой и пустой. — Пожалуйста, — Виктория взяла её холодные, безвольно лежащие на коленях руки, сжала их, пытаясь передать своё тепло. — Скажи хоть что-нибудь. Никакой реакции. Отчаяние, острое и горькое, подступило к горлу Виктории. Она прикоснулась к лицу матери, погладила щёку, поправила прядь волос — те же нежные жесты, которые сама Ребекка делала, когда дочка была малюткой. В ответ — тишина и мёртвая неподвижность. Виктория отшатнулась, словно обожжённая этим равнодушием, закрыла лицо руками. Она сжалась в комок на каменном полу, зарыдав от бессилия. — Почему? — Эмоционально вырвалось у демонессы. Непонимание и страх за мать душили её. И тогда, сквозь пелену слёз, она увидела: сначала — едва уловимую дрожь ресниц. Потом — почти мучительное моргание. Когда Ребекка снова открыла глаза, их природная голубизна наполнилась влагой, живым блеском, и по её бледным щекам, ровно в унисон с дочерью, покатились слёзы. Настоящие, тяжёлые, злые. Виктория замерла, не веря своим глазам. — Мамочка? — Всхлипнула она, подползая ближе. — Ты… ты здесь? Что с тобой происходит? Ребекка медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, подняла связанные руки. Её пальцы, ещё чуть дрожащие, коснулись щеки дочери, стёрли слезу. Сама она плакала молча, с каким-то глубоким, неизбывным горем, но в её прикосновении чувствовалась знакомая, материнская нежность. — Вики, моя драгоценная девочка. — Голос Ребекки был хриплым, едва слышным, будто ей что-то мешало говорить. Серафим сделала паузу, собираясь с силами, взгляд стал сосредоточенным, решительным, несмотря на выступившие слёзы. Потом она сделала глубокий вдох, собрав остатки воли, и продолжила: — В нашей спальне… в верхнем ящике гардероба есть небольшая шкатулка. Там я храню украшения, подаренные Винчесто. — Шкатулка? Мама, зачем тебе? — Виктория смотрела на неё, не понимая. — Принеси её мне! — Перебила Ребекка, и в её глазах на миг вспыхнула прежняя твёрдость, та, что вела в бой целые отряды. — Если смерти мне не избежать… — Она с трудом выговорила это. — Я хочу уйти, надев что-нибудь из его подарков. Пусть последнее, что я почувствую… будет его любовь. — Не говори так! — Взмолилась демонесса. — Ты не умрёшь! Мы этого не допустим! Ни я, ни Винчесто, ни твой дорогой зять. — Виктория! — Ребекка произнесла её имя с нежностью и какой-то пророческой скорбью. — Сделай, прошу. Это моя просьба. Последняя. Во взгляде небожительницы зияла мольба, но не слабость. Виктория почувствовала, что мать что-то недоговаривает. Она достаточно хорошо знала родственницу: та не стала бы тратить редкие проблески ясности на каприз. Значит, в просьбе был смысл. Демонесса кивнула, снова чувствуя, как наворачиваются слёзы. — Хорошо, мама. Я принесу. Мы вызволим тебя отсюда, обещаю. — Пробормотала она. Демонесса поднялась, ещё раз взглянув на мать. Ребекка смотрела на неё с такой безграничной безусловной любовью, что на мгновение сделалось страшно. А потом взгляд серафима снова начал тускнеть, словно внутренний свет угасал, и на лицо медленно наползала прежняя, пугающая отстранённость.***
Остаток дня для Винчесто превратился в один сплошной, лихорадочный поиск. Надежда, что всё ещё теплилась в любящем сердце, гнала его по острову. Демон не шёл — нёсся, срываясь на бег, взмывая в небо короткими, яростными взмахами крыльев, чтобы преодолевать расстояния быстрее. Ветер свистел в ушах, но не мог заглушить навязчивую мысль, застрявшую в черепной коробке: Она обречена. Обречена. Обречена. Винчесто ломился в двери мудрейших бессмертных, седовласых архивариусов, чья память хранила летописи тысячелетий. В пыльных кабинетах, заваленных свитками, он, задыхаясь, выкладывал симптомы «пациентки». Старейшины качали головами, их глаза, потускневшие от прожитых веков, смотрели на него с сочувствием. — Вселенец… — Бормотал один, с дрожащими от возраста руками перебирая страницы фолианта. — Древний, бесплотный паразит. Он не просто управляет телом, а вплетается в саму ткань души, Винчесто. Как корень ядовитого плюща в стену. Вырвешь — останется дыра, руина. Винчесто продолжил путь и пришёл в башню чудаковатой затворницы, что жила на окраине острова. Многие бессмертные её сторонились и даже побаивались, прочие почитали за неординарный склад ума и способность увидеть больше остальных. Одни говорили — она может предсказать будущее, другие насмехались над этими заявлениями, клеймя обычной шарлатанкой. — Условие. — Шипела женщина, водя руками в дыму благовоний. — У каждого такого паразита есть условие. Цель. Он вселился не просто так. Пока условие не исполнится… паскуда не отцепится. Съест несчастную изнутри и не подавится. Оставит лишь шелуху. Надежды нет. Эти слова звучали как рефрен из уст каждого. Их произносили с безэмоциональной академичностью, с горьким сочувствием, с суеверным страхом. Но суть оставалась неизменной. Уже вечером Винчесто забрёл в обсерваторию звездочёта, но и там не нашёл утешения. — Представь сознание как витраж. — Сипло объяснял бессмертный. — Яркий, сложный, уникальный. Вселенец — это молоток. Он не встраивается. Он ломает. Даже если тебе чудесным образом удастся выдрать его оттуда… что останется? Осколки. Обрывки воспоминаний, инстинкты, боль. Душа будет порвана. Она никогда не соберётся обратно в ту же картину. Это не болезнь, которую можно вылечить. Это… попытка переписать книгу, при условии что исходный текст утерян навсегда. Винчесто слушал, и с каждым последующим вердиктом просветлённых умов внутри него умирала зыбкая надежда. Он облетел и оббегал весь Остров. И каждый учёный и мудрец своими словами подвёл общий не обнадёживающий итог. Даже если найти способ изгнать инородную сущность — вернётся не Ребекка, а её тень, изувеченная душа. Демон стоял на краю обрыва, ветер нещадно бил в лицо, трепал волосы и одежду, но он этого будто вовсе не замечал. Телом мужчины овладевала усталость, крылья немели, ноги подкашивались. Он получил ответы и теперь понимал не только, что происходит с возлюбленной, но и всю чудовищную глубину развернувшейся трагедии.***
Винчесто шёл к темнице размеренными тяжёлыми шагами человека, несущего неподъёмный груз вины. Суматошная ярость выгорела дотла, оставив после себя грызущую пустоту. Демон сам не знал, на что надеется. Может, его измученный разум наконец сломался и теперь исступленно цеплялся, прятался за фантазию, что за этой дверью он найдёт свою единственную, яркую, саркастичную, любящую и горячо любимую Ребекку. Может, он просто пришёл попрощаться с тем, что от неё осталось. Стража, получившая, видимо, указания от Эрагона, молча пропустила его внутрь. И первое, что бросилось в глаза — изменившееся пространство. Кто-то позаботился. В узкой, но чистой камере стояла простая деревянная кровать с одеялом, небольшой столик и стул. Не роскошь, но признаки… человечности. Проявленного милосердия к той, что столько лет верой и правдой служила Ордену и истине. Ребекка сидела на краю кровати, спокойная, с прямой спиной. На ней была надета опрятная серая туника. Волосы были аккуратно убраны. И в ушах… сверкали серьги. Крупные, огранённые в виде капель, рубины. Его подарок на первую годовщину. Златокрылая тогда сказала, что они слишком роскошны, что ей некуда их носить. Но вопреки собственным словам, часто надевала, уж очень они ей нравились. Винчесто замер на пороге. — Ребекка… Она медленно подняла на него глаза. Голубые, кристально чистые. Без чёрных разводов. — Винчесто. Ты пришёл, любимый. — Как ты? Тебе… удобно? — Он сглотнул, ненавидя себя за эти банальные, неуместные слова. — Мне предоставили достойные условия. — Ответила Ребекка. — Люцифер похлопотал для тёщи и Эрагон проявил снисхождение. Теперь вот в ожидании. В ожидании казни. — эти слова повисли в воздухе невысказанными. Винчесто приблизился осторожно, как к раненой птице, и опустился перед ней на колени, взял её холодные руки в свои. — Бекки, — Голос его охрип от усталости и боли. — Я пытался. Говорил с мудрейшими бессмертными. Все твердят одно: надежды нет. Но я не верю. Не приму этого. Я буду тянуть время, сколько смогу. Отсрочу казнь. Буду спорить с Эрагоном, спущусь в Ад, может, там найдётся целитель или учёный, который сможет помочь. Я что-нибудь придумаю, любимая. Я тебя не оставлю. Винчесто говорил сбивчиво, горячо, сжимая её пальцы почти до боли. Сейчас с ним была она. Настоящая. Женщина, чьё дыхание согревало их спальню, чей сарказм заставлял его улыбаться, а иногда — краснеть, чьи глаза горели жизнью даже в самые мрачные часы. Между ними в это мгновение не было ни какой стены. — Глупый, — Прошептала Ребекка, и в её голосе звучала трогательно-красивая нежность, что у мужчины перехватило дыхание. — Мой безумный, упрямый, любящий глупец. Ангел высвободила руки и обняла его. Крепко, прижавшись щекой к колючей щеке. Её пальцы запутались в густых графитовых волосах, гладили затылок, плечи. Ребекка целовала его лицо — лоб, скулы, веки, губы. Солёные от слёз, горячие поцелуи, полные такой мучительной, незыблемой любви. — Не смей себя винить. — Шептала она между поцелуями. — Слышишь? Ни в чём. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Ты сделал меня счастливой. Дал мне больше, чем я заслуживала. Не смей винить себя. Никогда. — Ребекка… — Демон задыхался, не понимая этого внезапного порыва, этой лавины чувств. — Что происходит? Ты… Серафим вдруг отстранилась, схватив его лицо в ладони. Её глаза, кристально чистые, голубые, как апрельское небо, смотрели на него с мольбой. — Уходи. — Выдохнула она. — Пожалуйста, родной мой. Уходи сейчас же. Я не хочу, чтобы ты… уходи, прошу. — Что? Нет, я не… — Уходи! — В голосе небожительницы зазвенела паника, она оттолкнула мужа от себя слабыми, дрожащими руками. — Быстрее! Пожалуйста, любимый, умоляю тебя, уйди! Я не хочу, чтобы ты это видел! Винчесто замер, разрываемый между желанием подчиниться её мольбе и практически животным инстинктом, кричащим, что здесь творится что-то страшное. Он искал в глазах возлюбленной признаки возвращения тьмы, чужой воли — но нет. Это была его жена. Сама Ребекка гнала его прочь. — Я не оставлю тебя. — Твёрдо сказал Винчесто, не двигаясь с места. И тогда ангел всхлипнула. Коротко, сдавленно. И вдруг её тело выгнулось, дыхание перехватило. Она схватилась за горло, силясь вдохнуть, но воздух со свистом вырывался обратно, не находя пути в лёгкие. — Ребекка! — Заорал демон, подхватывая её падающее тело, укладывая к себе на колени. — СТРАЖА! ЛЕКАРЯ! НЕМЕДЛЕННО! Её молодое, не тронутое временем лицо бледнело с каждой секундой, губы приобретали синеватый оттенок. Но небожительница смотрела на мужа — спокойно, с любовью, почти умиротворённо. Её пальцы слабо сжали его ладонь. — Не надо… лекаря. — Выдохнула она, с трудом выталкивая слова. — Я просто… умираю. Всё уже кончено. Винчесто лихорадочно ощупывал её тело, ища рану, источник боли — и вдруг его взгляд машинально упал на столик. На полу, за ножкой стола лежал пустой стеклянный флакон. Маленький, прозрачный, с остатком тёмного осадка на донышке. Яд. — Нет… — Прошептал Винчесто, прижимая её к себе. — Нет-нет-нет. Что же ты наделала, любимая? — Голос сорвался на крик, переходящий в рыдание. — Бекки, душа моя, что ты натворила?! Ребекка с трудом подняла руку, коснулась его мокрой щеки, вытерла слезу. Её улыбка была такой слабой, такой хрупкой — и такой счастливой. Подкрадывающаяся смерть обещала ангелу свободу. — Я не дала ему довершить начатое. — Голос Ребекки становился тише, воздух с хрипом покидал лёгкие. — Он хотел… чтобы я убила Вики, тебя, всех, до кого смогла бы дотянуться. Я не знала, сколько ещё продержусь. Не могла рисковать. Это был единственный… способ. Освободиться. — НЕТ! — Винчесто тряс её, гладил, целовал волосы, лоб. — Ты не можешь! Ты сказала, что вернёшься ко мне! Ты обещала, Бекки! — Прости… — Выдохнула она. Тонкая, алая струйка крови потекла из уголка рта, вниз по губе и шее, окрашивая пальцы мужчины. — Прости меня, родной. Я так тебя люблю. Так сильно… Ты был моим причалом. Моим домом. Моей неизменной любовью. Прости, что пришлось оставить тебя. Серафим не отрывала от него взгляда. В голубых глазах, таких ясных ещё теплился свет. — Будь счастлив, Винчесто. — Прошептала она на последнем издыхании. — Выживи и живи долго. Любимый… Её рука, лежавшая на его щеке, безвольно упала. Глаза закрылись. А затем из груди небожительницы вырвалось нечто. Расплывчатая фигура, похожая на тень. Несколько коротких секунд силуэт висел над телом покойницы, а потом рассеялся в воздухе. Тишина в камере сделалась абсолютной, всепоглощающей. Только тяжёлое, прерывистое дыхание Винчесто нарушало её. Он сидел, прижимая к себе остывающее тело жены, баюкая её, словно ребёнка. Смотрел на спокойное, прекрасное лицо. — Любимая… — Прошептал он в пустоту. Но Ребекка уже не услышала. Тишину разорвал топот сапог по коридору. Дверь распахнулась, впуская свет факелов и людей. Ривелиус вбежал первым. За ним, почти не дыша, вошёл Эрагон. И последней, задыхаясь от бега, влетела Виктория. — Мама! — Крик вырвался из горла демонессы, когда она увидела безжизненное тело на коленях у Винчесто. Винчесто поднял голову, лицо его было мокрым от слёз, а взгляд — пустым, отсутствующим. Он бережно, с невероятной осторожностью, поднял Ребекку на руки, перенёс на узкую кровать, уложил голову на подушку, поправил волосы, разгладил складки туники. — Виктория, — Глухо произнёс демон, отступая на шаг. — Простись. Девушка рухнула на колени у кровати. Её пальцы обхватили холодную руку матери, поднесли к губам. По щекам демонессы катились крупные слёзы. — Мамочка… — выдохнула она. — Зачем? Почему ты не подождала меня? Ривелиус склонился над телом, проверил пульс, дыхание, зрачки. Выпрямился, покачал головой. — Яд. Мгновенный паралич дыхательного центра. Она не мучилась сильно. — Добавил лекарь тихо, будто это могло утешить кого-то из присутствующих. Эрагон стоял неподвижно. Его беспредельно совершенное лицо, не знавшее морщин, вдруг показалось осунувшимся, постаревшим на тысячу лет. Он смотрел на свою ученицу, подругу, соратницу, и молчал. Что можно сказать в такой миг? Винчесто, шатаясь, будто был пьян или ранен, подошёл к столику. Земля уходила из-под ног. Он наклонился, поднял с пола пустой стеклянный флакончик. Крутанул в пальцах. Взгляд демона упал на шкатулку на столе. Крышка была приоткрыта. Он толкнул её дрожащей рукой. Внутри, поверх колец и ожерелий, лежал сложенный лист бумаги. Винчесто взял его, развернул. И мир сжался до размера этих строк. Почерк был неровным, пляшущим. Слова налезали друг на друга, многие были яростно, в несколько слоёв, зачёркнуты, будто Ребекка писала в полубреду, сквозь боль, сражаясь за каждую букву. «Простите меня, мои любимые. Я знаю, что участь моя предрешена и спасения нет. И если во мне ещё есть воля и былое упорство, я сама разорву порочный круг. Никому не позволю управлять мной. Я никогда не была ничьей марионеткой и не буду впредь. Простите меня, дорогие, что покидаю вас. Если бы Шепфа был жив, я бы сказала, что ему известно: меньше всего я хочу разлучаться с вами. Я люблю вас. Очень люблю. Но судьба не оставила мне иного выбора. Я не хотела умирать на ваших глазах. Я не желала делать из своей смерти — публичное представление, а из старого друга — палача. Запомните меня бодрой, смелой, упрямой и волевой. Запомните меня любящей, нежной, тёплой — какой за всю мою жизнь меня знали лишь немногие. Я запрещаю вам держать по мне долгий траур. Ещё раз простите меня и прощайте, Ребекка» Строчки плыли перед глазами. Винчесто сжимал бумагу так, что она начала рваться. Он не замечал, что плачет — слёзы капали прямо на слова, размывая чернила, и ему казалось, что это её слёзы. Влага, что стояла в глазах жены, когда она просила его уйти. Винчесто перевернул лист, надеясь найти ещё что-то, ещё хоть слово, выведенное рукой любимой женщины, и вдруг его взгляд зацепился за дно шкатулки. Бархатная обивка топорщилась в углу, будто под ней что-то лежало. Он провёл пальцем, нащупал край. Тонкая деревянная панель, почти незаметная. Потайное отделение. Демон надавил — крышечка со щелчком отскочила. В маленьком, тесном тайнике, аккуратно уложенный на выцветшем бархате, лежал ещё один флакон. Точно такой же, как тот, что он держал в руке. Убийственная жидкость плескалась внутри, поблёскивая в свете факелов. Запасной. Ребекка предусмотрела всё. Она годами носила смерть в шкатулке с украшениями, среди подарков любимого, и ждала рокового часа. В глубине души, конечно, надеялась, что он никогда не наступит. — Винчесто? — Тихий, надломленный голос Вики донёсся, словно сквозь толщу воды. — Что это? Он не ответил. Лишь аккуратно положил флакон обратно в тайник. Закрыл шкатулку. Эрагон шагнул вперёд, открыл рот, собираясь что-то сказать — возможно, выразить соболезнования. Но столкнувшись со взглядом вдовца, серафим замолчал, не закончив фразы. Таким взглядом на него не смотрел никто и никогда. — Убирайся. — Тихо, почти спокойно произнёс Винчесто. — Оставьте нас, придёте позже. Сейчас — только семья. Ривелиус, пятясь, исчез за дверью. Эрагон медлил мгновение, словно хотел возразить, но в итоге подчинился воле демона и вышел. Они остались вдвоём. Муж и дочь покойной. И тишина, в которой можно было расслышать, как бьются два разбитых сердца. Винчесто, не говоря ни слова, протянул падчерице прощальную записку. Виктория взяла её дрожащими руками. Поднесла близко к лицу, читала долго, шевеля губами. Когда дошла до конца, из её горла вырвался короткий, сдавленный всхлип. — Она запрещает нам траур. — Прошептала демонесса, комкая край бумаги. — Ребекка хотела, чтобы мы жили. — Винчесто прикладывал колоссальные усилия, чтобы голос не дрожал так уж явно. Ради дочери, которая только что потеряла мать. Виктория подняла на него заплаканные глаза. — Ты знал? Знал, что она планирует? — Нет. — Он покачал головой. — Но я должен был догадаться, предвидеть такой исход. — Мужчина замолчал, сглатывая ком в горле. — Она прощалась. А я не понял. Возможно, если бы раньше позвал лекаря, всё бы… — Ты не виноват. — Виктория шагнула к отчиму и взяла его за руку. Хватка была крепкой, материнской. — Ты слышишь? Это был её выбор. Не твой. Винчесто посмотрел на неё — на эту девочку, которую когда-то принял как родную, которая стала ему дочерью задолго до того, как он обрёл право называть Ребекку женой. В её глазах стояла боль, такая же огромная, как его собственная. Но в них не было обвинения. Только любовь. И желание разделить эту ношу. — Твоя мама… — Начал он и осёкся. Сделал вдох. — Твоя мать была самым храбрым человеком, которого я знал. Она никогда не сдавалась. Даже сейчас — она не сдалась. Она победила. По-своему. Виктория кивнула, сжимая его пальцы. — Я знаю. Я всегда это знала. Они стояли так, держась за руки, глядя на мирное и просветлённое лицо Ребекки. Два человека, которых серафим оставила переживать боль утраты. Дверь снова скрипнула. В проёме возник Люцифер. В его глазах плескалась тревога и боль за ту, что сегодня осиротела. — Вики, — Позвал он негромко, боясь вторгаться. Демонесса обернулась, и в следующее мгновение сорвалась с места, бросилась ему на шею, вцепилась в одежду, зарылась лицом в его грудь. И только там, в надёжных руках мужа, позволила себе разрыдаться — громко, некрасиво, по-настоящему. — Тише, любовь моя. — Шептал Люцифер, гладя жену по спине. — Я здесь. Я с тобой. Мы справимся. Вместе. Сатана поднял взгляд на Винчесто, безмолвно выражая поддержку. — Я позабочусь о похоронах и прочем. — Сказал Люцифер. — Ты можешь… остаться здесь, наставник. Сколько нужно. Винчесто кивнул. Слова застряли в горле. Люцифер медленно, бережно развернул Викторию к выходу. Она обернулась в дверях, посмотрела на отчима. — Ты уверен, что хочешь остаться один? С мамой… Может, лучше позвать Мамона, его поддержка… — Не нужно, солнышко. — Ответил Винчесто. Голос звучал удивительно ровно. — Завтра увидимся на похоронах. Иди. Тебе нужно отдохнуть. Демонесса кивнула и вышла вместе с мужем. Винчесто стоял посреди камеры, глядя на дверь, за которой скрылась дочь. Держался. Ждал, пока звук шагов окончательно растает в тишине каменных стен. Считал удары собственного сердца. Раз. Два. Три. А потом раздался нечеловеческий крик. Вопль раненого зверя, у которого вырвали сердце и оставили умирать. Он вцепился пальцами в край изголовья, сжал его так, что дерево жалобно заскрипело. Тело сотрясали беззвучные спазмы. — Зачем? — Выдохнул он в пустоту. — Зачем ты ушла? Мы бы что-нибудь придумали. Я бы что-нибудь придумал. Ты не верила в меня? Или верила, но решила, что так легче? Для кого легче? Для меня? Дура. Какая же ты дура, Ребекка. Демон уронил голову на её холодную ладонь, прижался щекой к застывшим пальцам, всё ещё хранящим остатки тепла. — Я не смогу без тебя. Ты слышишь? Не смогу. Ты была моим солнцем. Моим смыслом. Самой жизнью. Слёзы текли по мужественному лицу вдовца, капали на её руку, на простынь. Он не вытирал их. Не мог. Всё, что Винчесто сдерживал перед падчерицей, перед Эрагоном, перед всем миром — выплеснулось наружу. — Как мне теперь жить? — Спросил демон у тишины. — Как мне просыпаться по утрам, зная, что тебя нет на свете? Как мне возвращаться в пустой дом, где всё пахнет тобой? Как мне смотреть на нашу постель, на твои платья в шкафу, на небо, на всё, что ты любила и что теперь напоминает мне только о том, что я тебя не спас? Винчесто замолчал. В камере было тихо. Только его сбивчивое дыхание и мерный стук дождя, начавшегося за стенами. — Ты просила не винить себя… Но как мне не винить, если я не смог защитить самое дорогое? Ты говорила, что я — лучшее в твоей жизни. А ты была лучшим в моей. И я тебя потерял. Потому что оказался слишком слаб, чтобы вовремя понять. Чтобы удержать. Чтобы найти способ. Вырвать тебя из рук смерти. Он протянул руку, осторожно, почти благоговейно коснулся её щеки. Кожа уже остыла. — Прости меня, любимая. За всё. За то, что не ушёл, когда ты просила. За то, что не умер вместо тебя. За то, что остаюсь жить, когда тебя больше нет. Винчесто наклонился и поцеловал жену в лоб. Губы обожгло холодом. — Ты запретила траур, да? Ты всегда была самой упрямой женщиной, которую я встречал. Мужчина помолчал. Дождь за стеной усилился, барабанил по крышам, заглушая слова. — Но сегодня, — Выдохнул демон. — Сегодня позволь мне побыть с тобой. Позволь попрощаться так, как умею. Он лёг рядом с ней на узкую койку, обнял, прижал к себе. В последний раз. Закрыл глаза. Дождь плакал за двоих.***
Винчесто плохо помнил похороны. Они остались в его памяти не цельной картиной, а разрозненными осколками — как разбитое зеркало, в котором отражаются лишь отдельные фрагменты реальности. Ривелиус появился в его спальне ещё на рассвете. Вошёл без стука, взял Винчесто за подбородок, заглянул в глаза — и молча влил в него что-то терпкое, горькое, обжигающее горло. — Вы не выдержите церемонии. — Сказал Ривелиус, убирая пузырёк в сумку. — Это сильное успокоительное даст вам силы пережить сегодняшний день. Винчесто не спорил. Ему было всё равно. С того момента время потекло странно — тягуче, вязко, как мёд. Демон помнил, как ему помогали одеться. Кажется, это делала Элиза — её тонкие длинные пальцы застёгивали пуговицы его парадного мундира, поправляли воротник. Дьяволица что-то говорила — быстро, тревожно, — но слова расплывались, не достигая сознания. Винчесто только кивал, глядя куда-то сквозь неё. Потом была дорога к некрополю. Чёрные и голубые ленты, развевающиеся на ветру. Флаги Ордена, приспущенные в знак траура. Много бессмертных — сотни, тысячи? Винчесто не видел их лиц. Только размытые пятна, тени, сгустки скорби. Кто-то крепко сжал его плечо. Мамон. Старый друг, соратник, бравый собутыльник и брат по оружию. Демон богатства сделался вдруг чертовки молчаливым, не говорил ни слова. Просто стоял рядом, чуть позади и справа, и его ладонь, тяжёлая и горячая, не отпускала плечо Винчесто ни на мгновение. Винчесто помнил гроб. Светлое полированное дерево с тонкой золотой инкрустацией — узор из крыльев и мечей, эмблема Ордена. Ребекка ненавидела эту эмблему. Говорила, что она слишком пафосная, слишком вычурная. Но Орден хоронил своих героев с почестями, и у неё не спросили. Гроб опускался в землю медленно, с церемониальной торжественностью. Скрип цепей, приглушённые команды распорядителя. И тишина — такая густая, что можно было резать ножом. Винчесто смотрел, как деревянный ящик уходит в чёрную влажную землю, и не чувствовал ничего. Успокоительное Ривелиуса сделало своё дело — оборвало все нервные окончания. Вдовцу казалось, что он наблюдает за происходящим сквозь толстое, мутное стекло. Где-то там, по ту сторону, собравшиеся плачут, шепчут молитвы, прощаются. А здесь, по эту сторону, только тишина и лёгкое покалывание в кончиках пальцев. — Бросай землю, Винчесто. — Шепнул Мамон. Он послушно разжал пальцы. Горсть липкой, сырой земли упала на крышку гроба. За ним подходили другие. Эрагон, Виктория — она держалась удивительно прямо, только Люцифер, стоящий за её спиной, покровительственно придерживал жену за локоть. Мамон — бросил горсть и тут же вернул ладонь на плечо друга. Элиза суетилась, поправляла траурную вуаль, всхлипывала в платок и всё время косилась на мужа и на Винчесто, словно боялась, что один из них упадёт замертво прямо здесь, у края могилы. — Винчесто, может, присядешь? — Услышал он её встревоженный голос. — Ты очень бледный. Ривелиус сказал, что лекарство может вызвать слабость, тебе нужно… — Со мной всё в порядке, Элиза. Благодарю. — Ответил он. Голос прозвучал ровно, даже твёрдо. Но этот голос ему не принадлежал. Это говорила пустота. Элиза недоверчиво поджала губы, но спорить не стала. Она придвинулась ближе к мужу, и Мамон свободной рукой обнял жену за талию. Церемония тянулась бесконечно. Речи. Прощания. Винчесто смотрел и не видел. Слушал и не слышал. Он поймал себя на том, что механически считает цветы — красные розы, белые лилии, жёлтые хризантемы. Двадцать семь. Тридцать четыре. Сорок один. Зачем он это делает? Он не знал. Когда всё закончилось и собравшиеся начали расходиться, Мамон осторожно, но настойчиво потянул его прочь от могилы. — Пойдём, дружище. Ты сделал всё, что мог. Ей бы не понравилось, что ты стоишь здесь и прирастаешь к земле. Винчесто позволил увести себя. Ноги двигались сами, повинуясь чужой воле. Он слышал, как позади Элиза шепнула мужу: — Он совсем не плакал. Это нормально? Может, позвать Ривелиуса снова? — Оставь, дорогая. — Ответил Мамон. — Каждый справляется как умеет. Сейчас ему ни один лекарь не поможет. Винчесто шёл, глядя перед собой, и думал о том, что Мамон прав. Ей бы не понравилось. Ребекка терпеть не могла пафосные церемонии, длинные речи и фальшивые соболезнования. Она бы сказала: «Зачем все эти хлопоты? Надо было спровадить меня скромнее». И улыбнулась бы — той самой улыбкой, от которой у демона до сих пор сжималось сердце. Он почти услышал в ушах её голос. А потом Винчесто оказался в пустом доме. Мамон и Элиза ушли — настаивали, чтобы он поел, но он отказался, и друзья не стали давить. Дверь закрылась, отсекая последние звуки внешнего мира. Винчесто стоял посреди комнаты и смотрел на кресло у камина. Туман в голове начал рассеиваться. Успокоительное отпускало медленно, неохотно, но неумолимо. И вместе с этим возвращалась боль — острая, живая, невыносимая. Почему-то демон вспомнил похороны матери. Ему было тогда совсем немного лет, но эта картина врезалась в память навсегда: отец, рухнувший на колени перед свежей могилой. Горацио не стеснялся слёз, не прятал лица. Он смотрел в небо и кричал — кричал так, что у Винчесто заледенела кровь в жилах: « — Смерть, зачем ты забрала мою любовь?» Тогда, мальчишкой, Винчесто не понял этого крика. Испугался его. Спрятался за юбкой тётушки, закрыл уши руками, чтобы не слышать этого страшного, разрывающего душу воя. Теперь он понял. Демон опустился в кресло. Провёл ладонью по подлокотнику, на котором так любила сидеть его возлюбленная. Поднёс руку к лицу. И только тогда, без свидетелей и без сдерживающего эффекта от лекарств, Винчесто позволил себе заплакать. Тихо, беззвучно, почти без слёз — одними только судорожными выдохами, разрывающими грудную клетку изнутри. Он остался один. И тишина комнаты, прежде такая уютная, когда супруги кутались в ней вдвоём, теперь давила на уши, наполненная миллионом отголосков: её смехом, шагами, дыханием, её шёпотом. «Если бы это была наша последняя ночь, я бы не жалела ни о чём». — Я жалею, Бекки. Жалею обо всём. О каждом дне, прожитом без тебя. О каждой минуте, которую мы могли бы провести вместе и не провели. О каждом слове, которое я не успел сказать. Он закрыл глаза. — Я жалею, что не умер с тобой.***
Прошло три недели. Или четыре? Винчесто сбился со счёта. Дни слились в бесконечную череду вылетов, сражений, крови и смрада. Он спал урывками, по два-три часа и почти не ел — Элиза, наведывавшаяся в его опустевший дом с кастрюлями супа, с ужасом обнаруживала, что еда остаётся нетронутой. Но в Ордене царило довольство. Винчесто, всегда надёжный, всегда ответственный, вдруг превратился в машину для убийств. Он вызывался добровольцем на каждую вылазку, на каждое опасное задание. Демон летел в самое пекло, не дожидаясь приказов, не оглядываясь на товарищей. Молодые бойцы смотрели на него с восхищением и трепетом: легендарный адмирон, неуязвимый, бесстрашный. Первым заметил Дино — молодой, горячий, с обострённым чувством справедливости. На вылазке в катакомбах Винчесто замер в ожидании ударов от прихвостня Шепфамалума. Не напал первым, не увернулся. Просто стоял, глядя на занесённую руку врага, как заворожённый. Дино успел в последнюю секунду — оттолкнул, отбил атаку и обезвредил противника. — Винчесто, вы чего? Я едва успел! — Выдохнул ангел, оправив одежду. Винчесто моргнул, будто просыпаясь. — Не заметил. Отличная реакция, Дино! Поставлю тебя в пример остальным. Второй раз случился на острове Флаве. Люцифер собственными глазами видел, как Винчесто шагнул под сгусток чистой энергии, выпущенной последователем тёмного бога. Не попытался отбить, не закрылся. Шёл вперёд, сжимая меч, и смотрел на летящую смерть с выражением почти облегчения. Люцифер перехватил атаку, отбросил врага и убил на месте, а после молча уставился на Винчесто. Тот встретил его взгляд с ледяным спокойствием. — Спасибо. — Коротко бросил он и пошёл дальше, оставляя за собой дымящиеся трупы. Люцифер ничего не сказал. Но в тот же вечер сатана мрачно признался жене: — Винчесто ищет смерти. Виктория побледнела и долго молчала, глядя в стену. — Я догадывалась. — Наконец ответила она. — Я не знаю, как ему помочь. Но апофеозом стала Операция по зачистке гнезда тварей, подчинявшихся Шепфамалуму. Винчесто оторвался от основной группы, зашёл в эпицентр. Когда Мамон настиг его, друг стоял на коленях посреди круга поверженных врагов, а тварь, которую он пропустил, заносила над его головой когтистую лапу. Мамон разрубил тварь пополам, схватил Винчесто за шиворот и буквально выволок из пещеры. — Ты с ума сошёл?! — Орал демон богатства, когда они оказались в относительной безопасности. — Ты что творишь, кретин полоумный?! — Всё под контролем. — Безэмоционально ответил Винчесто, отряхивая пыль с плаща. — Просто устал. Реакция стала подводить. Видимо, старею. — Врёшь. — Мамон смотрел на друга в упор, и в его янтарных глазах не было ни капли доверия. — Ты врёшь, и врёшь паршиво. Я знаю тебя триста лет, Винчесто. Я видел тебя в сотне поединков. Я достаточно хорошо знаю тебя и твоё обычное поведение в бою, чтобы сейчас с уверенностью заявить: ты подставляешься намеренно. — Я же сказал — не заметил. — Ты никогда не пропускал удары! Никогда! — Рявкнул Мамон. — Это третий раз за две недели! И каждый раз тебя вытаскивают в последнюю секунду. Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Винчесто промолчал. Его лицо было непроницаемо, как маска. Мамон выдохнул, с усилием беря себя в руки. — Ладно. Не здесь. После задания заглянешь к нам с Элизой на огонёк. Считай, это приглашение в гости. Отказы не принимаю. Вечером Мамон буквально затащил товарища в свой дом. Винчесто не сопротивлялся — у него не было на это сил. Он дал усадить себя в кресло, позволил Элизе снять с него плащ и всунуть в руки чашку горячего чая. Элиза нервно переставляла подсвечники, бросая тревожные взгляды то на мужа, то на гостя. Она всегда знала, когда между ними назревает серьёзный разговор. И всегда находила предлог удалиться. — Я пойду, проверю пирог. — Проговорила дьяволица и исчезла, прикрыв за собой дверь. Мамон подождал, пока стихнут её шаги. Потом тяжело опустился в кресло напротив Винчесто. — Сколько ещё? — Спросил шатен без предисловий. Винчесто поднял на него пустой взгляд. — Сколько — что? — Сколько раз тебя нужно вытащить с того света, прежде чем ты перестанешь пытаться снова туда попасть? Винчесто молчал. — Я задаю тебе вопрос, дружище. — Голос Мамона был низким, глухим, без привычной теплоты. — Чего ты добиваешься? Геройской смерти на поле боя? Чтобы о тебе слагали легенды? Чтобы твоё имя выбили на мемориальной плите рядом с её? Винчесто дёрнулся, будто от пощёчины. — Ты хочешь умереть как герой? — Мамон подался вперёд, сверля его тяжёлым взглядом. — Этого ты хочешь? — Хочу умереть. — Сказал он просто. Сказал — и словно сбросил тяжесть, которую нёс все эти недели. Мамон замер. Его смуглое лицо побледнело. Демон богатства медленно откинулся на спинку кресла. — Вот так… — Выдохнул он. — Прозаично. Без пафоса. — Я не хочу быть героем. Я хочу, чтобы это кончилось. Эта боль. Эта пустота. Этот грёбаный бесконечный день, который всё длится и длится. Я не могу просыпаться по утрам, Мамон. Каждое утро я открываю глаза и думаю: Зачем? Зачем вставать? Зачем есть? Зачем дышать? Я выполняю задания Ордена, потому что это единственное, что меня отвлекает. Но когда бой заканчивается, для меня начинается мой собственный, персональный Ад. — Ты нужен Виктории. — Тихо сказал Мамон. — У Виктории есть муж. У неё есть жизнь. Я… — Винчесто замолчал, сглотнул. — Я стал частью её жизни, потому что был частью жизни Ребекки. А теперь её нет… — А я? — Мамон наклонился вперёд, его голос дрогнул. — Триста лет, Винчесто. Триста лет мы с тобой прикрываем спины друг друга. Ты думаешь, я позволю тебе просто взять и уйти? — Ты не сможешь вечно вытаскивать меня. Рано или поздно ты не успеешь. Или устанешь. Или просто поймёшь, что это бесполезно. — Никогда. — Отрезал Мамон. — Слышишь? Никогда я этого не пойму. И Виктория не поймёт. И все, кто тебя знает и любит. Ты думаешь, ты один потерял кого-то? Ты думаешь, мы не понимаем твоей боли? — Я не говорю, что не понимаете. — Винчесто покачал головой. — Я говорю, что не могу больше её выносить. Она внутри меня, Мамон. Она въелась в каждую клетку. Я не могу сделать шаг, чтобы не вспомнить… Не могу вздохнуть, чтобы не почувствовать запах её волос. Я слышу её голос, когда остаюсь один. Вижу её лицо в толпе. Я просыпаюсь ночью и тянусь к ней, а рядом — пустота. Холодная, безжалостная пустота. Голос сорвался. Винчесто замолчал, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки. — Ты не имеешь права. — Хрипло сказал Мамон. — Не имеешь права сдаваться. Она не для того ушла, чтобы ты последовал за ней. Она освободилась от демона-подселенца, от приговора, от боли. Освободилась, слышишь? И она хотела, чтобы вы жили. Ты жил. — Я не знаю как… — Признался Винчесто. Впервые за минувшие недели он позволил себе произнести это вслух. — Мы поженились, связали души, и часть моей души непоправимо мертва. Скажи, как я могу жить с половиной души? Может ли стоять дом, в котором снесли несущую стену? Она была всем. Опорой, смыслом, якорем. А теперь… теперь я просто существую. Функционирую. Выполняю задачи. Но я не живу. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова. — Значит, будем учиться заново. — Твёрдо произнёс Мамон. — Вместе. Я не отпущу тебя, приятель. Слышишь? Ты можешь злиться, можешь ненавидеть меня, попытаться оттолкнуть — я не уйду. Я буду рядом. Каждый день. И каждую ночь, если потребуется. Буду таскать твою тушу на задания и вытаскивать из передряг. Я буду заставлять тебя есть и спать. Буду сидеть с тобой в тишине, если ты не хочешь говорить. Но я не позволю тебе умереть. Даже если для этого мне придётся приковать тебя цепями в подвале и охранять круглосуточно. Винчесто смотрел на него. Долго, не мигая. А потом его губы дрогнули в слабой улыбке. — Цепи? — Переспросил он. — Серьёзно? — У меня есть отличные, сверхпрочные образцы. — Совершенно серьёзно ответил Мамон. — Элиза давно трещала, что их пора выкинуть, а я всё думал — пригодятся. Винчесто вдруг, неожиданно для себя самого ощутил лёгкое, едва заметное ослабление той удавки, что сжимала его горло все эти дни. — Ты невозможен. — Прошептал он. — Знаю, дружище. — Мамон осторожно, словно боясь спугнуть, положил свою тяжёлую ладонь ему на плечо. — Но это единственное, что я умею. Быть невозможным другом для невозможного идиота, который решил, что ему незачем жить. Винчесто опустил голову. Плечи его дрогнули. — Я не обещаю, что справлюсь. Не обещаю, что перестану искать смерти. Я даже не обещаю, что не попытаюсь снова. Я только… я попробую. Ради тебя. Ради Вики. Ради неё. — Этого достаточно. — Мамон сжал плечо друга. — Пока достаточно. За дверью послышалось осторожное шарканье — Элиза, которая явно подслушивала и теперь пыталась сделать вид, что только что подошла. — Пирог готов, мальчики! — Раздался её наигранно-бодрый голос. — Идёт война, гибнут люди, Шепфамалум крепнет благодаря вере этих больных фанатиков и пернатых ублюдков, что перешли на его сторону. — Проворчал Мамон. — А она всё с пирогами. — Пироги у Элизы всегда отменные. — Похвалил Винчесто. — Ребекка любила её вишнёвый с корицей. Он произнёс её имя. Впервые за много дней — вслух, спокойно, без надрыва. И мир не схлопнулся. Небо не упало на землю.***
Рассвет поднимался над некрополем неторопливо, нехотя, будто тоже скорбя по ушедшим. Серое небо на востоке начинало светлеть. Птицы молчали — то ли для их трелей было ещё рано, то ли чувствовали, что здесь, среди камней и тишины, не место для песен. Винчесто шёл по знакомой тропинке, и ноги сами несли его туда, куда мужчина ходил каждое утро уже пять месяцев. Сто двадцать семь дней. В руках — свежие цветы. Сегодня — незабудки, перевязанные простой бечёвкой. Нежные, голубые, с жёлтой сердцевинкой. Он всегда приносил полевые цветы. Никогда — розы. При жизни Ребекка их не любила, считала слишком «правильными». «Розы — нужны для статуса, для картинки. — Говорила она, морща нос. — А я люблю простые, живые, те, что растут сами по себе». Могила была ухоженной. Но Винчесто всегда что-то поправлял: убирал сухие листья, протирал камень от пыльцы, менял цветы в вазоне у изголовья. Сегодня вазон был полон ландышей — они как раз зацвели в этом году рано. Демон опустился на колени, положил букет на мраморную плиту, провёл пальцами по эпитафии: «Серафим Ребекка. Любящая жена и мать. Храбрая воительница. Соратница и подруга. Свободная душа». Свободная. Да, она ушла свободной. Это стало для него единственным утешением. — Привет, любимая. — Тихо сказал Винчесто, касаясь губами холодного камня. — Я принёс тебе незабудки. Незабудки он выбрал не случайно. Их лепестки словно шептали то, что мужчина носил в сердце каждую прожитую минуту: Не забуду. Никогда не забуду. Он говорил с ней каждое утро. Рассказывал новости, делился мыслями, иногда просто молчал, чувствуя странное, почти осязаемое присутствие. Боль уже не разрывала грудь, как в первые недели. Трясина скорби постепенно отпускала — не исчезла, но перестала затягивать с головой. Вдовец заново научился дышать. Спасибо Мамону и Элизе. Спасибо Люциферу, который никогда не бередил душу наставника разговорами, но всегда был рядом, если нужно. Спасибо Виктории… — Я знала, что найду тебя здесь. Голос падчерицы прозвучал неожиданно, но Винчесто не вздрогнул. Он уже слышал её шаги за минуту до того — лёгкие, быстрые, но сдерживаемые уважением к тишине этого места. — А куда мне ещё ходить? — Отозвался он, не оборачиваясь. В голосе звучала печаль, но та светлая, привычная печаль, что уже стала частью его повседневности. Без надрыва. Виктория подошла ближе, встала рядом, глядя на могилу матери. Пять месяцев сделали её старше, спокойнее, хотя боль, конечно, никуда не делась. Просто демонесса научилась жить рядом с ней. — Я тоже иногда прихожу. — Сказала она. — Не так часто, как ты, но… — Это правильно. — Мягко перебил отчим. — У тебя хватает забот. Тебе нужно жить свою жизнь, не зацикливаясь на прошлом. Винчесто наконец поднялся, отряхнул колени. Виктория посмотрела на цветы в вазоне, на свежий букет. В её глазах блеснула влага, но демонесса подавила внезапно возникшее желание расплакаться. — Ты приходишь каждое утро, да? — Спросила она, хотя знала ответ. — Каждое. — Кивнул Винчесто. — Обещал ей, что буду помнить. Она шагнула к нему, взяла за руку. — Пап, — Сказала Виктория, и это слово прозвучало особенно тепло. — У меня для тебя есть важная новость. Он повернулся к ней, вглядываясь в лицо. Что-то в глазах девушки изменилось. В их глубине забрезжил свет. — Я слушаю, милая. Виктория сделала глубокий вдох. Улыбнулась — робко, счастливо, немного испуганная собственной радостью. — Ты станешь дедушкой. Слова повисли в утреннем воздухе, смешиваясь с туманом и первыми лучами солнца, наконец пробившимися сквозь облака. Винчесто замер. Он смотрел на дочь — не кровную, но самую родную, самую близкую — и чувствовал, как внутри него что-то происходит. Что-то, чего он не испытывал уже много месяцев. Тёплая, живая волна поднималась откуда-то из глубины, разбивая ледяную корку, сковывавшую сердце. — Дедушкой? — Переспросил он, и голос дрогнул. — Да. — Виктория сжала его руку. — Мы с Люцифером… у нас будет ребёнок. Твой внук. Или внучка. Слёзы, которые мужчина не мог выдавить из себя на похоронах жены, которые душили его месяцами, но не находили выхода, — хлынули. Не от боли. От счастья. От неожиданного, острого, пронзительного счастья, прорвавшего плотину скорби. Винчесто их не стеснялся, не вытирал. Он смотрел на Викторию, на её сияющее лицо, и плакал — открыто, свободно, благодарно. — Спасибо. — Прошептал он, притягивая её к себе. — Спасибо тебе, моя девочка. Демон обнял дочь крепко, бережно, словно она была сделана из самого хрупкого стекла. Одной рукой прижимал к себе, другой гладил по голове, целовал в макушку. — Ты даже не представляешь… — Говорил он сквозь слёзы. — Что сейчас сделала. Ты подарила мне… причину жить дальше. Виктория обняла отчима в ответ, уткнувшись носом в его плечо. — Я знаю, пап. Поэтому и пришла. Хотела, чтобы ты узнал раньше всех. Они стояли так, обнявшись, посреди некрополя, у могилы той, что свела их вместе, сделала семьёй. Солнце поднималось выше, золотя камни, траву, цветы. Винчесто отстранился, вытер слёзы тыльной стороной ладони, посмотрел на дочь. Потом перевёл взгляд на могилу. На мрамор, на золотые буквы, на голубые незабудки, нежно выделяющиеся на светлом камне. — Ты слышишь, Бекки? — Спросил он взволнованно. — Ты слышишь, любимая? У нас будет внук. Мы станем бабушкой и дедушкой. Ты только представь. Ветер качнул цветы в вазоне. Ландыши мелодично зашелестели. Был ли это ответ? Или просто ветер? Винчесто улыбнулся. Впервые за прошедшие месяцы — по-настоящему, сердечно, с теплом в глазах. — Пойдём, дочка. — Сказал он, беря Викторию под руку. — Надо отметить. И обсудить всё. Приготовления, пелёнки, всё такое. Твоя мать бы сказала, что я в этом ничерта не смыслю. И была бы права. — Ты научишься. — Улыбнулась Виктория. — У тебя будет время. — Будет. — Согласился он. — Теперь будет. Они пошли прочь от могилы, не оглядываясь. Винчесто знал, что завтра утром снова придёт сюда, снова принесёт цветы, снова расскажет Ребекке все новости. Расскажет о желании Виктории назвать ребёнка в честь бабушки, если конечно, родится девочка. Но сегодня он уходил с лёгким сердцем. Смерть забрала его любовь. Но жизнь — жизнь подарила ему надежду.
