Forever young

Вместе с тем, как Кевин замечает в зеркале первые намечающиеся в уголках глаз мимические морщины, в голове начинают возникать непривычные, страшные мысли. И если пара походов к косметологу могут отсрочить первое ещё на несколько лет, то от второго никакими уколами, кроме, вероятно, эвтаназии, избавиться нельзя. Ему всего лишь тридцать два, и чтобы задумываться о старости уже сейчас, кажется, ещё слишком рано. В масштабах среднестатистической продолжительности человеческой жизни это меньше половины, но с точки зрения спортивной карьеры, Кевину отведено шесть, максимум — восемь активных игровых лет. Так пишут в статьях, уточняют в интервью, интересуются новички в сборной. Сам Кевин так не считает, но морщины вкладывают зачатки этой мысли в его голову. Ни один из его партнёров не соглашается с ней, когда он впервые заговаривает об этом издалека. Сезон в самом разгаре и они нечасто видятся, находясь в разъездах, но в один вечер им удаётся остаться наедине в номере Эндрю и Нила после игры против Хьюстона. Для их сокомандников прибытие Кевина выглядит убедительным аргументом, чтобы относительно быстро отстать от них с предложением отпраздновать победу в ближайшем баре и не мешать воссоединению старых друзей. Старые друзья начинают целовать и раздевать Кевина в четыре руки сразу же, как за ними закрывается дверь. Единственный положительный момент, — взросления? старения? — заключается в том, что с годами их секс становится только лучше. Может их троих и не хватает на безудержный марафон длиной в половину ночи, а для второго захода уставшим после игры Эндрю и Нилу потребуется какое-то время, тела друг друга они знают лучше, чем свои собственные. Кевин понимает насколько, когда отрывается от Нила, вытирая рот, а шею простреливает электрическим разрядом. Когда телефон Эндрю начинают разрывать пьяные сообщения, заверяющие, что следующий тост будет выпит за то, как он отбил удар Норриса на предпоследней секунде тайма, Кевин уже лежит на животе, мыча от удовольствия, пока Нил в одних боксерах сидит на его пояснице, с усилием разминая каменную трапециевидную мышцу. Тот ворчит, говоря, что ему не помешала бы ортопедическая подушка, чем заслуживает тихий смешок со стороны от Эндрю, который сидит в кресле рядом и задумчиво поглаживает его икру кончиками пальцев, второй рукой лениво набирая сокомандникам запоздалый ответ. — У меня уже есть три штуки. И ортопедический матрас тоже. К сожалению производители не гарантируют эффективность, когда тебе тридцать два и ты профессиональный спортсмен, — сонно откликается Кевин, не поднимая головы от сложенных рук и ойкает, когда Нил надавливает на зажим в шее слишком сильно. Он произносит это полушутя, но всё равно напрягается, перекатывая на языке страшную цифру. Та часть Кевина, которая не шутит, тревожно ожидает чужой реакции. Маловероятно, что те безразлично отмахнутся, но, возможно, они могут согласиться? Подтвердить, что, да, возраст жесток, а с их карьерами пощады ждать не стоит и подавно. У самого Нила периодически хрустело левое колено, а у Эндрю, годами сжимающего клюшку мёртвой хваткой, суставы пальцев давали о себе знать отвратительным нытьём. — Ты только что назвал себя старым? — по одному только голосу можно понять, что Нил хмурится. Кевину хочется напомнить про приближающийся закат карьеры и морщины и ему, но он не делает этого по двум причинам. Первая: Нил не из тех, кого будут заботить возрастные изменения. На полке в его ванной только недавно появился крем для шрамов, использовать который вынудила чересчур жёсткая вода в Бостоне. И вторая причина: Кевин не хочет, чтобы к утру в этом номере вместо одного загоняющегося игрока экси оказалось сразу два и недовольный ими обоими Эндрю. — Я лишь констатирую факт, — оправдывается Кевин. — Ты не хуже меня знаешь, что сборная предпочитает молодых и талантливых новичков. Нет никаких гарантий, что уже через пару лет они не найдут мне многообещающую замену. — У тебя с ними контракт, — мягко напоминает Нил, скользя мозолистыми ладонями по плечам и пуская новую волну мурашек. Кевин неразборчиво просит продолжать, плавясь под его руками. — Который они могут отказаться продлевать, — выдыхает он, чувствуя, что мысли плавно начинает уносить далеко от экси. Эндрю щипает его и ведёт рукой выше, пока не достигает бедра Кевина, а затем и кожи Нила, по-прежнему сидящего на нём, который вздрагивает от прикосновения ледяных пальцев, а затем льнёт к нему ближе. — Не могут, если не хотят бездарно просрать лучшего нападающего-амбидекстра по версии Экси Таймс на январь две тысячи восемнадцатого, — монотонно декламирует Эндрю. — Ты же не читаешь спортивные издания, — усмехается Нил. Заинтересовавшись, Кевин и сам с опаской приподнимает голову, оборачиваясь. Разогретые мышцы на этот раз, к счастью, не выражают протеста. Он видит, как Эндрю закатывает глаза, впрочем, не выглядя раздражённым. — Зато ты читаешь их слишком много. Я был бы счастлив не запомнить заголовок, которым ты тыкал мне в лицо, сколько, две недели? — Я просто был очень рад, — фыркает Нил, бездумно почесывая Кевина под лопаткой. У того от удовольствия поджимаются пальцы на ногах. — За нашего мужчину, между прочим. — Положительные эмоции можно выражать менее раздражающим способом, — с этими словами Эндрю встаёт. Кровать рядом с Кевином прогибается и только рука Эндрю, зарывшаяся в его волосы, не позволяет ему жадно наблюдать, как Нила притягивают для глубокого поцелуя. От затылка распространяется приятная волна и он слепо тянется к чужому бедру, приподнимаясь на локтях. Когда ему удаётся приникнуть губами к поджатым мышцам пресса и пальцы вдохнувшего сквозь зубы Эндрю вцепляются в пряди крепче, а Нил начинает недвусмысленно вжиматься в него, тяжело дыша, Кевину снова удаётся забыться и мысли об экси, как и те, которым он пока не дал названия, отходят на задний план. Утром, перед тем как выйти из номера, он получает два долгих, тягучих поцелуя, безмолвно обещающих, что его партнёры будут скучать в ожидании следующей нескорой встречи. Они провожают Кевина в аэропорт и взгляды Эндрю и Нила, направленные на него, когда он отправляется на регистрацию, по длительности и интенсивности далеки от дружеских, но даже самый прожженный журналюга не сможет их ни в чём заподозрить, ведь… «Кевин Дэй в Хьюстоне: анализируем шансы Джостен-Миньярдов на попадание в национальный состав». Это первый же заголовок более или менее адекватного издания, который Кевин видит, когда открывает ленту новостей в самолёте. Несмотря на то, что с отказа Эндрю вступать в сборную прошло уже больше пяти лет, мир спорта лелеял надежду увидеть его в составе. Как и его мужа, если бы чудесным образом для Национального Комитета статистика Нила перевесила его проблемное прошлое и заставила пересмотреть решение, побудив пригласить и его. И только Кевин знает, что даже если подобное произойдёт, теперь никто из его партнёров не согласится. Не после покупки дома в Бостоне и заключения трёхлетнего трудового договора с кошачьей сиделкой. И не когда до окончания спортивной карьеры Эндрю и Нила тоже остаются считанные годы. Возвращаясь в свою квартиру в Сиэтле, он снова не может не думать о сложных вещах. Чтобы отвлечься, Кевин, не разбирая багаж, переодевается в одежду для тренировок и собирается подняться в тренажёрный зал при жилом комплексе. Он задерживается у холодильника, чтобы развести протеин и с досадой обнаруживает, что молоко просрочено. Кевин с необъяснимой злостью смотрит на вчерашнюю дату на коробке и, замешивая гадкую ванильную жижу на воде, задаётся вопросом. Какой срок годности у него самого?

***

Ответ находится слишком быстро на ближайшей же тренировке. Кевин сидит на лавочке, промакивая лоб полотенцем и смотрит на Джеймса на воротах, с лёгким оттенком тоски думая, что Эндрю отбил бы эту подачу более ловко. Обзор загораживает фигура тренера, вставшего перед ним. Он протягивает ему бутылку изотоника и хмурится. — Последние пятнадцать минут ты доигрывал правой. Снова боли? Кевин отводит взгляд, поджимая губы. Пальцы машинально тянутся к рубцам. Он знал, что Боукер заметит, но не ожидал, что тот поднимет эту тему сразу же. К этому моменту он почти смог сравнять свои навыки владения клюшкой обеими руками и мозг переключался на любую сторону по первому же требованию, так что его игра никак не страдала от того, каким способом он играет. Но для тренера, по-видимому, неожиданная смена руки оказалась подозрительной. — Взял лишний вес на жиме, — бесцветно пытается переубедить Кевин. — К следующему матчу восстановлюсь. Он противоречит собственным словам, которые сказал Нилу когда-то. Распекая того на чём свет стоит из-за игнорирования ушиба плеча, теперь Кевин сам поступает так же. Но у него есть оправдание, по крайней мере. Несвоевременное лечение могло откликнуться в будущем плачевными последствиями, а его предплечью, сросшемуся годы тому назад, терять уже было нечего. Кевин не может противостоять времени и застарелой травме, которая рано или поздно должна была дать о себе знать. — Что сказал врач? — настаивает тренер, не ведясь на его отговорку. — Посттравматическая нейропатия, — Кевин как можно бесстрастнее пожимает плечами. Другого не стоило и ожидать. Сочувственный взгляд ортопеда-травматолога едва не заставил Кевина выйти из себя и вылететь из кабинета, хлопнув дверью прямо посреди приёма. А затем это повторилось ещё в трёх частных клиниках, куда он ходил ради опровержения диагноза. Во всех них врачи только разводили руками. С его анамнезом онемение в мышцах, вспышки боли и снижение контроля рукой имели только одно логическое объяснение, которому Кевин до сих пор противится. Он не может стать калекой на пике карьеры. — Ты больше не будешь играть левой, — заключает Боукер. — Мы пересмотрим тактику к следующему матчу с канадцами. — Я в состоянии её контролировать, моя результативность не упадёт, — упрямится Кевин, сжимая руки в кулаки и морщится, когда левое предплечье неконтролируемо обжигает волна судороги. Лицо тренера наполнено скепсисом, когда он требовательно берёт его предплечье в ладони и болезненно давит до тех пор, пока спазм не отступает. Кевин стушевавшись его благодарит и в ответ получает строгий взгляд. — Хочешь остаться инвалидом? Слово неприятно режет уши и заставляет вспомнить о первом годе в Пальметто, когда ему казалось, что дорога в экси закрыта ему навсегда. Операция была сложной, осколков оказалось слишком много и перелом заживал ужасающе долго. До сих пор Кевин содрогался от мысли о том, что тот недоматч против Рико мог оказаться для него последним. И знание, что он может перестать играть из-за него теперь приносило боль. — Моя амбидекстрия даёт преимущество на поле. Никто из противников так и не научился угадывать с какой руки я сделаю подачу, так что если я начну играть только правой, это даст им огромную фору. — Конечно, эффект неожиданности хорош, — соглашается Боукер. — Но ты можешь быть непредсказуемым, не используя больную руку, — видя, что Кевин собирается возразить, он его останавливает. — Посмотри на Джостена. Твой приятель из Лисов уже много лет заставляет всех глотать пыль, используя только одну руку. Ты знаешь, что решения принимаю не я, но будь моя воля, он бы давно был в нашем составе, и всем бы не поздоровилось от вашего дуэта. Сделай упор на скорость, на рискованные подачи, и не мне тебя убеждать, что рука не станет проблемой. Кевин проглатывает унылое «твой приятель», но вскидывается на часть, касающуюся спорта. Он и сам прекрасно знает, что Нил — уникальный игрок, а его стиль игры универсален. Но он сам не такой, их механики слишком отличаются, а Кевин до сих пор использует проверенные временем отработанные приёмы, всецело полагаясь на них. И отказ от использования ведущей руки лишит его этой стабильности. — Вы не можете вывести мою ведущую руку из игры. Я знаю свои пределы и могу переключаться, когда это необходимо. Я профессионал и не стану вредить ни команде, ни себе, — пусть он именно этим и занимается, доводя себя до изнеможения и дрожи в запястье. — Я могу отстранить тебя от игр по состоянию здоровья, — сухо говорит тренер. У Кевина уходит почва из-под ног, когда он осознаёт сказанное. — Позвольте мне достойно доиграть до окончания контракта, — глухо просит он. Если ему предстоит закончить карьеру, он хочет это сделать зрелищно, напоследок показав лучшую свою игру, что станет его финальным триумфом. Когда придёт время последнего матча, Кевин хочет, чтобы его запомнили как недосягаемую королеву экси, того, кто оставил своё имя в истории. Его страх — оказаться в забвении, как сотни спортсменов до него, что объявляют перерыв на неопределённый срок, но никогда не возвращаются, а спустя годы вспоминают о них только вскользь: «Ах да, когда-то был такой, потом пропал куда-то, не знаю, не слежу за ним больше». Посмертно Рико стал ещё одним «когда-то был». Кевин боится стать таким же. — Ты не собираешься продлевать контракт? — тренер звучит удивлённо. Кевин поднимает на него изучающий нервный взгляд. — А вы? Боукер тяжело вздыхает, сжимая переносицу, и Кевину кажется, что он перегнул. Но тот неожиданно мягко кладёт руку ему на плечо и ободряюще сжимает. Это вводит в ступор — тренер сборной никогда не вёл себя так. Мужчина всегда был справедлив и рационален, но вместе с тем холоден, порою даже груб, а попытки в поддержку чаще выглядели как сухая констатация известных всем фактов. Никто не возражал, национальный уровень не предполагал подтирание соплей игроков, поэтому его поведение сейчас заставляет Кевина замереть. — Дей, твоя игра и предложенные стратегии приносят нам на двадцать три процента больше побед, чем когда тебя не было в команде. Никто не собирается списывать тебя со счетов из-за травмы раньше времени. Когда мы подписывали с тобой контракт, мы брали во внимание твою руку и предполагали, что подобное когда-нибудь случится. Все единогласно согласились, что это не станет препятствием для твоего мастерства, если ты беспокоишься об этом. Тренер не знает, что беспокоит его не только это. Кевин кисло думает, что проблема заключается не столько в окончании карьеры, сколько в непонимании что ему делать дальше, когда его звезда закатится. Чем он будет являться, когда перестанет быть лучшим нападающим. Ему не нравятся эти вопросы и только поэтому он предпочитает бояться морщин, старости и окончания контракта. Это скачок из огня в полымя, но есть более абстрактные вещи, с которыми он сам предпочитает не сталкиваться до сих пор, концентрируясь на более приземленных тревогах. Кевин понимает, что вновь ступил на запретную территорию мыслей и спешит вернуть себя в привычное русло, параллельно закрывая опасную тему в разговоре с Боукером. — Рад прояснить этот момент, — он надеется, что кивает достаточно убедительно и бросает быстрый взгляд на экран телефона, расправляя плечи с облегчением. — У меня физиотерапия через час, нельзя нарушать график процедур. Вернёмся к обсуждению моей руки и тактики на завтрашней тренировке. Кевин стойко выдерживает прищуренный взгляд тренера с каменным лицом. Тот изучает его с подозрением, но, видимо, не найдя за что зацепиться, сдаётся. — Да, ты можешь идти, но, Кевин, — Боукер смотрит уже серьёзно. — Я догадываюсь, что с тобой происходит, но вижу, что ты пока не готов говорить об этом. Может, не со мной, но с профессионалом ты мог бы обсудить свой… вопрос? Кевин натянуто улыбается. — При всём уважении, тренер, не думаю, что мне это нужно. Уверен, что разберусь со своим вопросом самостоятельно, без психолога.

***

К психологу он и вправду не идёт, считая, что ему хватило добровольно-принудительных встреч с Бетси в университете, но к врачу всё-таки наведаться приходится. Следующей после мыслей приходит бессонница. Кевин по-прежнему спит крепко, но уснуть ему удаётся только под утро, что неизбежно приводит его к тому, что он начинает опаздывать на утренние тренировки. Этого он себе позволить не может, поэтому записывается на приём. Он ожидает расспросов врача о его образе жизни, о стрессах в ней, о масштабе проблемы. На всё отвечает терпеливо и вполне правдиво. Да, устаёт на тренировках, да, нервничает из-за предстоящих матчей, да, волнуется из-за того, как боли в предплечье повлияют на его игру. Опрос дежурный и чтобы получить рецепт на снотворное ему даже не приходится озвучивать главную причину своих волнений, которую Кевин всё равно бы умолчал. Стивенсон ведёт его уже много лет и такой поверхностный подход тоже ожидаем. Чего Кевин не ожидает, так это встретить Тею в клинике. Та завязывает шнурки, присев у двери и он неловко останавливается рядом, чтобы её поприветствовать. В целом, их встрече не стоило удивляться — большинство членов сборной наблюдались в ближайшей к стадиону частной клинике, чтобы не тратить лишнее время на дорогу после тренировки. Но из всех встретить именно бывшую девушку кажется Кевину насмешкой свыше. — Не ожидал тебя здесь встретить, — он придерживает перед ней дверь и они вместе выходят на улицу. Снаружи солнечно и свет играет бликами на кольцах в её брейдах. В Кевине это больше не вызывает прежних эмоций, но он всё равно считает их красивыми. Саму Тею тоже, так что он делает ей искренний комплимент, несмотря на то, что на поле они видятся почти каждый день. Там они не разговаривают больше необходимого, поэтому в повседневной обстановке это кажется базовой вежливостью. — Спасибо, — она небрежно отмахивается и подхватывает разговор ни о чём, пока они спускаются по лестнице. — Ты был у терапевта? Плохо себя чувствуешь или плановый медосмотр? — Ни то, ни другое. Получал рецепт на снотворное, — Кевин покачивает листком в воздухе. — Снова кошмары? — интересуется Тея. — У тебя давно их не было, ну, по крайней мере, пока мы встречались. Кевину слегка неловко от того, что она первая поднимает эту тему, не испытывая никаких затруднений. Он расстался с ней почти семь лет назад и был инициатором довольно тяжелого разрыва. Как минимум, для него самого. Пусть сейчас они сохраняли отстранённо-приятельские отношения, когда Кевин только попал в сборную, между ними ещё какое-то время сохранялось напряжение. — Да нет, никаких кошмаров, — опоминается Кевин, когда молчание затягивается. — Плохо сплю в последнее время, решил не мучать себя конскими дозами мелатонина, а попробовать что-то действенное. Тея бесцеремонна, как и всегда, и выхватывает рецепт у него из рук, пока он наблюдает за этим с беспомощным недовольством. Она совсем не изменилась с годами и до сих пор способна заткнуть любого за пояс своим волевым характером. Тея читает название лекарства и хмурится. — Ты же знаешь, что их нельзя мешать с алкоголем? — с подозрением спрашивает она. — Я давно завязал, — в его голос просачивается обида от того, что она всё ещё предполагает у него проблемы с выпивкой. — Не знала, — беспечно откликается Тея. — Рада, если это так. Ещё какое-то время они направляются к парковке в неловкой тишине и Кевин вежливо пытается её как-то разбавить. Как назло, они оба оставили машины в дальнем углу. — Идёшь на новоселье к Моро? — буднично спрашивает он. Джереми пригласил всю команду, окрылённый тем, что для Жана нашлось место в Мэрилендских Черепахах и они наконец-то смогли съехаться, купив дом на окраине Силвер-Спринга. Они были женаты и отвратительно счастливы уже лет пять, но всё это время поддерживали отношения на расстоянии, поэтому долгожданное воссоединение Джереми собирался отпраздновать с размахом. Жан поворчал немного для вида, но не устоял перед жалобными глазами мужа, на что не раз жаловался Кевину по телефону и вживую. — Мы с Брайсом заедем отдать подарок, но не вижу причин там задерживаться, — Тея безразлично пожимает плечами. — Ты сам как? — Джереми не дал мне опции не приходить, даже пообещал приготовить ради меня какие-то кетобургеры, — фыркает Кевин. — Мечтаю увидеть этот шедевр в исполнении семейства Моро. — Мило, — сухо отвечает она и тянется к сумочке за ключами. Кевин не собирается подглядывать, но взгляд невольно цепляется за бумаги в ней. Их немало. Он и сам решает поинтересоваться её здоровьем, учитывая, что они из одной команды. — А ты сама? — он исправляется, когда Тея недоумевающе смотрит на него. — Тоже была у терапевта? — Нет, у гинеколога, — она ведёт плечами, ничуть не смущённая. — Обсуждали результаты УЗИ. Кевин теряет прежнее выражение нейтральной вежливости и вскидывает брови, едва не путаясь в собственных ногах от удивления. Он знает Тею слишком хорошо и этого просто не могло быть, но что, если?.. В конце-концов несколько лет назад она не афишируя расписалась со своим партнёром в перерыве между играми. Подобный исход мог быть вполне логичен, пусть и не в её духе. Со временем люди могли менять свои взгляды кардинально. — Ты… беременна? — голос срывается на шёпот. Это было бы неожиданно, учитывая, что именно это косвенно стало причиной их разрыва через два года после его выпуска. Они всерьез обсуждали будущее и даже планировали пожениться, пока Тея не упомянула, что не планирует детей. Нет, Кевин отнёсся к её решение уважительно, да и сам не видел себя отцом: он не представлял, как взаимодействовать с маленьким беспомощным существом, и был уверен, что не станет хорошим родителем. Не после прошлого, где единственной значимой фигурой после смерти матери стал Тецудзи. Но тот разговор привел к осознанию: их отношения — дорога в никуда. Между ними не было ничего, кроме экси, общего прошлого и привычки. Они были друг у друга первыми и цеплялись за это, но какое будущее их ждало? Еще одна дисфункциональная семья, где никто не способен поставить что-то выше карьеры. Служить друг для друга вечным напоминанием о боли не имело смысла. Несмотря на тяжесть решения, Кевин принял его и с тех пор не пожалел ни разу. В ответ на предположение он получает уничижительный взгляд. — Если я что-то и рожу в этой жизни, то только собственные кишки, — на непонимание на лице Кевина она закатывает глаза. — У меня опущение органов. Матки, в частности. Они подходят к Кадиллаку Теи и та распахивает дверь, закидывая сумочку на переднее сидение. Она разворачивается к нему и складывает руки на груди, не спеша садиться сама. — Мне жаль, — выдавливает Кевин слишком поспешно, чтобы звучать искренне. — Сама виновата, — Тея зло усмехается. — Мой агрессивный стиль игры должен был мне аукнуться, теперь расплачиваюсь своим здоровьем. — И это лечится? — Относительно, но сам понимаешь, больше никакого экси. Операция будет бесполезна, если я не начну соблюдать рекомендации, — Тея отводит глаза. — Так что скорее всего это мой последний сезон. Тридцать шесть, пора бы уже, наверное, — горько хмыкает она. Кевин тоже издаёт неопределённый звук, не зная что на это ответить. Вряд ли той нужно его сочувствие, их отношения никогда не предполагали заискивающей бережности. Сказать, что он её понимает не менее глупо: Тея и сама прекрасно знает насколько они похожи и как убийственна для них невозможность продолжать играть. А взваливать свои проблемы на неё, спрашивая, стоила ли карьера того, слишком бесчувственно даже для него. Видя его заминку, Тея неожиданно сжаливается над ним и продолжает сама. — Я не жалею, что так вышло. Ты знаешь о чём я, ты такой же одержимый Ворон, как и я. А у меня было на это больше причин, иначе я бы не смогла стать единственной темнокожей женщиной в сборной. В последнее время Кевин не чувствует себя «таким же», да и ассоциировать себя с Воронами не хочется, но он принимает её ответ. В конечном итоге они друг другу никто, чтобы начинать её переубеждать. — До завтрашней тренировки, получается? — справившись с моментом слабости, Тея возвращает на лицо дружелюбное безразличие и берётся за ручку дверцы, давая понять, что разговор окончен. — Да, до завтра, — напоследок Кевин пожимает её ладонь и взгляд невольно задерживается на золотом ободке кольца, сверкающем на смуглой коже. Когда за Кевином закрывается дверь его собственной машины, он устало упирается лбом в руль. Встреча с Теей ощущается, как удар под дых. Она выворачивает весь его мрачный багаж наружу и волна запретных мыслей вновь накрывает Кевина. Теперь у Теи точно никогда не будет детей. Конечно, вряд ли её это расстраивает, всё указывает на то, что она сама не хочет их до сих пор. Но что, если бы?.. Если бы она никогда не играла, была бы достаточно здорова, чтобы выбрать это сама. Если бы только в чёртовом экси год не шёл за пять, состаривая её. И его тоже. Никакие морщины не могли показать того, что творилось внутри тел игроков. Кевин своими глазами наблюдает, как не только он и Тея, но и другие спортсмены постепенно начинают разваливаться на части. Травмы, их последствия, изнуряющие тренировки и жёсткие диеты постепенно приближали каждого к точке невозврата. Такова цена славы: если хочешь быть одним из лучших, ради этого нужно чем-то пожертвовать. Кевин самый лучший и за это он платит вдвойне. Экси всегда было его страстью. Это то, что он знал о себе всегда, считал своим главным принципом и единственной непоколебимой аксиомой. Кевин никогда не задумывался о будущем, казалось, что конец карьеры наступит нескоро, если наступит вовсе. Он покорял вершины, ставил рекорды, побеждал, не думая, что у этой, казалось бы, бесконечной лестницы есть логичное завершение. И теперь, когда он к нему приближается, то не чувствует себя на максимальной высоте. Даже напротив, стоя у подножья, он с отнимающейся рукой озирается на свой успех с вопросом: на что он потратил свою жизнь? Неужели на то, что его, по итогу, и разрушило? Кевин опускает взгляд на руку и медленно сжимает и разжимает ладонь несколько раз. Плечелучевая мышца отзывается неприятным тянущим чувством. Он отстраненно осматривает напряжённые побелевшие пальцы и думает об обручальном кольце Теи. Вспоминает о таких же кольцах на руках Джереми и Жана и думает и о них, пока в груди не начинает тянуть сильнее, чем в предплечье. Ещё и это новоселье. Джереми настаивал, что дом достаточно большой, чтобы каждый мог привести своего партнёра. Говоря это, он многозначительно посматривал на Кевина, намекая, что он, конечно, не заставляет, но и любопытства своего скрывать не будет. Все знали, что у Кевина есть кто-то, чьей личности он не раскрывает. Даже удивительно, что это не просочилось за пределы их спортивного круга, и папарацци не начали выслеживать таинственную незнакомку. Или незнакомца. А Кевин, тем временем, не представлял как рассказать об отношениях сразу с двумя мужчинами, которые и подавно не были незнакомцами для общественности. Вдобавок, состоящими в браке. Как бы он выглядел? Как влезший в чужую семью третий лишний, или и того хуже, как разлучник, который нагло уводит одного из них, пока второй смиренно терпит? Не лучший образ для их рейтингов. Потребовалось бы созывать пресс-конференцию, чтобы разъяснить тонкости отношений между ними. Никто из них не хотел такой публичности. Но Кевин больше всех, ведь это он был тем, кто пришёл в их отношения последним какие-то четыре года назад. Уже после того, как эти двое стали Джостен-Миньярдами. Брак был условностью ради юридических поблажек и покупки совместного дома после того, как Эндрю перешёл в команду Бостона и начал играть вместе с Нилом. Кевин понимал это, но всё равно опасался того, что их странное общение, продолжившееся даже после выпуска, и граничащее с флиртом от Нила и сексуальным напряжением с Эндрю прервётся. А затем он и сам не заметил, как оказался втянут в их отношения и неожиданно ощутил себя на своём месте спустя двадцать восемь лет жизни. Глупо было чувствовать благодарность за то, что в «нечто» Эндрю и Нила нашлось пространство и для него, но это было именно тем, что Кевин чувствовал и по сей день. Но чёртовы браки. Эндрю и Нил. Джереми и Жан. Даже Тея, мало заинтересованная в отношениях, по итогу вышла замуж за какого-то журналиста, который оказался достаточно смелым фанатом, чтобы позвать её на свидание после интервью. Кевину всегда казалось, что его не заботят формальности и социальные конструкты, но когда в сборной повально началась свадебная лихорадка, он впервые испугался. Этот импульс он взял под контроль быстро, но успел всерьёз задуматься, было ли это ещё одним аспектом жизни, который он упустил, который Эвермор забрал у него. После окончания второго курса Кевин всеми силами старался научиться жить. Он технично, не без поддержки близких вытравливал из себя всё, что посеяло в нём Гнездо. Учился принимать проигрыши без разочарования в себе, учился отпускать контроль и хотя бы иногда жить не как робот. Учился даже отдыхать без чувства вины. Но пока все строили личную жизнь, у него по-прежнему оставалось только экси. Кевин наблюдал за Жаном, который, возможно, пережил даже больше, включая их собственную болезненную историю. Спустя годы он смог подпустить Джереми к себе, смог исцелиться настолько, чтобы стать в их паре тем, кто первым заговорил о браке. Кевин не должен был так поступать, но невольно он сравнивал их реабилитацию и в этом аспекте отчаянно проигрывал Жану. Потом, конечно, в его жизни появились отношения с Нилом и Эндрю, но являлись ли они чем-то осязаемым? Он как никто другой знал об их чувствах к нему и никогда в них не сомневался. Они годами зарождались из общего прошлого, из выстраиваемого по кирпичику доверия и множества разговоров, немых и не очень. Если Эндрю и Нил выбрали подпустить к себе Кевина, значит его место на самом деле находилось рядом с ними. Но то, что по бумагам он являлся максимум их доверенным лицом, было червоточиной в уверенности Кевина в их отношениях. У других игроков был безопасный тыл, принадлежность кому-то, которая никуда не денется, когда закончится карьера. Без своего контракта они оставались чьими-то супругами и даже родителями, в то время как Кевин останется никем. Он был секретным бойфрендом, другом семьи, бывшим сокомандником, но никогда — официальным партнёром. И больше всего тревожит мысль, что его это почему-то начало беспокоить. Кевин не отрывает взгляд от своей руки и машинально представляет на безымянном пальце самое простое кольцо. Конечно, его бы приходилось снимать на время тренировок и матчей, а то и чаще — больная рука то и дело отекала. Но как бы ощущалось приехать на вечеринку к Моро вместе с Эндрю и Нилом, а не по отдельности и заявить о них, как своих… кого-то? Возможно Кевин раскис с годами, но в голове представлять их своими мужьями в какой-то момент стало одновременно приятно и болезненно от отсутствия этой возможности. Словно почувствовав его мысли, на телефон приходит сообщение от Эндрю. Кевин встряхивает головой, выбрасывая глупые размышления о несбыточном и откидывается на спинку, поднося экран к глазам. Эндрю Ты закончил? Вместо ответа он тянется к рецепту и отправляет тому фотографию. Сообщение оказывается прочитанным сразу же и приложение сообщает, что собеседник печатает. Эндрю Сильные таблетки. Аарон сидел на таких после первой неудачной операции. Кевин Не знал, что у него была бессонница. Эндрю Он быстро с них слез, побоялся подсесть. Кевин Я напишу ему, спрошу о побочках. Эндрю Ок. Скажу ему включить звук. Немного подумав, Кевин, слегка сомневаясь, печатает о том, что случилось после приёма. Кевин Встретил в больнице Тею, у неё планируется операция. Тоже из-за экси, кстати. Эндрю Почему мне не должно быть плевать? Ответ может показаться грубым любому кроме Кевина, привычного к прямолинейности Эндрю. У того и вправду не было ни единой причины интересоваться жизнью чужого человека. Но Кевин ему не чужой, а ещё Эндрю очень тонко чувствует его настроение, поэтому после короткого молчания присылает ещё одно сообщение. Эндрю Ты уже едешь? Нил хочет созвониться по видеосвязи. Кевин не может сдержать смешок. Они не виделись почти месяц и он знает, что Эндрю соскучился тоже, но никогда в этом не признается. И идея звонка принадлежит скорее ему, чем Нилу, ближе к третьему десятку жизни прочувствовавшему вкус переписок. Он пристёгивается, заводит машину и коротко отписывается, предвкушая вечер, что заглушит глупости в его голове. Кевин Буду дома через час.

***

Мощность снотворного оказывается как нельзя кстати — после смерти отца Кевин перестаёт спать вовсе. Всё начинается с того, что Эбби звонит ему в семь утра и он цепенеет, слушая её тихий, осипший от слёз голос. Завтрак остаётся нетронутым — у Кевина трясутся плечи от истеричного смеха, пока он убирает со стола, размеренными движениями соскребая омлет в мусорное ведро. Он моет за собой посуду и не замечает, как трёт тарелку на протяжение нескольких минут, загипнотизированный шумом воды. Он всё ещё не может поверить, пока смотрит ближайшие билеты до Пальметто и пишет тренеру, что пропустит тренировку. Не одну. Смерть отца кажется нереальной — только позавчера они разговаривали, обсуждая последний матч Кевина и то, какой буйный оказался новый набор Лисов. Ничего выделяющегося, только повседневность, и невозможно представить, что в эту повседневность неожиданно может ворваться подобное. Спустя полчаса Кевин монотонно собирает вещи, когда ему звонит Эндрю. Он отвечает и удивляется собственному голосу, разбитому и дрожащему. Странно. Ему казалось, что он воспринял новость достойно, насколько это возможно: успокоить и поддержать Эбби, механически ответить, что он сам в норме и отключиться после обещания прилететь первым же рейсом. Оказалось, что Кевин далёк от нормы. — Возьми такси, — Эндрю не здоровается. Кевин придаёт голосу глухой твёрдости. — На машине будет быстрее, — но тот остаётся непреклонным. — Ты поедешь в аэропорт на чёртовом такси и не сядешь за руль в таком состоянии. — Эндрю почти рычит в трубку. Кевин не совсем понимает что не так с его состоянием, но оно точно не предназначено, чтобы спорить, поэтому он послушно соглашается. Он коротко выругивается сквозь зубы от неясного раздражения и заталкивает костюм в сумку вместе с вешалкой. Рубашки и галстук летят туда же без разбора. Они непременно помнутся в дороге, но сейчас это мало заботит Кевина. Эндрю молчит в трубку, слушая, как он собирается. Кажется, он курит — вдалеке слышен уличный шум. Когда со сборами наконец покончено, шею ломит от того, как он придерживал телефон плечом. Кевин опускается на диван и, переведя звонок на громкую связь, кладёт телефон рядом с собой. Взгляд устремляется в пустоту. В горле начинает зарождаться что-то похожее на отвратительный комок и когда его не удаётся проглотить, Кевин глубоко дышит. Он косится на экран: секунды сменяют друг друга и сипло спрашивает. — Как Нил? Проходит ещё шесть секунд, — Кевин продолжает считать их бесконечность, — прежде чем Эндрю отвечает. — Плохо, — даёт он самый честный ответ. — Дашь ему трубку? — хотя вряд ли у него выйдет найти нужные слова. Кевин думает, что Нилу, наверное, так же хреново, как и ему самому — они оба потеряли значимого взрослого и это произошло как и всегда, слишком внезапно. За состояние Нила получается волноваться лучше, чем за своё собственное и страшно представить, что тот может испытывать, пока Кевин дрейфует в блаженной стадией отрицания. — Он на заднем дворе. Наматывает круги, пока не откажут ноги или лёгкие. Кевин кивает самому себе. Значит Эндрю наблюдает за ним с веранды. Внутри становится чуть спокойнее — по крайней мере, Нил сейчас в безопасности. — Он плакал? — взволнованно выдыхает он. Ему хочется услышать, что нет, но почему-то кажется, что да. Смерть его отца могла стать тем самым, что способно впервые довести их Нила до слез. — Да, — коротко отвечает тот. — Ты не плакал, — не спрашивает, а утверждает Эндрю. — Не могу, — шепчет Кевин в ответ. — Не могу поверить, что это… всё. — Сейчас это не имеет значения, — Эндрю затягивается. — Он умер, Кевин и мы пройдём через это, веришь ты или нет, — в его «мы» слышится грубая забота о нём и Ниле, но о том как самому Эндрю даётся эта смерть, стоит лишь гадать. На Эндрю всегда держалось всё, но на чём держался он сам не было неизвестно никому. — Будь с ним, — это искреннее пожелание Кевина, чтобы никто из них не оставался сейчас один и всегда находился под наблюдением второго. Это убережёт Нила от безрассудства, а Эндрю от того, чтобы уйти в себя. — А я, по-твоему, где? — непривычно мягко язвит тот. — Если ты не заметил, я сейчас там, где моё присутствие необходимо. Кевин находит в себе силы слегка улыбнуться. Если это можно так назвать — улыбка кривая и наполненная страхом, что скоро шок развеется и окажется, что от горя он трещит по швам. Несколько дней в Пальметто проходят как в тумане — Кевин даже не уверен, что запомнил приезд Эндрю и Нила. Остальные Лисы, бывшие и настоящие тоже прибывают безликой массой, навещая Эбби по прибытию, чтобы выразить ей соболезнования, но ему удаётся только с пониманием кивнуть заплаканной Дэн, от которой не отходит Мэтт. Сам Кевин непрерывно занимается организацией похорон, успевает даже несколько раз поругаться с ритуальным агентством и даёт добро университету на то, чтобы устроить официальное прощание с Ваймаком на поле. Он не даёт себе времени на горе и топит себя в похоронной рутине, прерываясь только на отяжелённый медикаментами сон. Что угодно, лишь бы не позволить себе остановиться и потерять контроль, когда он нужен отцу в последний раз. Старые привычки и собранность, достойная уровня Эвермора оказываются как нельзя кстати. Ощущение времени не исчезает только благодаря тому, что после каждого Дня Сурка приходит ночь. Он, Эндрю и Нил остаются ночевать в доме Эбби и только с наступлением темноты, оставаясь с ними наедине Кевин с трудом и нехотя вспоминает — у него вообще-то умер отец. Днём они совсем другие: Эндрю не молчаливее обычного, а то, что у Нила происходит что-то на душе выдаёт только мрачное выражение лица. Но к ночи они не сговариваясь сдвигают две кровати и сбиваются в один комок смешения поддержки и боли. Спиной Кевин чувствует мерно вздымающуюся грудь Эндрю, как и его ладонь, крепко сжимающую плечо. Нил тяжело вздыхает, утыкаясь ему в ключицу, и тот заключает его в свои усталые объятия, ожидая, пока снотворное подействует. — Ты держишь всё в себе, — укоряюще бормочет Нил. — Это тебя сломает. — Я не могу расклеиться сейчас, — так же тихо отвечает Кевин. — Я хочу сделать всё, что должен. Как его сын. — Мы тоже не были ему чужими, — голос сзади треплет его волосы. — Он был бы благодарен, что сейчас вы со мной. А с похоронами я справлюсь, осталось совсем немного. Утром, перед самым выходом Эндрю отправляется на кухню сварить им кофе. Кевин тоже собран, но задерживается в комнате, чтобы помочь Нилу завязать галстук. Он сосредоточенно возится, поправляя воротник его рубашки, но закончив, не спешит отходить. Кажется, начинается. Кевин смотрит на их костюмы, на оглушающую белизну рубашек, на чёрные лакированные туфли и скорбь внутри словно вспоминает, что ей пора вылезти наружу. — Всё, — говорит Кевин, не до конца понимая, что именно «всё». Пальцы левой руки дрожат, когда он застёгивает на Ниле пиджак, но на этот раз это не последствия травмы. Дрожь охватывает всего его и он вздрагивает, когда рука Нила уверенно перехватывает его ладонь. Кевин смотрит ему в глаза и видит в их глубине понимание и немое смирение. За эти четыре дня тот уже почти научился справляться с потерей и Кевин, на самом деле, не удивлён. Нил слишком хорошо знает что такое смерть: он сталкивался с самыми ужасными и несправедливыми её проявлениями. Но в жизни самого Кевина это всего лишь третьи похороны и для него самого привыкнуть к этому чувству растерянности кажется невозможным. Поддавшись порыву чувств, Кевин склоняет голову и соприкасается их лбами, прикрыв глаза. Он ищет в мужчине напротив силы на то, чтобы начать этот день, и находит, когда свободная рука Нила нежно гладит его щеке, а сам он коротко касается его сухих губ своими. Кевин сглатывает, концентрируясь на тепле прикосновения, желая замереть в этом мгновении и забыть о необходимости ехать на похороны. Ровно в этом положении их находит Эндрю. Он говорит, что пора завтракать и выезжать, внимательным взглядом сканируя их и оценивая, готовы ли они к предстоящей церемонии. После короткого анализа он подходит ближе и застёгивает Кевину забытые манжеты на рукавах, поправляет выбившуюся из укладки прядь. Кевин, который обычно бы протестовал, на сей раз беспомощно принимает чужую заботу. В похоронный дом прибывает слишком много людей. Кевин думает об этом, пока стоит, приветствуя каждого пришедшего и выслушивая от них слова сочувствия. Они искренние — Ваймака любили многие, но челюсти всё равно сводит от того, как сильно Кевин их сжимает. Единственное, чему он рад, так это то, что бесконечный поток людей останавливает его от того, чтобы постоянно оглядываться на открытый гроб, который он выбирал так долго, словно отцу было бы не плевать в чём его похоронят. Эндрю и Нил стоят по обе стороны от него, незаметно для остальных касаясь его локтями. Кевин уверен, после долгих часов чужих соболезнований они — единственное, благодаря чему он продолжает стоять на ногах. На душе очень сыро и гадко и мыслями хочется находиться где угодно, лишь бы не здесь, так что Кевин даже пропускает мимо ушей несколько вежливых вопросов от членов Национального Комитета. Все относятся к его состоянию с пониманием, но от этого легче не становится и идущее время сливается в череду механических действий. Когда приходит момент выступить с речью, Кевин выходит вперёд с побелевшим лицом. Все его попытки написать что-то то заканчивались тем, что мусорное ведро оказывалось наполнено смятыми листами с кучей обрывочных, зачёркнутых слов. Он был умелым оратором, но никакие навыки не подходили для того, чтобы произносить речь на похоронах собственного отца. Он начинает издалека, рассказывает о том, как Ваймак стал для него первым человеком, которому он доверился после Эвермора. Благодарит за то, что даже не зная об отцовстве, тренер принял его и позаботился когда-то так, как этого не сделали его официальные опекуны из Эвермора. И по итогу, сам не замечает, как говорить становится легче. Кевин бесконечно много рассказывает о том, кем его отец стал для каждого из них, несмотря на мнимую грубость, принимая каждого всецело, с минусами, с которыми до него не был готов мириться никто. Кевин даже вспоминает пару забавных случаев с тренировок, чем вызывает у расстроганных людей несмелые улыбки. Речь, которую было так тяжело начать, всё длится и длится, и сказать ещё хочется так много, чтобы слова не заканчивались до самого вечера. Кевин говорит от самого сердца, что Ваймак для многих стал больше, чем тренером. Он фокусирует взгляд, переводя его с одного человека на другого. Глаза его бывших сокомандников блестят от слёз и щёки многих уже пересекают солёные дорожки. Кевин отважно заявляет, что хоть Ваймак и ушёл, жить в сердцах своих игроков он будет ещё долго. Он поясняет, что это не пафосное «его будут помнить», а самая настоящая истина. Его отец, их тренер нашёл своё продолжение в каждом из Лисов и многим из того, что они умеют сейчас, они обязаны именно ему. Эбби смотрит на него с теплом и Кевин не забывает упомянуть, что его отец любил и был любим в ответ. Говоря это, он думает и о своей матери, которая любила того настолько, что отказалась от возможности быть вместе. Его настигает осознание, что отец, необщительный и зачастую притворно брюзжащий мужчина был важен и нужен очень многим, а количество присутствующих здесь людей лишь ещё раз доказывает это. Невольно думается и о том, скольким людям нужен он сам? Сколько человек пришло бы на похороны к нему, как к Кевину Дею, а не известному игроку экси, лучшему нападающему и члену сборной? Был бы этот зал заполнен хотя бы наполовину? На кладбище мысли Кевина достигают критической точки. Он бросает в яму первую горсть земли и комья глухо ударяются о крышку гроба. Как назло в этот день погода отвратительно хорошая, и яркие солнечные лучи отчётливо освещают то, как дерево на глубине покрывается тонким рыхлым слоем. С каждым подходящим к этой могиле человеком, слой становится всё толще, отдаляя Ваймака от внешнего мира и от самого Кевина, который понимает, что он осиротел в тридцать два года. Умер второй и последний человек, любивший его безусловной родительской любовью. Нил и Эндрю выбрали Кевина осознанно, а отец был человеком, что принял его как родного задолго то того, как узнал, что таковым является. Пусть это выглядело как долг перед юношеской влюбленностью в Кейли, но Кевин был для Ваймака по-настоящему важен, с того самого дня, как он ввалился к нему со сломанной рукой. Кевин уважал этого человека, равнялся на него, позволял направлять, когда сам сомневался в решениях. Именно с Ваймаком Кевин советовался насчёт первой команды для вступления после окончания университета и именно к нему пришёл, когда захотел бросить пить. А теперь он оказался лишён всего этого. Этот человек покинул их всех. Кевин смотрит на зелень травы вокруг и отстранённо думает о выбранном для отца надгробии. Похоронное бюро предлагало что-то вычурное, едва ли не надпись с позолотой ради такого уважаемого человека, но в конечном итоге Кевин остановился на самом простом граните, строгом шрифте и чёрных буквах. Имя, даты, цитата. «Больше, чем тренер, лучше, чем отец». Узнав о выборе надписи, Эндрю долго смотрел на него нечитаемым взглядом, а Нил задушено хмыкнул, обращая к стене печальную улыбку. Что остаётся от человека после смерти, кроме надгробия? А что останется после Кевина, когда он умрёт? Его отец никогда не задавался такими вопросами, всё его наследие хранилось в Лисах и будет живо, пока они играют. Но Кевин не может не думать о том, что фамилия отца со временем уйдёт в небытие. Как и фамилия его матери. Пройдут годы и Ваймак станет лишь одним из тренеров Университета Пальметто, а Дей и вовсе затеряется в масштабах фамилии Морияма. Уже сейчас люди забывали, что у экси создали два человека с равноценным вкладом, причисляя все заслуги Тецудзи, который, в отличие от Кейли исчез из информационного поля какой-то десяток лет назад. Тем более, что сами Морияма по-прежнему оставались на слуху, а о матери Кевина помнили считанные единицы. О фамилии Дей знали исключительно из-за того, что он успешный игрок, а теперь, думая о «Ваймак» на надгробии, Кевин чувствует, что его груз становится в два раза тяжелее и тупиковее. В нём заключено прошлое двух великих людей, которое он не сможет сделать ничьим будущим. Он не заведёт семью, не создаст новое поколение, которому сможет это передать, а значит обе фамилии безвозвратно умрут вместе с самим Кевином. Погребение подходит к концу и люди расходятся, чтобы уже через полчаса встретиться в арендованном банкетном зале. Кевин не может заставить себя сдвинуться с места, стоя на ватных ногах и смотря на полузасыпанную могилу. Организатор похорон мягко пытается намекнуть, что скоро прибудут работники, чтобы закончить закапывать гроб и ему не стоит здесь находиться в этот момент, но Кевин слышит его словно сквозь толщу воды. Ситуацию спасает Нил, который осторожно берёт его за локоть и оттаскивает в сторону. Кевин послушной куклой следует за ним к ожидающему Эндрю. — Поехали, — тот кивает в сторону, где припаркована арендованная машина. — На сегодня мы закончили. — Куда? — Кевин частично приходит в себя и вяло качает головой. — Остался ещё поминальный обед. Мне нужно в ресторан. — Уверен, все и без тебя разберутся куда класть еду, а если нет, то официанты им всё объяснят и покажут, — жестко отвечает Эндрю. — Не вижу, чтобы у тебя был аппетит, так что мы пропустим эту часть. Кевин думает, что он и вправду не вынесет остатка этого официоза и со слабым энтузиазмом соглашается сбежать куда подальше. Они следуют к машине, пока Нил берёт на себя ответственность подойти к остальным и предупредить о том, чтобы их не ждали. Кажется, стоит попрощаться с Эбби и бывшими сокомандниками, хоть и сил на вежливость не осталось, но Эндрю настойчиво смотрит на него, стоя у машины, так что он с облегчением отказывается от этой вымученной идеи. Собеседник из Кевина сейчас никудышный, поэтому он садится сзади. Эндрю на водительском никак это не комментирует, пристёгивая ремень и скидывая галстук. Внутри проскальзывает удивление, когда Нил залезает на сидение рядом, вместо свободного пассажирского. Кевин откидывается назад и молча берёт его за руку, ощущая, как на него наваливается усталость. Он ловит взгляд Эндрю в зеркале переднего вида и тот внезапно оказывается таким же измученным, как и его собственный. Машина трогается с места и кладбище отдаляется, пока могила отца остаётся позади. Вот и всё. Вот он и лишился ещё одного человека, которому был нужен он сам, без контрактов, карьеры и статуса. Если не считать Эндрю и Нила, теперь Кевин остался по-настоящему один. У него и Ваймака было так мало времени побыть отцом и ребёнком, пока они оба привыкали к тому, что теперь могут ими быть. Кевин, у которого чёртовы морщины в уголках глаз, похоронив своего отца чувствует себя до невозможности маленьким. Ушей достигает глухой всхлип и Кевин поворачивается к Нилу, но натыкаясь на его обеспокоенный взгляд понимает, что плачет он сам. Слишком стремительно слёзы начинают душить его и он давится ими, пока изо рта вырываются жалкие рыдания. Машину дёргает — Эндрю прибавляет скорость и Кевина швыряет в объятия Нила. Тот подхватывает его и нежно гладит по спине. Он ничего не говорит и позволяет выплакать всё, что накопилось за эти дни. А в Кевине, наверное, накопилось целое море. — Я по пальцам одной руки могу пересчитать моменты, когда называл его папой, — задыхается Кевин в его руках. В восьми случаях из десяти это было «тренер», намного позже пришло «отец» и только недавно он смог произнести заветное «папа», заставляя Ваймака поперхнуться дымом. Это кажется такой глупой причиной для слёз, но Кевин в своём состоянии принимает это очень близко и лично, а сожалений обо всём так много, что каждое из них кажется самым весомым. Он вопрошающе вцепляется в лацканы пиджака Нила и зарывается лицом в эту самую белоснежную рубашку, пачкая её следами своей истерики. Нил обхватывает его крепче и уверенно давит на плечи. Кевин послушно сползает ниже и укладывает голову ему на колени, поджав ноги под себя и продолжая всхлипывать тому куда-то в живот. Ткань у лица моментально промокает насквозь, но Нила это словно совсем не беспокоит — он склоняется ближе, скрывая за собой его сотрясающиеся от рыданий плечи и размеренно что-то говорит. — Он знал, что ты его ценишь и без этих обращений, — словно сомневаясь, стоит ли это говорить, следующую фразу Нил произносит тише. — Мы все называли его просто тренером, но в нужные моменты он отлично понимал что мы имеем ввиду. Иногда даже чаще нас самих. Кевин пытается ему что-то ответить, но поток бессвязных слов, как и поток слёз сносит всё на своём пути. — Я побоялся спросить у него совета об окончании карьеры. Не расспросил каково это — заканчивать карьеру из-за травмы, как ощущается эта неизвестность перед будущим, когда ты не знаешь что делать дальше, ведь всё, что ты умеешь, чёрт возьми — хорошо играть, но вскоре ты не сможешь делать и этого. Я научился жить в двадцать пять, но не умею быть тридцатипятилетним, а единственный человек, у которого я мог спросить это умер, — Кевин несколько раз бессильно ударяет кулаком по обивке сидения и рука уже привычно вспыхивает, заставляя его взвыть от боли и горя, переплетающихся в одно огромное ощущение потери. — Я даже не попытался рассказать ему о нас! То ли боль отрезвляет, то ли то, что хочется высказать заканчивается, но слёзы иссякают так же внезапно, как и начались. Остатки рыданий ещё находят свой отклик в сбивчивом дыхании, лицо горит, а спина взмокла от пота, но в остальном Кевин обнаруживает, что ему стало немного легче. Это определённо не последние его слезы, но по крайней мере он способен на них, а значит рано или поздно эмоции найдут выход. После его откровений рука Нила замирает в волосах, а машина по ощущениям сбавляет скорость. Кевин мало соображает что именно он наговорил, горло саднит, а в ушах уже звенит от непрекращающихся слёз. Этот срыв должен был произойти, но он всё равно оказывается к нему не готов, сбитый с ног количеством вещей, которые он не успел, потому что постоянно откладывал на потом, дожидаясь нужного времени. Нужное время так и не наступило, а теперь уже и не наступит никогда. — Тренер не был слепым и догадывался о нас. А об остальном, Кевин, он не умел жить в тридцать пять лучше, чем это делаем мы, — ровно отвечает Эндрю. — Этому нельзя научиться и Ваймак никогда бы не дал тебе совет, которому невозможно следовать. Кевин сжимает рубашку Нила в своих пальцах. — Теперь я этого не узнаю. — Как и не узнаешь то, справлялся ли он. Тебе было бы легче, узнай ты, что он сожалеет о преждевременном окончании карьеры? Что когда-то он не был доволен тем, что вместо того, чтобы выигрывать кубки самому, ему пришлось обучать этому выводок неудачников? Не идеализируй его историю, смерть не сделала жизнь Ваймака идеальной чудесным образом. — Эндрю, — предупреждающе произносит Нил. — Не сейчас. — Всё нормально, — шмыгает Кевин. — Я понимаю о чём он. — Нет, Нил прав, мне стоит заткнуться, — перебивает его Эндрю. — Я не тот, кому следует раздавать советы о том, как справиться со смертью родителя. — Как и я, — Кевин чувствует, как Нил неловко жмёт плечами. — Сами знаете. У Кевина вырывается нервный смешок. Не поднимаясь, он поворачивается в сторону водительского сидения и перекинув руку Нила через себя, переплетает его пальцы со своими. Из носа течёт, а в глаза словно песка насыпали, но тёплые колени под плечом и рука Эндрю на рычаге передач действуют на Кевина успокаивающе. Пережитая истерика туманит сознание и следующим приходит непреодолимое желание тотчас же уснуть, но Кевин борется с ним изо всех сил. — Ты бы не согласился с Нилом так легко в двадцать, — замечает он. — Да и в двадцать пять тоже. В твоём духе настаивать, чтобы правда была жёсткой. — Мне хватило одиннадцати лет, чтобы устать с вами спорить. Наслаждайтесь, — хмыкает Эндрю и вновь прибавляет скорость. Кевин думает, что тому идут зрелость и пришедшее с годами умиротворение. — Куда мы едем? — спрашивает он у Нила, зная, что Эндрю из вредности может и не ответить. — Понятия не имею, — беспечно отзывается тот. — Эндрю? — Я тоже. — Ты слышал, Кев, — поглаживания плеча возобновляются. Кевин устраивается поудобнее и ведёт взглядом по узорам на обивке сидения и расслабляется с неприятным чувством опустошения, по-прежнему не позволяя себе отключиться, но отключая мозг от волнений хотя бы на какое-то время. Они катаются за городом, пока на улице не темнеет, Кевин окончательно не успокаивается, Нил не начинает болтать о ерунде, а Эндрю не решает, что они достаточно проголодались, чтобы заехать перекусить в ближайшую к окраине городе придорожную забегаловку. Когда Кевин ловит себя на том, что он делает заказ без автоматизма, а вполне осознанно, выбирая то, чем он отравится с меньшей вероятностью, ему кажется, что он способен справиться. Жаль, что первая волна оказывается лишь вершиной айсберга. Эндрю и Нил остаются с Кевином ещё на несколько дней и даже возвращаются вместе в ним в Сиэтл. Они проводят время в его квартире, смотрят бессмысленные комедии, ходят вместе в тренажёрку и разрешают рутине поглотить себя с головой. Но в конце-концов им приходится уехать обратно в Бостон и Кевин вновь остаётся один. В первый же вечер компанию ему составляют второй по счёту срыв, бутылка водки и тоскливые мысли, что по крайней мере Эндрю и Нил сейчас есть друг у друга — они вместе, способные оказать поддержку и получить необходимое утешение. Эта мысль делает знакомое жжение алкоголя почти незаметным.

***

Проходит полгода и Кевин не знает как долго ему положено горевать, но тренировки и спиртное, сменяющие друг друга по кругу позволяют справиться с этим в кратчайшие сроки. Точнее, создать иллюзию этого. Мало о чём получается беспокоиться, когда ты либо занят, либо пьян до беспамятства. Кевина такое положение дел вполне устраивает. Проблема с алкоголем возвращается, словно он никогда и не бросал. Словно не было тяжелого года психов, срывов, вылитых в унитаз бутылок и торговли с самим собой, лишь бы только именно «этот» раз был последним. Все усилия Кевина идут прахом и на этот раз у него нет желания что-то с этим делать. Он наедине со своей проблемой, как и со своим горем, реальностью, укрепляющейся с каждым днём, где рядом нет никого, кто мог бы помочь. Он не обманывает себя: ватная голова ночью и похмелье наутро для него куда желаннее. Кевин продолжает убеждать себя в том, что его состояние — лишь временная трудность. Всё же не так плохо, как может показаться на первый взгляд? После потери отца он расстроен, но его вполне можно назвать стабильным. У него всё под контролем: он исправно посещает тренировки, учитывает каллораж спиртного в своём режиме питания и послушно не пьёт снотворное, когда планирует напиться. Если бы ситуация была критической, кто-то из команды обязательно бы заметил, что он не в порядке. Но этого не происходит: не догадываются даже Эндрю и Нил, которым он звонит до того, как откроет мини-бар и вытащит очередную бутылку. Время же лечит, не так ли? Когда-нибудь оно излечит и его боль, чёрная полоса закончится, а Кевин вернётся обратно, в состояние, близкое к норме. Когда-нибудь мысли о том, что он отработанный материал тоже обязательно отстанут, когда поймут, что он не собирается становиться депрессивным комком хандры, неспособным соскрести себя с постели. Возможно техники самопомощи Кевина не самые здоровые, но он пытается, честно. Через эту тьму просто нужно продраться. Но стресс продолжает копиться, легче не становиться, а количество выпитого с каждым разом продолжает увеличиваться. Понемногу, но всё же. Его организму уже не двадцать, чтобы переживать такое без последствий. Это почти смехотворно, но подобный образ жизни ближе к Рождеству даёт о себе знать самым унизительным образом, ударяя по мужественности Кевина. Но смеяться ему, конечно же, не хочется, особенно в тот день, когда после вечернего безобидного звонка Нил с улыбающимся смайликом присылает ему их с Эндрю откровенную фотографию, а Кевина предаёт собственное тело. Вместо привычного возбуждения он впервые чувствует что-то похожее на ревность. Эта ревность шокирует его самого, ведь Кевин не может найти для неё ни одной логичной причины. Кевин всегда любил их двоих и всё, что с ними связано. Он любил и их любовь друг к другу. Эндрю и Нил всегда шли для него неразрывным целым и в их различиях он находил необходимое равновесие. Нил сглаживал острые углы местами сложного характера Эндрю, а Эндрю своим ледяным спокойствием тушил пламя, что порой вспыхивало между Кевином и Нилом на почве их обоюдного упрямства. Втроём они были идеальным тандемом, но постепенно Кевин замечает, как начинает отделять их от себя. Возможно сказывается одиночество, возможно и что-то другое. Кевина нешуточно начинает беспокоить его физиологическая проблема, когда она не исчезает ни наутро, ни в последующие дни. О либидо и вспоминать не стоит: боясь, что казус повторится, он не рискует даже представлять что-то околосексуальное. Кевин грешит на проблемы со здоровьем, на некачественные спортивные добавки, на что угодно, лишь бы не думать, что это может быть признаком возрастных изменений, которых у мужчины средних лет быть не должно. Приходится долго придумывать аргументы, чтобы преодолеть чувство стыда и обратиться к терапевту с таким щепетильным вопросом. Подстёгивают только мысли о том, что это может оказаться что-то гормональное или и того хуже. Страх перед онкологией ещё сильнее, поэтому Кевин обнаруживает себя в кабинете врача, надеющегося, что его проблема решается парочкой препаратов. Словами не передать как тяжело Кевину даётся рассказ о том, что он, секс-символ мира экси, страдает от проблем с потенцией. Никогда в жизни его гордость и самооценка ещё не были настолько уязвлены. Врач с присущим профессионализмом выслушивает его, делает пометки и на всякий случай снова интересуется его образом жизни. На этот раз Кевин отвечает на эти вопросы с большими нетерпением и раздражением, а употребление алкоголя упоминает лишь вскользь. Ему назначают медицинские исследования, анализы, и Кевин хватается за них, как за спасательный круг, в надежде, что результаты дадут логичное и безобидное объяснение. Учитывая первоначальную надежду, странно ли говорить, что Кевин, слыша, что с его организмом и здоровьем все более чем в порядке, испытывает сожаление? Врач вежливо даёт ему пару рекомендаций по питанию, советует не давить на себя и больше отдыхать, называя причиной его проблемы банальное переутомление. Кевин перестаёт слушать где-то на рекомендации посетить сексолога, если его что-то беспокоит в интимном плане. Это смешно — что может беспокоить его, когда он находится в идеальных, здоровых отношениях с двумя самыми горячими мужчинами, которых он только знает? Естественно, Кевин не озвучивает этого вслух, сдержанно прощается с врачом и выходит из кабинета с непониманием как ему быть и отсутствием веры в какое-то «переутомление». Наступает пятница, игр в ближайшее время не предвидится, а впереди маячат праздничные выходные. Кевин знает, что мог бы в любой момент сорваться в Бостон или просто намекнуть, что он был бы не против приезда Эндрю и Нила к нему. За эти полгода из-за плотных графиков они виделись лишь несколько раз, и теперь чувство разлуки одинаково гложет каждого из них. Кевин верит, что при встрече он смог бы окончательно разобраться со своей проблемой и понять: стоит ли ему и вправду больше отдыхать или же очередная вещь в его теле оказалась сломана, а он сам медленно, но верно начинает увядать не только как спортсмен, но и как мужчина. Кевин не пишет им из страха, что второе предположение окажется верным и он опозорится перед ними. Вместо этого он берёт небольшой рюкзак, билеты на самолёт, и не предупреждая никого летит в Пальметто. В графе расходов он записывает это как «отдых». Кевин слышал, что многие мужчины среднего возраста в какой-то момент забиваются татуировками и покупают мотоцикл, но всегда скептически относился к этому стереотипу — у себя он таких желаний не наблюдал. Татуировок ему в этой жизни хватило с головой, а мотоциклов он здраво опасался после знакомства со стилем вождения Жана. Свой побег от реальности он скромно оправдывает перед самим собой желанием развеяться и побыть в новом-старом месте. Посетить город, дышащий его прошлым и молодостью, поразмыслить о чувстве одиночества и отце, которого больше нет рядом. Уже в субботу Кевин, натянув капюшон и маску, бесцельно слоняется по Пальметто. Он заходит перекусить в кафешку, где часто брал овощной салат и апельсиновый фреш во времена студенчества. Ни того, ни другого в наличии не оказывается, так что Кевину, скрепя сердце, приходится заказать вегетарианский сэндвич и колу без сахара с невозмутимым выражением лица выдерживая скептический взгляд официантки. Еда оказывается посредственной, но он всё равно великодушно оставляет чаевые и свой автограф паре посетителей за соседним столиком. Ближе к вечеру Кевин идёт по знакомым дорожкам: университетская охрана узнаёт его и даже вызывается проводить куда он захочет; позвонить профессору, декану, провосту — любому человеку, который ему потребуется. Он с вежливой улыбкой для камер отказывается от их помощи и самостоятельно направляется в сторону стадиона, с щемящим сердцем разглядывая цвета Лисов повсюду, которые когда-то украшали его собственное джерси. Это время кажется одновременно таким далёким и совсем недавним, будто лишь вчера он разносил игру Нила в пух и прах и в раздражении рвал на голове волосы от нежелания Эндрю стоять на воротах. Оказавшись у панели доступа. Кевин по памяти набирает мастер-код и, чуть колеблясь, заходит внутрь. Тренировка Лисов уже подходит к концу, таймер отсчитывает последние десять минут тренировочного матча. Кевин не спешит отвлекать их своим прибытием, зная, что его личность вызовет бурную реакцию. Он прислоняется в стене, складывая руку на груди и молчаливо наблюдает за тем, как юные парни и девушки носятся по полю в откликающейся внутри ностальгией экипировке. Играют многие, мягко говоря, никудышно, особенно новички. Кевина даже передёргивает несколько раз от их техники, но он отмахивается от старых привычек, думая, что у них есть достаточно времени, чтобы научиться и показать себя во всей красе. Их будущее и карьера ещё впереди. На поле достаточно шумно, никто не замечает зашедшего постороннего, а тренер Лисов внимательно наблюдает за их игрой. Кевин сглатывает и думает, что, возможно, зря он сюда пришёл. Ему непривычно видеть на этом месте не Ваймака, низкая фигура кажется чужой и неуместной, словно на самом деле настоящий тренер лишь куда-то ненадолго отошёл, оставив вместо себя студента или помощника на замену. Кевин окликает тренера. — Робин? Та оборачивается и удивлённо приподнимает брови. — Кевин? Что ты здесь делаешь? — она бросает взгляд на команду и быстрым шагом подходит к нему. — Что-то случилось? Нил? Эндрю? В её глазах и жесте, которым она проводит ладонью по волосам читается обеспокоенность. Кевин с Робин никогда не были особо близкими друзьями, но она была лучшей подругой Нила и единственной, кто знал об их отношениях втроём, так что какую-то приятельскую связь они поддерживали. Кевин спешит её успокоить. — С ними всё в порядке. Я приехал на выходные, считай, соскучился по альма-матер. — О, да, Дэн тоже приезжала недавно с такими же словами, — с пониманием кивает Робин. Она понижает голос. — Как ты? Кевину требуется максимум контроля над лицевыми мышцами, чтобы не скривиться после этого вопроса. За эти шесть месяцев он слышал его множество раз и постоянно отвечал одно и то же. «Держусь». При этом постоянно ему было хреново, но он ни разу так и не смог высказать этого вслух. Не стоило пытаться и сейчас. — Держ- — Глупый вопрос, не отвечай, — перебивает его Робин. — Тебе он, должно быть, уже осточертел, — Кевин неопределённо мычит и она поджимает губы. — Прости, что не смогла тогда приехать на похороны, — она морщится. — Провалялась в больнице неделю с аппендицитом, врачи наотрез отказались меня отпускать. Я даже думала сбежать, но Нил запретил: сказал, что отправит домой пешком прямо с кладбища. Кевин закатывает глаза — это было вполне в его духе. — Не страшно, людей там было предостаточно. Ты ездила к нему? — Уже несколько раз. А ты? — Не было случая, — Кевин качает головой. — Игры, тренировки, перелёты — и сам не заметил, как наступила зима. — Ты мог бы съездить на кладбище сегодня, — Робин смотрит на часы. — Хотя не успеешь уже, наверное. Может, завтра получится? Кевин думал об этом, когда летел сюда, настраивался весь день, но решимости так и не прибавилось. Прогуливаться по памятным местам ему пришлось по душе куда больше, чем заставлять себя навестить могилу отца. Он до сих пор не был готов увидеть каменную плиту и оттягивал этот момент, параллельно борясь с чувством стыда. Хотя думается, что отец понял бы его нежелание. — Не в этот раз, я приехал без планов, просто отдохнуть от всего, — Кевин отвлекается на поле и видит, как один из нападающих о чём-то активно спорит с вратарём, скучающе опирающимся на клюшку. Это вызывает у него усмешку: слишком знакомое зрелище. — У тебя есть планы на вечер? Раз уж я здесь, можем выпить кофе, расскажешь как дела в команде. Робин задумывается. — После тренировки я свободна, в принципе. — Отлично, — он засовывает ладони в карманы в ожидании. — Сколько тебе нужно времени, чтобы собраться? — Немного, но тебе лучше быть готовым задержаться. Эти оболтусы, — кивок в сторону команды, — облепят тебя, как только заметят и долго не будут отпускать. Ты их кумир. Кевин притворно тяжело вздыхает. Внутри вспыхивает неприятное чувство, что теперь из него кумир очень посредственный, но он всё равно гордо вскидывает подбородок. — Тогда пусть и они готовятся к моей критике. Я в их годы мог забить Эндрю. — Ты в их годы был невыносимым засранцем, — сухо заканчивает Робин. Кевин недовольно щёлкает языком, но колкость игнорирует. В конце-концов он первым покусился на честь Лисов, так что не стоило удивляться, что она мгновенно вскинулась в ответ. Несмотря на успешные выпуски многообещающих игроков их годов и после этого, команда по-прежнему оставалась сборищем аутсайдеров, которых то и дело старались ужалить побольнее. Робин смеряет его строгим взглядом, но быстро расслабляется, словно вспоминая, что это всего лишь Кевин, у которого нет цели оскорбить её команду. Возможно она неплохо вживается в свою новую роль, думает он с лёгким одобрением. Встреча за чашкой кофе плавно перетекает в то, что к ночи Кевин и Робин оказываются в Колумбии. Он не знает кто первым предложил поехать в Райские Сумерки, но именно он называет адрес таксисту. Подходя к двери машины, Кевин хочет по-джентльменски открыть её перед девушкой, но замирает истуканом, когда та обходит его и садится с другой стороны. Вздохнув, он усаживается тоже. Лисы и их ментальный багаж, чтоб их. Большую часть дороги они проводят молча — Кевин попросту не знает о чём с ней говорить. Всё, что связано с командой они уже успели обсудить, а разговаривать в такси о статистиках других команд, выдающихся игроках и планирующихся играх — слишком даже для Кевина. На лице Робин нет неловкости, Кевин в целом не до конца улавливает что происходит в её голове, но вопросов она не задаёт, резюмируя: «Колумбия, так Колумбия». Кевин и сам не знает зачем ему понадобилось ехать в соседний город и почему он потянул ту за собой. Банальное чувство стабильности и компания кого-то знакомого? Вдали виднеется знакомый свет вывески и Кевин разворачивается к Робин, приглушая голос. Маловероятно, что уставшему мужчине за рулем не плевать на их разговоры, но осторожностью он всё равно не пренебрегает. — В Красотке ещё продают крекеры? Робин задумывается на пару мгновений и уверенно кивает. — Полагаю, что да. Хочешь заехать? Кевин с сожалением отказывается. В сборной в ближайшее время ожидался чекап, так что он не хотел рисковать. Обнаружь кто-то наркотики в его крови — случится национальный спортивный скандал. И тогда уж точно, прощай карьера. — Нет, стало интересно, многое ли поменялось за эти годы. В Райских Сумерках они располагаются за барной стойкой. Привычное место Монстров занято шумной компанией каких-то малолеток, но это и не удивительно — тот угол всегда пользовался популярностью и выбивался связями с кем-то из местного персонала. А тот, в свою очередь, за эти годы успел смениться уже не раз. Даже их знакомый бармен, Роланд, кажется, уволился ещё до того, как Кевин выпустился. Они приехали относительно рано и людей в клубе ещё не так много, но Кевин всё равно осматривается вокруг. Приглушённый свет мало что позволяет разглядеть, повсюду играют цветные огни, а громкость музыки постепенно начинает повышаться. Кевин облегчённо думает, что вряд ли кто-то его здесь узнает. Напоследок он определяет, что в Райских Сумерках определённо делали ремонт, возможно не раз, но знакомое чувство из прошлого возникает при одной только мысли о том, где он находится, несмотря на обновлённную обстановку. Кевин сразу же заказывает себе сет из шести шотов, стойко выдерживая внимательный взгляд Робин. Она не напоминает ему, что он, вообще-то, бросил пить, но в её глазах это читается отчётливо. Кевин думает, стоит ли попросить её не рассказывать Нилу и Эндрю о том, что он сорвался, или она поймёт и сама. Робин ловит его ответный взгляд и тяжело вздыхает. С её молчаливого согласия Кевин заливает в себя первую стопку и делать это у неё на глазах оказывается не так сложно, сказывается то, что они не близки. Себе она заказывает кружку пива и предупреждает, что это будет её единственным алкоголем за вечер. Кевин безразлично отмахивается — ему не нужна компания, чтобы напиться. Не то чтобы у него изначально были планы это сделать, но он достаточно знает себя, чтобы понимать — в месте из прошлого он не увидит предела выпивке. Остаётся только надеяться, что его второй пилот что-нибудь придумает. Желание контролировать себя исчезло, как только Кевин переступил порог клуба. Первая половина шотов исчезает со скоростью света. В кофейне он уже не ел, поэтому алкоголь накрывает быстрее обычного. Обычно у Кевина хорошая переносимость, но перелёт, усталость и воспоминания делают своё дело и уже спустя полчаса накатывает волна расслабленности и лёгкого гудения в голове. Кевин жмурится от удовольствия — мысли наконец-то начинают отступать. За это время они почти не говорят, но Робин не выглядит скучающей. Она достаёт телефон и активно пишет кому-то, видимо предупреждая, что её вечернее времяпровождение затянется. Кевин не возражал бы, оставь она его здесь, но тогда бы он, одиноко сидящий за барной стойкой и продолжающий заказывать напиток за напитком выглядел бы как самый настоящий алкоголик. Коим он и является, но он пытается создать видимость, что нет. — У тебя не будет проблем? — любопытствует он. — Я выдернул тебя слишком внезапно. Робин делает глоток пива. — Я взрослая женщина, Дей. Просто предупреждаю Мэй, чтобы она не волновалась. — Мэй? — машинально переспрашивает он, сверля глазами очередную стопку. — Девушка, с которой я живу. — Твоя девушка? — пьяный Кевин мало следит за тем, что говорит. На самом деле ему всё равно на чужую личную жизнь, но он же «отвлекается», так что почему бы и не спросить. — Я не интересуюсь, — заметив скептический взгляд Кевина, она усмехается. — Не как Нил. Совсем. — Окей, — опять же, ответ не настолько интересовал его, как сама концепция разговора о чём угодно. — Соседка, подруга. Робин постукивает пальцами по кружке, размышляя. — Партнёрша, — осторожно произносит она. Но прежде чем взгляд Кевина заносчиво сменяется на победный, она добавляет. — Мы в… как это сейчас называют? Бостонском браке? У Кевина дёргается глаз. Ещё один брак. Даже не заключаемый официально, он всё ещё называется браком. Ещё и бостонский. У Эндрю и Нила бостонский брак, правда другой, тот, который на бумаге, настоящий. А у Кевина нет никакого. Выпитое даёт о себе знать первыми бессвязными мыслями с сомнительной логической цепочкой. Телефон Кевина вибрирует в кармане, отвлекая его от мысли о браках. Он достаёт его и на экране довольно расплывчато видит сообщение от Нила в их беседе на троих. Нил Созвон? Кевин тянет под нос неразборчивое ругательство: он должен был предположить, что Нил захочет поговорить в вечер, но когда он сбегал, то совершенно об том не подумал. Кевин Не получится, я не дома. Он с лёгкой опаской открывает камеру и делает снимок. В кадр попадает рука Робин с бокалом. Нил Ты с Робин? Стоп. Что ты делаешь в Пальметто? Кевин врёт, не моргая и глазом. Кевин Ездил на кладбище. Простите, что не предупредил. Хотел побыть один. Нил Где вы сейчас? Он бы соврал еще раз, но Нил может узнать это и у самой Робин, а у той нет причин покрывать его перед своим лучшим другом. Кевин В Райских Сумерках. Эндрю начинает печатать. Кевин сжимает телефон крепче, собираясь с духом. Эндрю Ты пил? Кевин Нет. Он смотрит на подставку с шотами, выпивает последний и показывает бармену, чтобы тот повторил. Буквы в мессенджере начинают скакать перед глазами. Кевин закусывает щеку изнутри и с ощущением обжигающего стыда печатает правду. Забавно, что смелости на то, чтобы признать свой провал ему хватает только после этого самого провала. Кевин Ладно, да, пил. Вряд ли от Эндрю, да и от Нила стоит ожидать нотаций насчёт того, что он снова пьёт, но в душе Кевин ощущает себя нашкодившим щенком. Ему было двадцать семь, когда он принял решение не просто сократить количество выпивки, а бросить её полностью. Целый год до отношений они были теми, кто помогал ему избавиться от привычки, кроме отца, будучи единственными, принимавшими активное участие. Он писал Нилу, чтобы отвлечься, писал Эндрю, когда совсем отчаивался, и наконец, смог. А теперь их совместные усилия оказались так бездарно просраны его слабохарактерностью. Возможно, Кевин ожидает сейчас худшего: того, что Эндрю скажет о своём разочаровании, а Нил пошлёт его куда подальше. Но этого не происходит и от этого отвратительнее всего. Эндрю, а не Нил тот, кто пишет ему следующую вещь, от которой хочется провалиться под землю. Эндрю Напиши, когда доберешься дома. Нил же идёт от обратного и пытается заземлить его ответственностью. Нил И присмотри за Робин. Не вынуждай её разбираться с твоим телом. Наверное, это направлено на то, чтобы Кевину стало стыдно и он перестал пить, но ему становится настолько стыдно, что он выпивает ещё. Честно сказать, он уже пьян настолько, что не может разобрать противно ли ему от количества алкоголя или от себя самого. Он убирает телефон в карман и не планирует доставать его до конца этой ночи, чтобы два сообщения, наполненных волнением о нём не мозолили глаза. — Нил сказал позаботиться о тебе, — сообщает Кевин заплетающимся языком. Робин недовольно кривится. — Если хочешь потанцевать, то лучше скажи об этом сейчас, пока я не допил вот это, — он указывает на оставшиеся со второго заказа шоты. — Пока что я способен проследить за тобой на танцполе, но после них вряд ли. — Вы такие смешные, — отвечает она без тени юмора. — Нет, спасибо, я не танцую. — Не пьешь, не танцуешь, не интересуешься, — бормочет Кевин, перечисляя. — Тогда что ты делаешь? — Работаю, — Робин вскрывает банку газировки с громким пшиком. — Тренирую Лисов. — И как тебе? — он разворачивается к ней всем телом. Мир опасно покачивается перед глазами, когда он перестаёт опираться локтями на барную стойку. — Мне нравится, — её спокойный голос теплеет. По крайней мере Кевину так кажется сквозь грохот музыки, который сливается в его пьяном мозге в неразборчивый гул с изредка пробивающимися басами. — Я не так хороша, как Ваймак, но прошло всего ничего. Прости, — спохватывается она, — зря я опять об этом. Кевин слишком пьян, чтобы отреагировать на её извинения. — Да, отец был отличным тренером. Вряд ли кто-то может стать, как он. — Ты мог бы, — с серьёзным видом подсказывает Робин. — Ты, как и я, был его помощником, уверена, у тебя бы тоже получилось. В будущем, конечно, когда ты решишь закончить карьеру. Кевин хмурит брови. — Нил тебе что-то сказал? — иначе откуда бы ей знать о том, что он постоянно со страхом думает о конце своей карьеры. Нил, правда, не знал этого тоже, но он мог догадываться, хотя это предположение тоже довольно неприятно. Кевин не хотел бы, чтобы кто-то знал о том, что происходит в его голове весь последний год. Особенно ту часть о старости, своей ненужности и смерти. — Нет, мне лишь показалось, что тебе бы подошло тренерство. Я разговаривала об этом со своим психологом, когда меня только взяли, — Робин уклончиво опускает «после смерти твоего отца». — Она спрашивала, кого я вижу на этой должности, кто справился бы лучше меня. Я назвала тебя. Нил не рассказывал всей твоей истории, но я подумала, что ты знаешь о тренерстве достаточно. Особенно о том, как тренировать не стоит, — жёстче добавляет она. Кевин глухо смеётся, откинув голову назад. Та отзывается лёгкой дезориентированностью. — Мне едва хватало терпения на собственных сокомандников. Трудно быть уверенным, что я не поубиваю или не загоняю до смерти целую порученную только мне команду. — Тогда тебе было двадцать один, — напоминает Робин. — Сейчас тебе тридцать два. Ты изменился. Какое неприятное слово. Изменился. Изменения могут означать что-то положительное, но не для Кевина. Не в его нынешнем состоянии. — Изменился, — надрывно передразнивает Кевин подскочившим голосом. — Называй вещи своими именами. Постарел, сдал позиции, потерял хватку. Видимо говорить правду обо мне могут только СМИ. Кевин Дей — всё. Он станет никем, о нём скоро все забудут и даже твои Лисы найдут себе новый объект для восхищения. Он не знает почему говорит этом, но кажется, что с малознакомым человеком обсуждать мучающие его страхи проще. По-пьяни он никогда не отличался разговорчивостью, но ровно в этот вечер его прорывает самым личным, что он только говорит за последнее время. Возможно Робин воспринимается связующей ниточкой с Нилом и Эндрю, с которыми Кевин до сих пор не может решиться поделиться беспокоящими его вещами. Робин смотрит на него нечитаемым взглядом. Заметно, как в её голове вертятся колёсики в попытках понять, что он, чёрт возьми, несёт. — Что ты несёшь? — Ничего. Забудь. Они замолкают и даже до Кевина доходит, что он наговорил лишнего. Если она сейчас подумает, поймёт, что с ним что-то происходит, что Кевин не в порядке, совсем скоро это станет достоянием, не общественности, нет. Хуже. Нила и Эндрю, которых вряд ли обрадует перспектива узнать подобное о своём партнёре. О том, насколько он безнадёжен, что думает о таком уже сейчас. — Не рассказывай им, — Кевин растирает лицо ладонями, чтобы прийти в себя. Это действие мало чем помогает. — Это не моё дело, — покосившись на него, Робин заправляет прядь волос за ухо и этим сильно напоминает Кевину какую-то забавную смесь Рене, Эндрю и Нила. — Но лучше бы тебе в себе разобраться. — Это не твоё дело, — он собирает остатки гордости. Робин на его выпад не реагирует никак, не выглядя ни впечатлённой, ни оскорблённой. Она допивает газировку и бодро спрыгивает со стула. — Я отойду. Кевин тоже привстаёт с места, но хватается за край стойки, покачиваясь. — Я тебя провожу. Робин скептически смотрит на него, оценивает количество выпитого им и его сомнительную координацию движений. Она фыркает. — Нет, спасибо, я сама. — Но Нил сказал… — слабо сопротивляется он, на самом деле желая остаться сидеть на своём месте. — Я могу позаботиться о себе сама, а Нил будет рад, если ты нигде не рухнешь. Скоро вернусь. Она уходит и Кевин разворачивается на стуле в сторону зала. Людей заметно прибавилось с момента, как они пришли. Он смотрит по сторонам, сопротивляясь накатывающей сонливости. Кто-то танцует, кто-то выпивает за столиками, а кто-то такой же степени нетрезвости, как и сам Кевин, а то и больше, уже лежит лицом на скрещенных руках. Кевин бы тоже с удовольствием прилёг, голова кружится, а реальность вокруг воспринимается с трудом. Кевин встряхивает головой, пытаясь сосредоточиться на чём-то, чтобы позорно не отрубиться и невольно прислушивается к музыке. Из чего-то динамичного трек плавно перетекает в новую, более спокойную мелодию. Поначалу она кажется слишком тихой и совсем не вяжется с клубом, но что-то в её протяжном звучании цепляет Кевина. Он как ведомый покачивает головой в такт музыке, слушая как солист просит позволить умереть молодым или же оставить жить вечно. Люди на танцполе подстраиваются под её ритм и освещаемые вспышками светомузыки превращаются в сплошную массу, гипнотизирующую своими плавными движениями.

Forever young, I want to be forever young

Do you really want to live forever

Forever — and ever.

Слова отдаются внутри глухой болью и режут по живому. Кевин примеряет их на себя и желает того же самого, о чём поётся в песне. Он хочет снова стать молодым, хочет вернуться в тело двадцатилетнего себя и жить, не боясь будущего, не думая о неизвестности завтрашнего дня и о том, кем он станет, когда это будущее наступит. Его молодость не была хорошей, Кевин не пытается идеализировать эти воспоминания. Они наполнены страхами, травмами и сожалениями, от которых никуда нельзя было деться. Но одновременно с этим в его молодости был живой отец, с которым он мог разговаривать каждый день; были Эндрю и Нил, пусть ещё и не его, но рядом, в одной с ним команде, а не за сотни километров. Там ещё не было болей в руке, не было морщин и ноющего от нагрузок тела. Уже в Пальметто у него появилась возможность самостоятельно выбирать свою жизнь и то, чем он хочет в ней заниматься. На тот момент, конечно, он хотел себе только экси, но главное, что опция выбора существовала. В отличие от его жизни сейчас: что он может выбирать теперь, когда посвятил всю свою жизнь исключительно спорту? Кевин точно не знает, хочет ли он стать молодым или же и вовсе вернуться в прошлое, чтобы исправить всё и прожить жизнь заново, не совершая многих ошибок. Сделать всё так, чтобы когда ему снова будет за тридцать, он не будет постоянно думать о том, как бездарно всё просрал. Просрал себя самого. Растратил на экси, которое не останется рядом, которое не способно полюбить в ответ. Кевин хочет найти своё место в жизни, хочет стать счастливым уже тогда, а не пытаться тщетно сделать это сейчас и безнадёжно проваливаться в прошлое и сожаления о безвозвратно ушедших днях и возможностях. В дальнем углу клуба, среди вспышек света и тел людей, мешающих обзору, за тем самым столиком из его молодости Кевин, кажется, видит себя двадцатилетного, сидящего рядом с Эндрю и Нилом, такими же молодыми. Он знает — это пьяная иллюзия, но всё равно замирает, взволнованно подаваясь вперёд и боясь даже моргать, чтобы смазанное видение не исчезло, растворившись в этом вечере. Ему не нравится смотреть на себя. Собственная фигура, пьяно сгорбившаяся над очередным бокалом и полубессознательно уставившаяся в никуда вызывает у Кевина отвращение. Он таким был. Такой он и сейчас: напивается, тонет в жалости к себе и мало чем напоминает гордо взирающего на всех спотсмена с экранов. Тусклый. Жалкий. Одинокий. И неизвестно кого Кевин называет этими словами: себя или себя-себя. Что же, возможно и вечная молодость не помогла бы ему, даже так он бы остался никчёмным ничтожеством, которое научилось это хорошо скрывать за высокомерными взглядами и дежурными улыбками. Одна различие между ними всё же есть: пьяный Кевин за столиком не обращает на Эндрю и Нила никакого внимания, в то время как пьяный Кевин за барной стойкой не может отвести от них взгляда. Они красивы, как и всегда, словно светятся изнутри и это точно не скользящие по ним лучи ламп. Они негромко о чём-то переговариваются, сидя друг к другу непозволительно близко и наверняка касаясь коленями под столом. Кевин не видит их лиц — всё слишком нечётко, но он уверен, что они оба максимально расслаблены и сосредоточены только друг на друге, отрывая взгляды глаза-в-глаза только ради того, чтобы отвлечься на губы. Они не прикасаются друг к другу в прямом значении этого слова, но их не физический контакт почти физически ощутим. Вряд ли бы у кого-то, наблюдающего за ними возникло бы сомнение, что эти двое здесь вместе. У Кевина таких сомнений тоже не возникает, зато видя, как на фоне их идеальной целостности смотрится он сам, он думает, что в этой гармонии нет места для него. Никогда не было, на самом деле. Находясь друг с другом, вокруг Нила и Эндрю всегда появился вакуум, пузырь, который окутывал только их двоих, ограждая от всего остального мира. Эндрю и Нил всегда чувствовали себя комфортно в этом пузыре и даже сейчас они выглядят так, словно им больше ничто и никто не нужно. Кевин понимает, что в понятие «никто», а может, и «ничто» входит и он сам. Он пришёл в эти отношения последним и это было нормально, но двумя половинами являлись Нил и Эндрю, а Кевин был неплохим, но всё же, дополнением. Так ему кажется, и наблюдая за игрой собственного подсознания, видя свою бесперспективность как партнёра, он находит только больше причин убеждаться в этом. Пусть ему никогда не давали повода сомневаться в своём месте рядом с ними, Кевин не думает, что хотел бы видеть такого, как он, рядом с такими, как они. Внутри Кевина появляется собственная светомузыка. В нём яркими всполохами контрастно вспыхивают любовь и ревность, восхищение и зависть. Но сильнее всего у Кевина оказывается злость на самого себя, на то, что он не может вписаться в это, даже когда ему дали эту возможность. Он просто существует рядом с Эндрю и Нилом: доверяет им, но не настолько, чтобы рассказать о тревогах; хочет быть вместе, но не настолько, чтобы заявить об этом во всеуслышание хотя бы перед собственными близкими; хочет стать достойным их, но не настолько, чтобы не решать проблемы снотворным и алкоголем. Отношения Эндрю и Нила прекрасно работали задолго до того, как к ним присоединился Кевин. И если быть честным, это они нужны ему, а не он им. Грудь сдавливает, но на правду тяжело обижаться. Особенно, когда её выдаёт его собственный мозг. Эндрю и Нил подходят друг другу так, как не подходит никто другой. Без Кевина между ними не изменится ничего: он по-прежнему останутся друг у друга, не ощутив потери. Так зачем им тогда продолжать быть с Кевином, если его присутствие ни на что не влияет? Кевин заливает картинку идеальных Эндрю и Нила и неидеального себя до тех пор, пока не теряет себя в песне о вечной молодости, которую уже десятки раз сменили другие мелодии, но что по-прежнему эхом отдаётся у него в голове. Исчезают ощущения пространства и времени, оставляя только горькую правду: его вечная жизнь и молодость остались в какой-то альтернативной вселенной, а приговор Кевину из этой — стареть и подыхать от одиночества по своей же вине. К моменту, когда Робин говорит, что им пора уходить, Кевин уже мало чем похож на человека. Он очень пьян, отключается почти на ходу и его жутко мутит, что случалось с ним крайне редко. Они стоят на улице рядом с клубом, пока Робин курит, не особо терпеливо пытаясь выяснить где он остановился. Кевин слабо понимает суть её вопроса, впрочем, как и жалостливые взгляды проходящих мимо людей, которые те бросают на них. Кевин бы посмотрел на них грозно в ответ, но он слишком занят попытками устоять на ногах и не сползти в грязь у стены. Следующее, что он помнит — как почти слёзно умоляет Робин не везти его на ночь в дом к Эбби, и уж тем более, не в бывшую квартиру отца, несмотря на то, что ключи у него с собой. В первом варианте он не выдержит сочувствующего взгляда женщины, а во втором он не выдержит самого себя и давящих стен, пусть и вряд ли будет достаточно в сознании, чтобы понимать своё местонахождение. Робин, вроде, крепко выругивается себе под нос и после этого вызывает такси до дома в Колумбии. Думается, когда Эндрю отдавал ей ключи перед своим выпуском, он предполагал, что дом будет использоваться ею и последующими поколениями студентов как безопасное место. Вряд ли ночёвка напившегося взрослого Кевина, которому больше некуда идти входила в его планы. Но он погружает своё ватное тело в такси и на время дороги отключается, прислонив голову к окну. Что-то в голове Кевина путается и не хочет возвращаться на свои места, когда он обнаруживает себя волочащим ноги по слишком знакомой каменной дорожке. Обстановка привычная: он, пьяный в стельку после Колумбии пытается в целости добраться до двери. Но почему-то плечо, на которое он опирается Кевину не знакомо. Слишком низко для Ники, слишком высоко для Аарона. А Нил никогда не позволял мешком виснуть на себе, пока тащил его к дому. Когда в доме загорается свет, мутным взглядом Кевину удаётся разглядеть рядом с собой Робин, которая, видимо, проявила чудеса тяжелой атлетики, не только вытащив его безвольное тело из такси, но и дотащив его до дивана в гостиной, на горизонтальную поверхность которого Кевин валится с заметным облегчением. Потолок перед глазами кружится, а если закрыть глаза, то кажется, что кружится он сам. Тошнота усиливается, но Кевин превозмогает её, понимая, что он не доползёт до ванной, чтобы вывернуть там все свои внутренности. У него нет сил проверить ушла Робин наверх или же и вовсе уехала, чудо, что он вообще помнит, что та была с ним. Кевина не хватает даже на стыд, что посторонний человек наблюдал вечер его падения в бездну. Мысли путаются, прошлое смешивается с настоящим, но Кевину кажется дико ироничным завершить свой круг позора в доме, где он провел немало ночей своей молодости. Где он не раз лежал на этом самом диване в беспамятстве, надеясь, что когда-нибудь всё изменится, станет лучше, а он перестанет убегать от самого себя и своих проблем, напиваясь. За десять с лишним лет не изменилось ничего, и он забывается беспокойным пьяным сном, как и раньше чувствуя только усталость и одиночество.

***

Днём, в который всё достигает кульминации, как ни странно, становится День всех влюбленных. Утром Кевин получает сообщение от Эндрю и Нила, что их рейс отменили из-за погоды и вылететь они смогут только ночью, так что прибудут в Сиэтл только на следующий день. Он принимает это неприятное обстоятельство с разочарованием, но спокойно. В конце-концов запланированная в День Святого Валентина встреча была чистым совпадением — они трое никогда не считали необходимым отмечать что-то подобное, игнорируя даже условные годовщины отношений. Так что даже если Кевин и расстраивается, то только из-за того, что они проведут меньше времени вместе. Но вместе с тем, как день проходит, а солнце уходит за горизонт, его настроение тоже медленно опускается. Утром он попадает в пробку и опаздывает на тренировку на полчаса. Кажется, что сотни, если не тысячи водителей решают начать свой день с поздравлений своих партнёров и на пассажирских сидениях везут подарки, шоколад и букеты, размеры которых Кевин имеет несчастье наблюдать даже через окно своей машины. Пальцы сжимаются на руле в раздражении, которому он не может отыскать причины. Опаздывает не он один. Последним в зал влетает запыхавшийся светящийся Джереми, который с порога выпаливает: «Вы не поверите что Жан мне подарил»! Остальные их сокомандники с интересом отрываются от своих тренажеров и стекаются к нему в ожидании подробного эмоционального рассказа. Кевин недовольно прибавляет скорость на беговой дорожке и считает минуты до момента, пока тренеру надоест их хаотичность. Как ему кажется, времени проходит слишком много. После тренировки кто-то предлагает пообедать всем вместе. Большинство отказывается, ссылаясь на планы и Кевин желает оказаться в их числе, но ещё больше он не хочет снова застрять где-то по пути домой, проведя большую часть своего дня в бесконечном потоке машин, так что он соглашается. Тем более, что планов у него никаких нет. О своём решении он жалеет сразу же: предложенное кафе оказывается подходящим для его диеты, но оно украшено самым отвратительным образом. Глупо злиться на бумажные сердечки и шарики, развешанные повсюду, но Кевин именно это и делает. Какой-то частью себя он понимает насколько незрело себя ведёт, но от угрюмых взглядов по сторонам его это не удерживает. В подобном настроении боул с курицей и киноа оказывается на вкус, как уже кем-то пережёваная бумага. Кевин упрямо давится едой и почти не включается в диалоги сокомандников. В этот день они всё равно не особо содержательные: разговоры об экси то и дело сменяются сплетнями о всякой сентиментальной ерунде. Кевину тошно их слышать, ведь вещи, которые не волновали до этого во всеобщей атмосфере праздника начинают казаться важными. А он не хочет считать их таковыми, когда у него их попросту нет. Обед подходит к концу и Кевин вяло накалывает на вилку последний лист салата, когда во всём кафе неожиданно приглушают свет. Он озирается в поисках причины подобных изменений и рвёт салфетку в труху, когда видит самое очевидное, что только может произойти. Пышный букет роз, парень на одном колене перед своим партнёром и бархатная коробочка с кольцом. Тихое «да», глаза обоих, наполненные слезами, жаркие объятия и поцелуй, граничащий с правилами приличия в общественных местах. Пока весь зал разражается аплодисментами, Кевин чувствует лишь удушающую неловкость. Он механически хлопает вместе со всеми, думая о том, что никогда бы не хотел получить предложение вот так средь бела дня, на глазах у толпы. Впрочем, выбирать ему всё равно никогда не придётся. Ах, зависть. Вечерняя тренировка проходит не лучше. Предвкушение свиданий и праздничных ужинов с партнёрами, жёнами и мужьями витает в воздухе, сбивая рабочий настрой, словно они какие-то школьники, а не члены Национальной сборной. В итоге даже тренер поддаётся общему безумию и отпускает их на сорок минут раньше, строго предупредив, что завтра не потерпит подобной рассеянности. Кевину уже мерещится, что даже Боукер проверяет телефон чаще обычного. По крайней мере, он надеется, что ему кажется: выходит со стадиона с горьким осознанием: ведь не может же он быть единственным, кого дома ждут только одиночество и остатки вчерашней еды? Квартира встречает Кевина тишиной и пустотой. Казалось бы, сегодня он тренировался меньше обычного, но при этом всё равно ощущает жуткую усталость. Он скидывает вещи у двери, умывается холодной водой, чтобы приободриться и разогревает тот самый вчерашний ужин. Появляется чёткое ощущение, что весь его день словно состоял из раздражительной задумчивости, смешанной с приёмами еды. Эта бесцветность угнетает. Заниматься Кевину нечем: клининг приезжал ещё вчера, так что монотонно протирать полки перед приездом Эндрю и Нила не имеет смысла. Он с пустотой в голове просматривает два матча немецкой команды, делает какие-то скудные заметки, но в итоге ловит себя на мысли, что не может сосредоточиться ни на чём. Почему-то он с сожалением думает о том, что праздничный день подходит к концу. И о том, что так и не получил ни одного поздравления. Хотя мог бы получить и подарить целых два. Кевин не ощущает никакой обиды на своих партнёров — откуда им знать, что на чётвертом десятке жизни в нём внезапно вспыхнуло подобие тяги к романтике? Для Эндрю и Нила этот день по-прежнему оставался самый обычным, хоть и более шумным. Но в этот день, пусть и без поздравлений, они были вместе. На обед, как писал Эндрю, они тоже выползли в кафе, чтобы не готовить больше необходимого перед вылетом. И Кевин уверен, что им, в отличие от него, было бы наплевать и на бумажные сердечки, и на чьё-то нелепое предложение. Эта романтическая чушь не заставила бы их ощутить себя одинокими. И не заставила бы желать её так, как это, стыдясь, весь день делал сам Кевин. На самом деле у Кевина Дея есть страшный секрет. Нет, наверное, это было бы слишком громко сказано — секретов в его жизни полно. Даже больше, чем у любого среднестатистического человека. Само его право на жизнь, выкупленное у японской мафии путём безупречной игры — один сплошной секрет. Но каждую из своих тайн он делил с кем-то ещё, а та, что принадлежит только ему такова: в Кевине бесконечное количество любви. Её можно разложить от простого к сложному. Кевин любит Лисов, экси и историю. Он любил и любит своих мать и отца, пусть даже тех больше нет рядом. Он любил Тею долгие годы, пока они были вместе. Когда-то он, совсем недолго, но любил Джереми. Шутка ли, это был первый мужчина за пределами Эвермора, которого Кевин признал, как равного себе, а позже начал признавать и его красоту. Кевин любил Жана, пусть на признание этого в своё время ему не хватило ни смелости, ни времени. Кевин, чёрт возьми, любил даже Рико и это что-то о нём говорит, как о человеке. Но самое сложное — любовь к Эндрю и Нилу. Кевин их любит по раздельности и вместе, по частям и всецело. И само по себе это чувство совсем не сложное, оно тёплое и надёжное. Сложно то, что Кевин так и не научился его показывать. Он состоял в отношениях, умел быть заботливым и внимательным, но любящим и любимым? Нил и Эндрю никогда не требовали от него того, чего он не смог бы дать. Но одновременно с этим они не знали, что Кевин хотел бы подарить им самые яркие свои чувства, но забыл как. Когда-то это была необходимость. В Гнезде количество любви, переполняющее его приходилось держать в секрете, чтобы Рико не узнал хотя бы об этой его уязвимости. Тот бы непременно испачкал самое чистое, что только существовало в Кевине, поэтому он когда-то запихнул это так далеко в глубины своей души, что по итогу разучился вытаскивать наружу, даже когда оказался в безопасности. Кевин собственноручно сократил свою личность до одержимого экси, лишь бы не позволить кому-либо истоптать своё сердце. А теперь никто и не догадывался, что оно у него есть. Кевин выдёргивает себя из мыслей и откладывает бесполезный ноутбук с колен в момент, когда на экране телефона, лежащего рядом, высвечивается оповещение, что Эндрю прислал фотографию. На снимке он видит чемодан, наполненный вещами доверху и, в качестве вишенки на торте в буквальном смысле — Сэр, расположившаяся сверху и довольно умывающаяся. Эндрю Собираем вещи в аэропорт. Нил У нас пушистый перевес, так что придётся поехать без части одежды. Мы надеемся, у тебя найдётся пара лишних толстовок. Кевин улыбается с нежностью и отвечает им. Это, наверное, лучшая часть его дня за сегодня. Они обмениваются ещё несколькими бессмысленными сообщениями, пока он не замечает, что время приближается к одиннадцати. Кевин набирает, что ляжет спать раньше, чтобы встретить их в аэропорту и желает хорошей дороги, после чего откладывает и телефон. Сон не идёт. Лёжа в кровати Кевин ворочается с боку на бок в тщетных попытках отключить свой мозг хотя бы на несколько часов. В конце-концов он сдаётся — этот день не был самым благоприятным для того, чтобы наладить естественный режим, и выбирает самый проверенный способ уснуть. Он тянется к прикроватной тумбочке, достаёт пузырёк со снотворным и проглатывает таблетку насухую. В ожидании, пока снотворное подействует он по привычке открывает ленту новостей и бесцельно листает сводки спортивных новостей, пока не натыкается на какую-то очевидно желтушную статью, на которую он бы никогда не обратил внимание, если бы не кричащий заголовок со знакомыми фамилиями. «Спортивная романтика жива: Звёздная пара Джостен-Миньярдов замечена на уютном романтическом обеде в Бостоне». Под текстом приклеплен зернистый снимок, явно сделанный кем-то исподтишка. На нём нет ничего выдающегося: они просто сидят напротив друг друга, Нил что-то увлечённо рассказывает, жестикулируя, а Эндрю смотрит на него со своим привычным, едва уловимым вниманием. Но Кевина внезапно накрывает очередная волна едкой горечи. Он отчётливо знает, что это не было свидание — самый обычный обед без какого-либо подтекста. Но глядя на них через объектив камеры Кевин снова чувствует себя исключённым из этого безумного романтического дня, если не из их отношений в целом. В нём копошатся разрушительные, ядовитые мысли. А что, если бы на его месте был кто-то другой? Кто-то, кто смог бы открыто назвать себя их партнёром, третьим, но не лишним в их отношениях. Кто-то, кто стал бы третьей жертвой охотников за сенсациями для жаждущих интимных подробностей фанатов. Как бы Кевин себя чувствовал, если бы тоже присутствовал на подобной фотографии? Становится нечем дышать. Кевин понимает, что снотворное в его организме отчаянно не справляется с напряжением в его теле, поэтому он даже не задумываясь идёт на кухню и достаёт из мини-бара бутылку. Открычувая крышку, он обещает себе, что выпьет совсем немного, исключительно чтобы расслабиться и перестать волноваться о бредовых вещах. Но он делает глоток из горлышка — обжигающая жидкость теплом расползается по пищеводу и ниже, — затем второй, и… не может остановиться. Отрывается от бутылки он только когда та уже опустела больше, чем наполовину, а количество выпитого залпом просится назад и одновременно бьёт в голову, превращаю мысли в неприятную кашу. К моменту, когда Кевин добирается обратно до своей постели, он уже не может вспомнить почему пил и почему ему так морально плохо. В голове он держит только то, что ему срочно нужно поспать, а утром быть в аэропорту вовремя, свежим и не вызывающим подозрений. Вряд ли у него получится уснуть сразу. Пил ли он снотворное? Кевину кажется, что нет. Их, вроде, нельзя мешать с алкоголем, но от одной таблетки же ничего не случится? У него быстро получается убедить себя в этом, поэтому он не глядя вытряхивает на ладонь одну таблетку. Возможно две. Кажется, что Кевин уже делал что-то подобное, но это могло быть воспоминание с любого другого дня — за это время он прикончил уже немало пузырьков. Гоняя во рту слюну он проглатывает снотворное и ставит баночку обратно на тумбочку. Возможно мимо. Он забивает на это — соберёт всё что рассыпалось утром, и падает на подушку со свинцовой головой, моментально отключаясь.

***

Пробуждение оказывается не из приятных. Из полубредового сна Кевина выдергивают несколько болезненных пощечин. Он открывает глаза, морщась от слишком яркого солнечного света, а виски вспыхивают тянущей болью. Во рту невыносимо сухо, но тот быстро наполняется кислой слюной, когда Кевин пытается приподняться, не понимаю что происходит. Светло. Утро. Аэропорт! Кевин понимает, что проспал будильник и подрывается, преодолевая протестующее головокружение и похмельную ломоту в теле. Ему наконец удаётся сфокусировать взгляд на… взволнованном лице Нила и бесцветном — Эндрю, который уже заносит ладонь для очередного удара по щеке. Кевин, морщаясь, отстраняется от них и трёт глаза. — Что вы здесь делаете? — хрипло спрашивает он. — Как вы тут оказались? Очень глупый вопрос, учитывая, что у каждого из них есть ключи от друг друга. Но на большее Кевин не способен. Впрочем, и Эндрю, и Нил игнорируют его вопрос. — Как ты себя чувствуешь? — Нил садится рядом с ним, заглядывая в глаза и Кевин не понимает к чему тот это спрашивает. Эндрю не даёт ему ответить, прерывая, как только он открывает рот. — Сколько ты выпил? Кевин съёживается под его ледяным, полным ярости взглядом. Он, конечно, предполагал, что теперь, когда они знают, что тот эпизод с алкоголем в клубе был не первым и далеко не последним, то обязательно разозлятся. Но он и представить не мог, что это вызовет реакцию, близкую к той, что была бы уместна, подсядь он на что-то тяжелее. Он тяжело сглатывает. — Не знаю. Много, — он думает, что врать не стоит, учитывая, что открытая бутылка так и осталась стоять на столе с ночи. Он хотел убрать её обратно в шкафчик после пробуждения, но, очевидно, что не успел. Реакция Эндрю оказывается мгновенной. — Нил, вызывай скорую. — Зачем скорая? — Кевин ошарашенно садится на кровати, спуская с неё ноги. — Подождите, что происходит? — Ты пытался покончить с собой? — прямо спрашивает Эндрю, цепко ухватив его за подбородок и заставляя посмотреть себе в глаза. — Чего? — он непонимающе оглядывается и видит на полу белую россыпь таблеток. Чёрт. — Нет! С ума сошли? Я выпил всего… — запинается он, — одну таблетку? Может две? Блять, я не знаю, но я не пытался ничего с собой сделать, ясно? — С алкоголем, — раздражённо напоминает Нил. — Ты же его выпил много, я правильно тебя понял? — Да, но… — Кевин устало сжимает переносицу. — Просто забейте. Всё же нормально. Нил касается его плеча так осторожно, словно он может сломаться от одного прикосновения. В отличие от Эндрю, он не выглядит злым, скорее чрезмерно обеспокоенным и мрачным. — Что с тобой происходит, Кев? — вздыхает Нил. — Ничего. Я просто перебрал, — цедит Кевин, отводя взгляд. — Не ври нам, Дей, — обращение по фамилии отчетливо даёт понять насколько Эндрю взбешён. Он ощутимо хватает его за волосы на затылке и заставляет поднять голову, приближаясь настолько близко, что Кевин вынужден задержать дыхание, чтобы не дать тому ощутить едкий запах перегара. — Мешать таблетки с алкоголем не в твоём стиле. Так что если это не попытка суицида, то тебе лучше убедить нас в этом. Убедить меня. Кевин ничего не отвечает. Не только потому что ему нечего сказать, но и потому, что резкое движение головы оказывается лишним. Он зеленеет и зажимает рот ладонью, когда к горлу подкатывает комок. — Отвернитесь, — успевает выдохнуть он, прежде чем его рвёт прямо на пол. Ни один из них, конечно же, не отворачивается. Его горло саднит от желудочного сока, а в уголках глаз скапливаются слезы от потревоженной слизистой. Кевин пристыженно поднимает взгляд, ожидая увидеть в их глазах брезгливость и отвращение, но шмыгает, поражённый, когда не обнаруживает их там. Нил смотрит прямо, закусив губу, а на его лице написано только бесконечное понимание. В это же время взгляд Эндрю пустой и нечитаемый. Он молчаливо смотрит на беспорядок на полу, видимо сканируя содержимое его желудка на наличие нерассосавшихся таблеток, не веря на слово, после чего протягивает к Кевину руку, хватает за ворот футболки и практически волочит его за собой с ванную. Тому приходится согнуться почти в два раза, чтобы не запутаться в подкашивающихся ногах. В ванной Эндрю грубо наклоняет его над раковиной и врубает на полную струю холодной воды. Не отпуская его волос, свободной рукой он несколько раз зачерпывает пригоршню воды и смывает с лица остатки слюны и рвоты, по-прежнему не произнося ни слова. Кевин фыркает, когда та забивается в нос и вздрагивает, когда ледяные иглы пронзают затылок. Что же, по крайней мере голова перестанет болеть. Закончив экзекуцию, Эндрю швыряет в него полотенце и наконец отпускает, отступая и сам. Кевин бессильно оседает на кафель, прислонившись спиной к бортику ванной. У него не хватает энергии на то, чтобы возмутиться, поэтому он, взъерошенный, походя на мокрую псину, недовольно смотрит на то, как Эндрю складывает руки на груди. — Говори, — требует он. Дверь ванной открывается и внутрь заходит и Нил, закатывающий рукава. Он осторожно обходит каждого из них и неспешно моет руки, пока остальные присутствующие хранят молчание. Эндрю — в ожидании, Кевин — из упрямства. — Я убрал всё, — мягко улыбается он. Выходить он тоже не спешит. — Кевин, — напоминает Эндрю. — Мы ждём. Нил принимается сушить его волосы полотенцем и от этого трогательного жеста Кевин наконец-то сдаётся. Он и впрямь слишком долго держал всё в себе, настолько, что теперь, когда его припёрли к стенке почти в прямом смысле, сопротивляться у него не остаётся сил. — Я так больше не могу, — выдавливает он. — Я устал от этого всего, — так же бессмысленно повторяет Кевин и снова замолкает. Эндрю хмурится, но взглядом говорит ему продолжать. — Господи, как это глупо, — бормочет Кевин. — Ладно. Я… я устал держать всё это в секрете. Устал делать вид, что наших отношений не существует для остального мира. — Ты… хочешь признаться всем? Или… — тихо и нерешительно спрашивает Нил. — Расстаться? — Что? — Кевин резко вскидывает голову, широко распахивая глаза. — Нет, чёрт возьми, нет! Я не хочу расставаться. Ни с кем из вас. Для меня эти отношения — единственное, что ещё имеет смысл, и я не хочу, чтобы вы хоть на секунду в этом сомневались. Я просто… — он судорожно вздыхает, собираясь с силами. — Я завидую. Я не хочу быть для всех другом Джостен-Миньярдов, не хочу, чтобы меня, как завидного холостяка сводили с каждой случайной девушкой, которой я имел неосторожность улыбнуться. Он качает головой, и пара капель холодной воды срывается с мокрых волос на кафель. — Всё, чего я хочу — получать приглашения на мероприятия и требовать, что строчку «плюс один» переписали специально для меня, хочу чтобы когда я прилетал к вам, никто не анализировал ваши шансы на попадание в сборную, а знали, что я, блять, навещаю своих возлюбленных, — Кевин качает головой. — Я справляюсь с отношениями на расстоянии, мне не нужна показная публичность, я просто хочу, чтобы люди знали, что я — ваш, а вы — мои, — эти слова ему даются тяжелее всего. — Я хочу чувствовать себя на законном месте рядом с вами. И я даже не говорю о том, что… — он запинается, его голос становится тише, почти превращаясь в шепот. — Что я хотел бы узаконить это. Чтобы быть вашим партнёром не только на словах, но и на бумаге. Это невозможно, я знаю, но… боже, как бы я этого хотел. — Кевин… — Нил не находит нужных слов. — Почему ты не сказал раньше? Мы думали, что это ты — тот, кто не хочет открываться. — Я и не хотел, — горько усмехается Кевин. — Но только потому что боялся последствий для карьеры. А теперь… — он осекается. — Это не всё, — подсказывает Эндрю уже чуть мягче, но всё так же требовательно. И Кевина окончательно прорывает. Всё то, что он держал в себе, неконтролируемо вырывается наружу. — Да, чёрт возьми, это не всё! — выкрикивает он, и его пальцы судорожно вцепляются в края полотенца. — У меня был невероятно дерьмовый год. Грёбаный год, в течение которого я ни на секунду не переставал думать о собственной никчёмности и о том, что у меня нет никакого будущего. Мой контракт закончится через пару лет, и что тогда? Кем я буду, когда перестану быть спортсменом? Я ни черта не умею, кроме этой игры! Я не оставлю после себя ничего — ни великой истории, ни даже своей фамилии. Я просто исчезну. Он делает судорожный, рваный вдох, и его взгляд становится лихорадочным. — Я разваливаюсь на части, понимаете? Сначала эта рука, теперь… — Кевин на мгновение мнётся, его лицо заливает краска унизительного стыда, но он всё равно заставляет себя выговорить это. — Теперь у меня даже встаёт через раз. Боже, что я вообще несу? Я превратился в развалину. И в придачу ко всему я снова алкоголик. Я до смерти боюсь, что мне нет места рядом с вами, потому что мне постоянно кажется, что ещё немного и мне не останется места вообще нигде. Ни в спорте, ни в этой жизни. Он закрывает глаза, и из них катятся непрошенные слёзы, которые он даже не пытается скрыть. — Я не хотел говорить вам, потому что это пиздец как тупо — бояться всего этого. Вся эта чушь только в моей голове, я сам это прекрасно знаю, но я ничего… — голос Кевина становится всё тише, срываясь на надрывный шепот, — ничего не могу с этим сделать. Первым повисшую тишину нарушает Нил. Он медленно опускается на кафель рядом с Кевином и осторожно берёт его за руку. Его пальцы, мозолистые от клюшки и покрытые старыми шрамами, сжимаются на дрожащей ладони Кевина крепко и уверенно. — Кевин, мы тоже боимся будущего, — негромко произносит он. Нил коротко, почти бесцветно усмехается, глядя куда-то перед собой. — Наши контракты закончатся примерно одновременно с твоим. И ни у меня, ни у Эндрю нет чётких планов на жизнь после экси. Ты думаешь, мы знаем, как быть нормальными? Мы такие же заложники этой игры, как и ты. Эндрю, всё это время стоявший неподвижно, наконец отталкивается от стены. Он делает шаг вперёд и садится на корточки прямо перед Кевином, заставляя того поднять взгляд. — Тебе всего лишь тридцать два, — голос Эндрю звучит ровно, почти обыденно, но в этой сухости Кевин слышит ту самую опору, которой ему не хватало. — Мы втроём столько лет жрали дерьмо и перерождались не для того, чтобы ты в финале своей карьеры решил, что это финал тебя самого. Ты хоронишь себя раньше времени, и это единственное, что здесь по-настоящему тупо. Эндрю делает короткую паузу, не отводя взгляда от бледного лица Кевина. — Не верю, что говорить это приходится мне, но ты начал играть снова, когда все прогнозы говорили, что ты калека. Ты выстроил себя заново, смог бросил пить однажды и теперь скулишь о никчёмности? Если не знаешь, что делать, когда выйдешь с поля в последний раз — найди. Посвяти себя благотворительности, начни тренировать, займись, блять, скрапбукингом, если тебе так хочется занять руки, плевать. Но не смей делать вид, что твоя жизнь заканчивается вместе с твоим контрактом. Кевин думает, что Эндрю во многом прав и дышать становится немного, но легче. Хотя он по-прежнему не может перестать думать о своих страхах. Они так долго пускали в нём свои корни, что вырвать за раз их не представляется возможным. Но после слов Эндрю и Нила в Кевине вспыхивает слабая надежда, что он мог бы попытаться. — Я не узнаю себя, — шепчет он. — Когда ты всю жизнь держишь себя под жёстким контролем, в один прекрасный момент ты просто начинаешь рассыпаться от этого давления, — Нил качает головой. — Ну, я же королева драмы, — вяло пытается пошутить Кевин. Никто его шутки не оценивает. — Нет, ты придурок с кризисом среднего возраста и возможной депрессией, — отрезает Эндрю. Он замолкает, глядя на Кевина так, словно пытается прожечь в нём дыру и заглянуть в самые глубокие слои его подсознания. Эндрю протягивает руку и с силой, в которой читается скрытая нежность, проводит большим пальцем по его скуле, медленно обводя татуировку ферзя. Этот жест, почти непозволительно интимный для Эндрю в такой момент, заставляет Кевина замереть и сглотнуть ком в горле. Мир сужается до размеров этой тесной ванной и двух людей, которые, вопреки здравому смыслу и логике, всё ещё не ушли. Тяжесть в груди Кевина наконец перестает быть удушающей. Она всё еще там, но теперь она кажется подъемной. — А что насчёт нас? — уточняет Кевин, и его голос звучит уже тверже, словно этот вопрос — последняя деталь, которую ему нужно закрепить, чтобы не рухнуть снова. Нил внимательно смотрит на него несколько секунд, словно проверяя Кевина на прочность, а затем его лицо расслабляется, и он неожиданно фыркает, разбивая остатки траурной атмосферы. — Ну, если тебе так критична официальность, — Нил пожимает плечами с самым невинным видом, — я могу развестись с Эндрю, и ты выйдешь за него сам. Сделаем рокировку. Кевин моргает, ошарашенный тем, как быстро Нил перескочил от спасения его жизни к планированию юридического хаоса. — Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть для СМИ? — на автомате отзывается он, и в его голосе проскальзывает знакомая ворчливость. — Нахуй СМИ, — Эндрю поднимается на ноги, и в его глазах вспыхивают искры того самого опасного веселья, которое всегда значило, что буря миновала. — Если вы оба сейчас перестанете нести чушь и пойдёте завтракать, я готов хоть каждый месяц выходить за вас замуж по очереди. Только чур фамилию не меняю. Кевин чувствует, как губы сами собой дергаются в слабом подобии улыбки. Это всё еще было больно, страшно и чертовски сложно, но, глядя на Нила, который уже вовсю забавлялся, как они могут поделить счета и что он попросит в условиях брачного контракта, и на Эндрю, который нетерпеливо ждал у двери, Кевин понимает, что они его выбирают. Даже такого — сломанного, пьяного и сомневающегося.

***

Свои тридцать семь Кевин встречает с гордо поднятой головой. Он больше не игрок, но все камеры всё равно направлены на него и это чувство настолько же знакомо, насколько и приятно. Он, вежливо улыбающийся в безупречно отглаженном костюме, журналисты, заглядывающие ему в рот и его партнёры, Эндрю и Нил, сидящие по обе стороны от него. На безымянных пальцах всех троих сверкают кольца. За пять лет законодательство, конечно, не изменилось, но теперь, когда они раскрыли свои отношения, Кевину искренне нравился этот банальный символ принадлежности друг другу. — …и таким образом, деятельность фонда имени Дэй-Ваймак будет сосредоточена на создании комплексной системы защиты для молодых атлетов. Мы берем на себя обязательства по оказанию квалифицированной юридической и психологической поддержки игрокам, оказавшимся в критических жизненных ситуациях или ставших заложниками непрозрачных контрактных обязательств. Он делает короткую паузу, обводя зал уверенным, спокойным взглядом. — Наша цель — не просто реабилитация после физических травм, хотя медицинский сектор является приоритетным. Мы стремимся к тому, чтобы спорт перестал быть зоной неоправданного риска и эмоционального выгорания. Фонд обеспечит атлетам ресурсы для переподготовки и социальной адаптации, гарантируя, что их личность не обесценится после завершения профессиональной карьеры. Мы здесь для того, чтобы дать игрокам то, чего когда-то не было у многих из нас: право на безопасность и уверенность в завтрашнем дне. Кевин откладывает микрофон на трибуну. В зале повисает секундная тишина, прежде чем лес рук взметается вверх. Он кивком указывает на журналиста в третьем ряду. — Мистер Дей, позвольте отойти от темы фонда, — голос репортера звучит с долей предвкушения. — Общественность до сих пор будоражит ваш семейный статус. Как так получилось, что вы трое, основатели фонда, состоите в открытых полиаморных отношениях? Это продуманный пиар-ход для привлечения внимания к организации или история, о которой мы чего-то не знаем? Кевин замечает краем глаза, как их менеджер уже делает шаг вперед, готовая пресечь неудобную тему, но он останавливает её коротким жестом. В его взгляде нет ни тени былой паники и он снова подносит микрофон к губам, а его глаза хитро блестят в свете софитов. — На самом деле всё довольно прозаично, — начинает Кевин. — Когда мне было двадцать, я начал встречаться с Эндрю Миньярдом. — Но затем на втором курсе в команде появился я, — Нил подает голос, вальяжно откинувшись на спинку кресла. Он ловит на себе объективы камер и широко, почти весело улыбается. — И я просто увел Эндрю у него. — Я был настолько оскорблен этим фактом, — подхватывает Кевин, подмигивая замершему залу, — что не нашел решения лучше, чем в отместку увести Нила у Эндрю. — После чего мы окончательно задолбались уводить друг друга по кругу, — Эндрю поднимается со своего места. Он выглядит так же невозмутимо, как и пятнадцать лет назад, разве что в складке губ больше нет прежней горечи. — И решили, что встречаться втроем — это единственная возможность сохранить остатки здравого смысла. Эндрю делает знак Кевину, что время вышло, и обводит зал своим фирменным убийственным взглядом, который теперь кажется скорее данью традиции, чем реальной угрозой. — Раз вопросов по существу больше нет, конференция окончена. Всем спасибо. Журналисты еще пытаются что-то выкрикнуть вслед, но Кевин уже спускается со сцены. Он чувствует, как Нил хлопает его по плечу, а Эндрю молча встает рядом, закрывая их собой от лишних глаз. Когда двери конференц-холла захлопываются, отсекая шум толпы и стрекот камер, Кевин наконец позволяет себе выдохнуть. В лифте, ведущем на подземную парковку, повисает уютная тишина, которую прерывает только негромкий гул мотора. Эндрю прислоняется спиной к зеркальной стене лифта и внимательно оглядывает Кевина. Тот под его взглядом сглатывает и находит пространство лифта слегка душноватым. Он тянется к галстуку, чтобы ослабиться его, но то, как Нил наблюдает за этим жестом, воздуха не прибавляет и заставляет шумно сглотнуть. — Столько заумных слов, — с хрипотцой произносит Эндрю. — И тут, неожиданно оказывается, что ты умеешь шутить. Удивляешь, Кевин. — На глазах у десятков репортёров сказать «задолбались»? Серьёзно, Эндрю? — Кевин делает шаг вперёд, вторгаясь в его пространство. Внутри поднимается знакомая волна жара, хотя, казалось бы, только утром, пока они собирались на конференцию, ему пришлось сменить брюки, Нилу — рубашку, а Эндрю и вовсе проклинал их на чём свет стоит, осторожно промывая чёлку под холодной водой. Кевин ставит руки на поручень по обе стороны от Эндрю, отрезая тому пути для отступления. Тот, открыто ухмыляясь смотрит на него в ответ и Кевин втягивает воздух, когда чувствует, что чужое колено проскальзывает между его ног. Рядом слышится насмешливое покашливание. — Тут, между прочим, камеры. — Не завидуй, — бросает Эндрю. — И тебя опозорим, — произносит Кевин одновременно с ним. Они оба тянут руки к Нилу и притягивают того к себе за талию. Нил запрокидывает голову, чтобы коротко рассмеяться, но Эндрю и Кевин обмениваются понимающими взглядами и ловят его открытую шею в плен своих губ, заставляя смех смениться удивленным «оу», а затем и более интригующим «ах». Когда Кевин целует любимые губы, нежно гладит чужие щеки и зарывается носом в жёсткие от геля укладки, он, кажется, чувствует себя до безобразия счастливым. Нет, он полностью в этом уверен. Кевину всего лишь тридцать семь и он только начинает понимать кем является. Он бывший профессиональный спортсмен с травмой, которая порой даёт о себе знать так явно, что не даёт уснуть. Но одновременно с этим он мужчина, переживший своих мучителей больше, чем на пятнадцать лет. Он сын создательницы экси и человека, которого с уверенностью можно назвать величайшим тренером в истории. Он партнёр двух мужчин, без которых не представляет своей жизни и которым отдал своё огромное, полное чистой любви, молодое сердце. Может у него и не будет вечной молодости, но так ли это важно, когда рядом есть те, с кем не страшно стареть?