Встретимся через года?

Влажный лондонский воздух был густым от сырости и чего-то ещё — привкуса страха, горечи пепла, сдерживаемой магии, витавшей над городом после двух лет её отсутствия. Лина шла по пустующим улицам, пальцы судорожно сжимали складки плаща. Не от холода. От трепета, разрывавшего грудь изнутри. Глупого, юношеского трепета надежды. Через час она увидит Регулуса. Их последняя встреча вспыхнула в памяти ярче, чем бледное уличное освещение. Запах Хогсмида, жжёного сахара и осенней листвы. — Мне нужно уехать. Учиться. — Голос её звучал чужим, предательски дрогнув на последнем слоге. Он смотрел на неё, и в его серых, обычно таких спокойных глазах плескалось что-то стремительное, тревожное. Он молчал слишком долго. — Надолго? — наконец выдохнул он. — На два года. Так не хочется оставлять всё тут... — она не договорила. Оставлять *его*. Всю их тайную вселенную, построенную за стенами Хогвартса: шёпот в библиотеке, побеги в Запретный лес за паучьим шёлком для зелий, то молчаливое понимание, когда слова были лишними. Его рука потянулась, и пальцы осторожно впутались в прядь её волос, легким движением взъерошив аккуратную прическу. — Я буду ждать тебя. — Он улыбнулся той самой редкой улыбкой, которую она хранила в памяти как талисман. — Встретимся через два года? Всего через два. Они оба засмеялись — нервно, по-детски, разбивая напряжение. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, боясь расплакаться. С тех пор прошло два года. Два года, когда письма из дома приходили отцензурированными тётушкой — вымаранные абзацы светились бледно-лиловым, будто шрамы. Два года упорной учёбы в Бобатонской академии, где она по ночам тайком слушала «Волшебное радио», ловя обрывки новостей о войне. О Пожирателях. О Волан-де-Морте. Она знала о смерти родителей из сухого официального письма, присланного уже после похорон. Она не знала ничего о нём. А если не знаешь — значит, можно выстроить в голове идеальный мир, где он жив, где он просто ждёт. Где он не мог разделять взглядов своей фанатичной семьи. Он же никогда не говорил о войне. Просто уходил в себя, стоило ей заговорить о Пожирателях с горящими глазами. Она считала это деликатностью. Нежеланием ссориться. Лина остановилась перед мрачным фасадом дома №12 на площади Гриммо. Особняк Блэков казался ещё темнее, ещё более враждебным, чем в памяти. Резные горгульи на водосточных трубах смотрели на неё пустыми глазницами. Она вспомнила другое: запах яблочного пирога из дома напротив, где жили её родители, и дикий смех Сириуса, гонявшегося за ней и Регулусом по лужайке в образе огромной черной собаки. Регулус, всегда такой сдержанный, хохотал тогда до слез, спрятавшись с ней за одним деревом. Их плечи соприкасались, и от этого прикосновения по всему её телу разливалось тепло. Она вздохнула, подняла руку и постучала. Три негромких, но отчётливых удара. Гармонию унылого стука дождя нарушило молчание. Дверь отворилась не сразу. Потом щёлкнули тяжелые замки, и створки бесшумно поползли внутрь. В проёме стоял Сириус. Он выглядел так, будто эти два года тянули его вниз, к земле, неумолимой силой тяжести. На его лице, когда-то таком дерзком и живом, застыла маска усталости, прорезанная новыми, жесткими складками у рта. Глаза, некогда полные озорного огня, были тусклыми и глубокими, как колодцы. Он смотрел на неё не удивлённо, а с каким-то тяжёлым, обречённым пониманием. — Ты всё-таки вернулась, — его голос был хриплым, лишённым всяких интонаций. Он отступил, жестом приглашая войти. Лина переступила порог, холодный мрамор холла заставил её содрогнуться. Воздух пах пылью, ладаном и старостью. — Сириус… — начала она, но он уже поворачивался к ней спиной, ведя в гостиную. — Где Регулус? — вырвалось у неё прежде, чем она успела обдумать вопрос. Сердце колотилось где-то в горле. Он просто болен. Или уехал. Или... Сириус остановился посреди полутемной комнаты, заваленной зачехленной мебелью. Он не обернулся. Его плечи под тяжестью невидимого груза слегка ссутулились. — Регулус мёртв, — прозвучало в гробовой тишине. Слова повисли в воздухе, острые и невесомые, как осколки стекла. Лина не почувствовала удара. Сначала было просто пусто. Звон в ушах заглушил всё. Она смотрела на спину Сириуса, на выцветшие обои с фестонами, на пылинку, плясавшую в единственном луче света, пробившемся сквозь щель в шторах. Она разглядела каждую её спираль. «Мёртв». Слово было абстрактным, лишённым смысла. Как слово на неизвестном языке. — Как? — её собственный голос донесся до неё из какой-то далёкой глубины, тихий и чужой. Наконец Сириус обернулся. В его взгляде не было ни жалости, ни сочувствия. Только беспредельная, иссушающая усталость и что-то ещё, от чего у Лины похолодело внутри — стыд. Глубокий, невыносимый стыд. — Он был Пожирателем, Лина, — сказал Сириус, и каждое слово падало, как камень, в ту пустоту, что разверзлась внутри неё. — Он умер два года назад. Через полгода после твоего отъезда. Где-то на службе у Волан-де-Морта. Мир не рухнул. Он просто застыл, превратившись в эту пылинку в луче света, в складки на плаще Сириуса, в серый мрак за окном. Всё, что она строила два года — надежды, оправдания, сладкие иллюзии — рассыпалось в прах в один миг, под тяжестью одного слова. Пожиратель. А она шла сюда. С трепетом на сердце. С любовью. Дождь за окном внезапно усилился, забарабанив по стёклам с яростью, которой не было в её окаменевшем сердце.