«Kevin. Mon roi. Mon amour.»

      Лунный свет освещал покои, когда юноша, наскоро оглянувшись по сторонам, запрыгнул в открытое окно, неудачно путаясь в кружевных занавесках, оказываясь ликом в чужом ковре.              – Разведчик из тебя просто ужасный.              Кевин не смел с этим спорить, но объявшее его не так давно желание какого-то особенного, даже излишне романтичного, момента, заставило Короля отодвинуть в сторону чины, статусы и, видимо, гордость, да в ту же ночь, средь сияния одинокой луны, проникнуть в комнату своего телохранителя через окно.       Думал ли Его Величества о безопасности? Для затонувшего в собственных чувствах человека это было самым бесполезным вопросом, можно сказать, что Кевин совсем не думал, просто действовал, повинуясь собственным эмоциям, словно вор пробираясь к окнам Жана.              – Я скучал, – юноша забрался на кровать, протягивая руки к лицу Жана, кусая уста от нетерпения, прежде чем приникнуть к телохранителю в торопливом поцелуе, смывающем в себе всю тяжесть прошедшего дня.       Кевин сгорал от ожидания встречи весь день, мысли клубились вокруг желания побыстрее найти Моро и уткнуться носом в ключицы, раствориться в его крепких объятиях, ласковых касаниях и трепетных поцелуях. Надавливая на затылок молодого короля, Жан углублял чувственный поцелуй, переходящий в переплетение двух сердец, проникающий в самые отдалённые участки души, в самую суть, навеки застывая там частичками друг-друга. Моро сминал мягкие, податливые уста до тех пор, пока до ушей не долетит сладостное мычание старшего, обессиленное сползающего ниже, устраивая под перебинтованным боком рыцаря. Пухлые уста, еле касаясь, покрывали травмированную плоть поцелуями, юный король отнюдь не лишал себя возможности в очередной раз воспользоваться любимым трюком – поднять на француза свои светло-зелёные очи, переполненные плывущим в них обожанием, выглядя при этом так беззащитно, настолько нереально, что Жану не оставалось ничего больше, чем коснуться румяной щеки, огладить тёплую кожу и взвыть от бессилия перед этим человеком. Поцелуи покрывали каждый музыкальный палец телохранителя, Кевин, по-кошачьи, ластился к гладящей его руке, прикрывая очи от испытываемого им наслаждения. Жана хотелось касаться, залезть ему руками под спальную рубашку, обнять покрепче и очнутся в крепких руках только на рассвете, когда надо сбегать обратно к себе в покои прежде чем служанки не заметят пропажу, и не поднимут на уши весь дворец.              – Поэтому пришёл ночью? – Жан поднял с груди небольшую тетрадку с записанными от руки строчками, проводя бледными пальцами по ещё влажным волосам молодого Короля. Свой титул Кевин получил совсем недавно, свалившаяся ответственность ничуть не пугала юношу, наоборот, счастье от каждого проведённого за работой дня доказывало правильность опасного решения, принятого в спешке. Всё-таки их общий побег принёс не пару месяцев свободы, а целое государство, на протяжении нескольких лет искавшее своего принца и способное даровать наследнику безопасность и неприкосновенность, а сам Кевин уже дарует эту защиту любимому спутнику, тому, кто бросил всё ради общего будущего, поверил, пусть и гнев Мориям был бы страшен.              Кевин закивал, ближе придвигаясь к возлюбленному. Не смотря на внешний облик покрытого шрамами парня от которого стоило держаться подальше, от Жана всегда пахло чем-то цветочным. Рыцарь словно вышел с цветочного луга, на котором задремал под солнышком, позволяя лесным феям покрутиться вокруг “великана”, осыпая его тело цветочной пыльцой. Приятный аромат щекотал нос, смешиваясь с естественным запахом Моро, затмевая собой все диковинные масла, присланные в дар южными царями, откровенно сводя Кевина с ума. Хотелось забраться французу под кожу, слиться с ним воедино, становясь чем-то, пусть и не зело важным в его организме, просто быть, чувствовать Моро каждую секунду, каждое мгновение! Уменьшить себя, превратить бренное тело в одно большое касание Жана, в холод, дарящий тепло, не имеющее конца, выливающееся за край, пока Кевин просто не исчезнет в этом чувстве, проигрывая собственной любви.              Прикрыв очи, юноша уткнулся носом в гладящую его руку. Крепкое тело растекалось по кровати, а Жан, с чуть насмешливой улыбочкой на губах, наблюдал, как Его Величество превращается в безвольную лужицу переполняющих его разум чувств, как он тянется к нему, доверяя свою столь очевидную слабость, прекрасно зная о собачьей преданности Моро, находящего безумно волнующем расслабленный лик всегда самоуверенного короля, мысль, что он единственный человек во всей этой стране, кому позволено знать о подробностях тех эмоций и вещей, которые Кевин так усердно прячет и стесняется.              – Почитаешь мне? – прошептал Кевин, даже не открывая очи.       Грудь короля плавно вздымалась, а тело свернулось калачиком под чужим боком, ища ещё больше тепла. Жан накрыл Кевина одеялом и перевёл взгляд на тетрадку в которой редко, но всё же записывал короткие строчки стихов, пришедших в голову во время тренировки или какой-то встречи, когда профиль заключающего контракт Кевина выглядел особенно волшебно в солнечном переливе витражей.              –Морфей, до утра дай отраду       Моей мучительной любви.       Приди, задуй мою лампаду,       Мои мечты благослови!       Сокрой от памяти унылой       Разлуки страшный приговор!              Кевин вслушивался в мелодичные строки, он знал каждую наизусть, запоминал на ходу, повторял в голове на скучных собраниях или во время отцовских тренировок, когда половина времени уходила на попытки угомонить спорящих Миньярдов. Он мог месяцами томиться в трепетном ожидании, пока Жан допишет что-то новенькое, и по комнате вновь разнесутся волнующие французские эпитеты, сравнения и метафоры, зачитываемые мелодичным шёпотом Жана Моро.       Никто не знал об этом маленьком увлечении королевского телохранителя, только Кевин был постоянным зрителем творческой жилки в военной душе, тем, кто понимал, почему Жан иногда замирает при виде полевых цветов, да даже сорняков, почему столь холодный внешне человек засушивает между страницами бутоны подаренных цветов, и почему часами может сидеть у берега меланхолично журчащей реки, кутаясь в один плед с Его Величеством… Это было особое знание, доверенное Кевину, как сокровенный дар, согревающий душу.              –...Пускай увижу милый взор,       Пускай услышу голос милый.       Когда ж умчится ночи мгла,       И ты мои покинешь очи,       О, если бы душа могла       Забыть любовь до новой ночи!              Кевин вновь зачитывал любимое стихотворение, слёзы скатывались по ланитам, падая на плотную бумагу сборника, пока он дрожащими пальцами перелистывал страницы, вспоминая деньки, когда свои произведения ему зачитывал сам автор.              Жан не успел дописать своё последнее стихотворение. Лёжа в больничной палате полевого госпиталя, вроде бы даже идя на поправку, Моро исписывал бумагу чем-то грандиозным, будто само олицетворение вдохновения вселилось в него, захватывая стихом всё новые и новые страницы. Кевин не видел даже маленького кусочка, Жан всё откладывал, хотел прочесть уже готовое произведение, но королю так и не суждено было ничего услышать. Две обычные раны, в область живота, да правое плечо, у Жана таких сотни были, обернулась настоящим кошмаром и трагедией для всей армии, для Кевина, уже видящего скорую победу. Оставалась одна операция и возвращение домой!       Заражение крови.       Чёртово заражение крови!       Кевин и понятия не имел о таком, не следил должным образом, впервые послушав Жана, впервые поддавшись на уговоры, оставив возлюбленного в полевом госпитале, вместо того, чтобы отправить в тыл! Самолично перевёл Аарона официальным, Боже милостивый, официальным приказом в тыловой госпиталь к тем, кто наиболее нуждался в помощи гениального доктора. Он повёлся на разговоры об очередном проходном ранении для своего рыцаря, на то, что Жану просто надо полежать, отдохнуть, поспать, да поесть, “Всё как на собаке зарастёт”, да, Моро?       Аарон заметил всё слишком поздно.       Слишком поздно поднял шум, слишком поздно примчался из столицы, слишком поздно начал лечение, всё “слишком поздно” для того, чтобы хотя бы попытаться вытащить генерала королевской армии из могилы!              Он погиб.              Просто не проснулся в день собственного рождения, оставляя Кевина в молчаливом трауре по человеку, который для каждого солдата был ему “просто телохранителем”.              Листать тетрадь Жана после его смерти было чем-то сродни книги их собственной жизни, каждое стихотворение, каждая небольшая строчка, заметка, всё сопровождалось именем короля, его упоминанием, даже самым маленьким, Кевин не мог не заметить этого, не разглядеть то, что раньше растворялось в восхищении речами, что складывал Моро в своих стихах.       Сердце Кевина не успело столь многое рассказать, мужчина умирал и зачем-то возвращался к жизни вновь, наверное, чтобы перевернуть страницу, и найти между ними сухие лепестки ромашек, сорванных и подаренных Жану на день рождение в прошлом году, в тылу врага, когда не было никакой возможности порадовать любимого чем-то кроме крохотного цветка и короткого поцелуя перед атакой по крепости. Он хранил каждый цветок, в тетради скрывалось столько слов, которые Жан не сказал, но сохранил в своей душе, в сердце, крепкими нитями связанным с королевским.              Кевин замер, последние пять страниц и то самое незавершённое вслух произведение, заставившее мужчину сложиться пополам, утыкаясь челом в колени, срываясь на отчаянный рёв, раздирающий глотку клинками его тоски, нескончаемого траура и, кажется, бесконечной боли в груди.              “Kevin. Mon roi. Mon amour.”              Три слова.       Три слова и разбитое сердце Кевина разлетается на ещё более мелкие осколков, он прижимает тетрадь к груди, не в силах прочитать хоть строчку. Мужчина корит себя за собственное доверие, за то спокойствие, что каждый раз испытывал с Жаном, и которое в итоге сыграло против него же. Если бы он только мог отмотать всё назад, вернуться в день, когда Аарон настаивал остаться в госпитали ещё хотя бы на день! Он бы послушал его! Через силу, через бой, который так ненавидел вести с Жаном, но заставил бы того вернуться в столицу, закончить войну самому, всё что угодно, но не позволил бы заражению проникнуть в кровь и уничтожить всё, что когда-то имело значений в жизни Кевина!              Всё чего хочет король, скользя заплывшим от слёз взглядом по строчкам, ещё совсем недавно перенесёнными на эту бумагу руками Жана, так это перестать скрываться, позволить себе публично заявить о трауре, о потери не просто телохранителя, не просто генерала, а человека, которого он представлял своим мужем, с которым был готов разделить старость, кого видел в любом из планов на будущие, даже самом ужасном и позорном. Он просто не мог смириться, что всё, что получил Жан – это быстрые похороны на фронте перед грандиозной победой, молитва за упокой и холодная, промёрзшая земля, упавшая на деревянный короб, что человек, которому генерал посвятил сотни стихов, будет в неверии стоять у ямы, удерживая на лице каменную маску скорби по солдату, никак не по возлюбленному. Он не прожил каких-то пару дней…       Пару дней до флага Виркесела в тронном зале Мориям, до громкого “ПОБЕДА!” и возвращения к семье, которую только успел обрести.              Когда же юность легким дымом       Умчит веселья юных дней,       Тогда у старости отымем       Всё, что отымется у ней.              Прижимая тетрадь к груди, Кевин заливался слезами, срывая голос в отчаянной попытке докричаться до небес, Бога, наказывающего грешного короля за запретную любовь, ставшую чем-то слишком значимым, слишком необходимым для мужчины, тем, без чего больше не хотелось жить, не видя больше успокаивающего взгляда серебристых глаз, не чувствуя касаний, уверяющих в правильности слов или действий, не слыша той особенной речи, сочетающей в себе столь многое, что Кевин не способен уместить это в обычные человеческие слов.              Кевин задыхается, не чувствуя собственного тела, он фантом, призрак, потерявшийся где-то в пути, не знающий кем он был, лишь медальон на его шее напоминает о кудрявых волосах цвета вороньего крыла, о звезде, больше не способной осветить Королю правильный путь.