Mom, take me to church

Религия всегда была чем-то сокровенным. Люди, говорившие легко о ней, представлялись для Ники странными, порой бесстрашными. Что может быть сокровеннее, чем вера и надежда? Дело в том, что люди полагают, будто бы религия представляет собой свод правил, словно конституция, очередной нормативный акт, ещё один кодекс. На самом же деле религия намного проще. Она про веру. Про то, как ты ночью засыпаешь с едва различимым шепотом на губах, в просьбах, в пожеланиях и желаниях. Сама человеческая жизнь полна ожиданий и надежд, и для людей такая формулировка обычно предполагает наивность. Но в чем вообще будет состоять жизнь, если вычеркнуть эти явления? Мы живем в ожидании одной поры, чтобы нынешняя закончилась как можно скорее, и наоборот. Можно предположить или же утверждать, что так люди забывают жить здесь и сейчас, но это не так. Это абсурд. Ничего не забывается, всё идет так, как и должно идти, жизнь проживается. Но делать это легче, когда ты во что-то веришь. Легче просыпаться, легче идти на работу, легче любить и быть любимым — и в каждом из этих легче присутствует религия. Стоя вот так с этими мыслями в аэропорту Бранденбурга, Ники вытаскивает свою толстовку из сумки. Несмотря на то что Германия совсем отличается от Америки, он может ощущать некую свободу, и части его тела уже начинают медленно, очень медленно расслабляться. Голос матери всё ещё слышен на дне его черепа, куда Ники старательно запихивает каждое травмирующее и режущее событие, которое стучится в двери его рассудка с поразительной частотой. Он видит дождливую улицу и серость туч. Они сгущаются по мере приближения Ники к стеклам. Мелкая дрожь трепещет в его костях и направляет его прямо к выходу — и он этому не сопротивляется. В зоне ожидания люди обмениваются объятиями и поцелуями: кто-то сдержанно, кто-то нет. Краем глаза он замечает высокого мужчину в потертых кожаных ботинках. Его плащ почти полностью сухой, чего не скажешь о модном желтом зонте, с которого капает дождь. Глаза Ники цепко впиваются в табличку, на которой напечатано его собственное имя. Они встречаются глазами с мужчиной. Ники отмечает, что ему возможно столько же лет, сколько и его отцу; это может быть муж Аманды Клозе — женщины, с которой Ники переписывался насчет обучения по обмену. — Hallo, — говорит мужчина, когда Ники обходит ленту очереди и приближается к нему. — Hallo, — на этот раз камни в его глотке не так режут гортань и нёбо; на этот раз он может искренне улыбнуться. Мужчина представляется Финном. Мягкое имя полностью описывает его внешний вид. Ники лишь надеется, что не только внешне. Финн наклоняется, чтобы помочь ему с чемоданом, и Ники уже хотел бы отказаться от помощи, но замечает крестик, вывалившийся из рубашки. Он пытается дышать ровнее и говорит себе, что это ничего не значит, что необязательно все верующие должны быть похожи на его родителей — больными фанатиками, убивающих детскую психику. Его горло сжимается с такой силой, что проглотить слюну становится непосильной задачей. Финн смотрит на него с долей беспокойства, но она пропадает с новой улыбкой, которую дарит Ники. Он никогда не был скуп на улыбки, смех и радость — в конце концов, что может быть проще? — Как ты долетел? Рейс задержали почти на два часа. Ты вероятно измотан,— пальцы Финна стучат по рулю, отбивая тот же ритм, что и из песни по радио. — Да, всё отлично. Я смотрел сериал,— этот ответ удовлетворяет мужчину, и его обеспокоенное лицо разглаживается. От Берлина до Потсдама примерно двадцать семь километров и час езды. Дождь становится тише уже через пятнадцать минут; теперь это не яростный стук о капот и стекла, а скорее нежное успокаивающее похлопывание. Его телефон вибрирует от непрочитанных сообщений. Ники душит ту часть себя, которая ожидает смс от матери с вопросом, добрался ли он до Германии благополучно. Вместо этого он заходит в общий чат, чье название греет целиком и полностью его исковерканное сердце. Чат: Семья Аарон: Ники, ты добрался?   Когда: 16:12 Аарон: Тебя не смыло берлинским дождем?   Когда: 17:22 Эндрю: Мы видели новости, я больше чем уверен, что ты в центре этого апокалипсиса.   Когда: 17:34 Эндрю: Ники. Ответь.   Когда: 17:48 Пропущенный звонок: Эндрю   Когда: 17:49   Пропущенный звонок: Эндрю   Когда: 17:50 Нил: Мне начать обзванивать морги?   Когда: 17:56  Кейтлин: Я уверена, с Ники всё хорошо, хватит сгущать обстановку!   Когда: 18:09 Пропущенный звонок: Кейтлин   Когда: 18:10   Пропущенный звонок: Бетси   Когда: 18:12 Вы: Ребята, я жив, всё хорошоооо. Рейс задержали, и да, дождь действительно был очень сильный, но сейчас он уже стих. Финн забрал меня, и мы уже едем к ним домой.   Когда: 18:43 Ники пугается, когда вместо сообщения телефон резко начинает безостановочно вибрировать. Он берет трубку. — Я убью тебя, — Ники улыбается, когда слышит голос Эндрю. Он может определить в его тоне беспокойство и усталость. Ему стыдно; он был так погружен в свои размышления о родителях и прочей чепухе, что забыл о тех, кто действительно имеет значение. — Прости-прости, братишка, — он делает свой голос максимально непринужденным и веселым, и это заставляет Финна бросить на него позабавленный взгляд. — Но со мной всё в порядке. Я в машине с Финном Клозе, и мы на полпути в Потсдам. Тут невероятно красиво. — Ты бестолочь, — рявкает в трубку Аарон. — Как можно быть таким безответственным?  Ники давно перестал обижаться на эти глупые замечания. Он знает как никто другой, как ценен для этих людей. Порой, когда ночи становятся невыносимо тревожными и болючими, та уродливая часть его подсознания шепчет ему о том, что Аарон и Эндрю тоже его презирают, тоже ненавидят, что они просто жалеют своего несуразного кузена. Ники приходил к ним часто, и близнецы, и Бетси множество раз уговаривали его переехать к ним, но это означало бы, что им пришлось бы разбираться с наставлениями, поучениями Марии и Лютера, что уже было омерзительно. Семья Добсонов не заслуживала этого. Ники не мог оклеймить единственное место, которое было безопасным как для него, так и для близнецов. Он бы себе не простил этого. — Прости, что напугал, — вот что говорит Ники в итоге, звуча при этом действительно истощенным. Даже у него есть лимит. Наступает молчание, которое никто не спешит нарушать. — Твои братья ведут себя как курицы-наседки, ты знаешь, — Нил разбавляет момент своим задорным голосом. — Они бесконечно перебарщивают со своей заботой. — Ты лицемер, звонивший в три морга, — вклинивается Эндрю, яростно защищаясь. — Все потому что ты не хотел успокаиваться! — Ники, — мягкий голос Кейтлин прорывается сквозь какофонию споров близнецов и Нила, и несмотря на то что она тише и мягче, именно это заставляет слушать её внимательнее, — мы все просто очень рады, что ты добрался в целости и сохранности. После её слов опять воцаряется молчание. Слова Кейтлин вонзаются в его ребра большими теплыми пятнами света. Ники бесконечно благодарен за то, что у него есть это. Он сглатывает слезы и хрипоту, пробует ответить по ощущениям в сотый раз и в итоге говорит. — Я знаю, — отвечает он, прислонившись лбом к холодному стеклу. — Спасибо. Кейтлин болтает дальше об учебе, словно они с Ники не виделись два дня назад. Аарон стал значительно тише, возвращаясь к своему обычному спокойному состоянию. Эндрю вклинивается в каждое его второе слово просто потому что он вредный человечек, любящий бесить и провоцировать Аарона. Нил рассказывает о том, что сегодня вечером впервые пойдет на вечернюю тренировку с Кевином и Эндрю. — Я не говорил такого. — Говорил, — утверждает Нил, когда Эндрю вяло сопротивляется. Это действительно смешно, потому что у его брата дикий приступ обожания Нила Абрама Джостена. Их разговор занимает еще минут двадцать, а потом они прощаются, чтобы опять встретиться в общем чате. Ники с тоской думает о том, что в действительности они встретятся только через год. Он старается не думать в этом ключе, не зацикливаться на этом недостатке и просто принимать то, что дают. Они приезжают к дому Клозе ближе к восьми часам. Ники видит большой двухэтажный дом, коричневые ворота и белые камни. Он совсем не похож на родительский домик с ровными кустами, вызывающими тревогу и беспокойство. Запах после дождя наполняет его желудок теплотой, ожиданием и робкой радостью. Ники уехал. Ники смог выбраться. Теперь его не смогут отправить в исправительный лагерь, не будут издеваться ритуалами, и мать перестанет изгонять демонов, пока он спит. Конечно, он не знает, как семья Клозе относится к гомосексуалам и какое у них мнение на этот счет, но в любом случае вряд ли будет что-то хуже, чем то, через что Ники уже прошел. И даже если так будет, ему не впервой. Аманда встречает их уже во дворе, одетая в мягкий розовый свитер. Она такая же высокая, как и Финн, почти на голову выше Ники. На самом деле это первый раз, когда он видит её лицо; на аватарке у женщины стояла не её фотография, а фото маленького мальчика, поедающего зеленое яблоко, чье лицо искривилось от кислоты. Забавная женщина. Теперь Ники видит, что у женщины длинные кудрявые волосы и светло-голубые глаза. Её голос звонкий и приятный, а когда она затаскивает Ники внутрь их дома, её лицо под светом мягкого освещения ламп становится почти ангельским. Финн заходит минутами позже. Он расправляет свой желтый зонт в прихожей, разувается и следует за ними в гостиную. Ники привыкает к немецкому, к тому, как он звучит в этом доме и как ощущаются буквы на языке, когда он их проговаривает. Большую часть гостиной занимает гигантский серый диван, обложенный вязаным пледом и подушками. То тут, то там Ники замечает фантики, пустую кружку с какао и ведерко мороженого. Перед диваном стену украшает плазма, полки с фотографиями их семейства и награды. Ники пробегается по всему глазами и понимает, каков любящий дом на самом деле. — Я так рада с тобой наконец увидеться, — Аманда присаживается на край дивана почти рядом с ним, смотря на него сверху вниз, — ты вероятно истощен и голоден. Давай ты покушаешь, примешь ванну и отдохнешь? И ни капли настойчивости. Ники ожидает правил, каких-то строгих предостережений, но всё, что Аманда делает — это хлопает его по спине. — Конечно, спасибо, — отвечает он. — Твои родители наверняка жутко расстроены, что ты покидаешь их на целый год. Ники дарит ей самую горькую улыбку из тех, что у него есть. Ту, которая кровоточит по краям. Он вспоминает разговор с родителями перед отъездом и вдруг кровь заполняет его рот и горло ещё больше. — Я не вернусь, — сказал он тогда, смотря на то, как Лютер сжимает трость. Его ноги уже не были такими молодыми; ему было тяжело ходить. Тощее сморщенное тело плелось по земле словно рептилия. — Я очень на это надеюсь, — ответил Лютер, глядя на него с тем презрением, после которого Ники обычно приходилось отмываться. Но от этого взгляда он никогда не сможет отмыться, от позора, которым его оклеймили родители, от презрения и оскорблений, которые навсегда поселились у него в голове. От слов Бог покарает тебя, Ты дьявол, Наше уродливое создание… от всего этого не отмыться. Аманда не знает, что Ники не планирует возвращаться домой. Он планирует поступить в университет здесь, а если не получится, просто отыщет работу, снимет самое дешевое жилье, сделает все возможное, чтобы не делить страну или хотя бы город с теми, кто навсегда его травмировал. Раньше Ники много плакал. Он плакал и плакал, наивно полагая, что слезы принесут понимание и принятие, что его поймут и примут. Слезы стали лишь предвестниками его пожирающей боли, которая раз за разом бьется в его нутро в надежде выбраться. — Вряд ли, — отвечает он Аманде в итоге, стараясь сделать лицо как можно непринужденнее. Её глаза странным образом меняют положение; возможно, Ники видит в них понимание, а возможно, она просто устала. В любом случае, неважно. Его отводят на кухню. Большую, светлую, с мягкими стульями и круглым столом, с холодильником, набитым магнитами и открытками, с островком посередине и обыденными барными высокими стульями и закусками. Его усаживают, ставят перед ним множество тарелок с мясом, овощами и сардельками. У него текут слюни от запаха, которым он не может насытиться. Аманда накладывает еду и себе, и Финну, который после целует жену в щеку. Ники никогда не видел, чтобы отец так целовал мать или чтобы мать встречала отца или сына; никогда не видел, чтобы они улыбались друг другу так, как эти люди улыбаются. — Очень вкусно, — говорит он посреди пережевывания, чтобы не заметили его мысли; мало ли они отображаются на лбу. — Я никогда ничего вкуснее не ел. Аманда дарит ему теплейшую улыбку, ровно такую же, как и её розовый свитер. — Кушай-кушай, я специально сделала очень много, — она переставляет тарелку с края стола поближе к нему. Финн наливает Ники холодный чай. — Спасибо вам, — через сжимающееся горло мямлит он. Они не едят в тишине. Неловкого молчания не происходит. Аманда разговаривает за всех троих с таким количеством жестикуляций, что не слушать её просто невозможно. Финн кивает на всё, что она говорит, с важным видом, накладывая ей мясо в тарелку. Ники говорит так же много, ощущая, как каждая мышца в его теле забывает о напряжении и страхе. Он мог быть самым шумным рядом с братьями; в доме Добсон было пространство для его болтовни, смеха и истерик. Ни Эндрю, ни Аарон не были такими болтливыми, но они были замечательными слушателями. Нил отвлекался на всё подряд хуже, чем сам Ники; он терял нить разговора примерно после двух минут. Кейтлин же могла опередить его в эмпатии, но разговоры с ней были похожи на объятие солнца: когда можешь уткнуться в колени и расплакаться, когда твои волосы могут погладить, твои руки сжать. У него была Бетси — вечный детектив его эмоционального опустошения, практически мать; единственный взрослый человек, который мог разделить с ним то дно, которое он как ни пытался не мог наполнить. Её мягкий голос, запах женьшеня и мяты, руки пахнущие кремом и объятия такие, в которых можно стоять вечность. Аманда же была его отражением женской формы, которая старше лет на двадцать пять. Финн встает, чтобы поставить чайник, и ровно в этот же момент Ники слышит, как хлопает входная дверь. Он позабыл кому принадлежат все эти награды в гостиной и человека, чье фото было на аватарке Аманды. На пороге появляется нечто. Ники не видел таких красивых людей ни разу в жизни; он может поклясться на крови, что каждый нерв при виде этого человека дергается в конвульсиях прямо сейчас. — Привет, — глубоким голосом здоровается это воплощение всего прекрасного, — я Эрик. Эрик. Мозг Ники пиликает от этого имени, роста, светло-русых волос, глаз, цвет которых очень трудно описать — либо серый, либо голубой, бледной кожи и челюсти, о чьи края и скулы можно получить смертельное ранение. — Ники, — выдавливает он из себя слова и протягивает свою деревянную, сухую ладонь, чтобы пожать руку. У Эрика теплая рука; она сжимает его пальцы и сердечные сосуды. — Приятно познакомиться. Аманда тормошит сына за волосы и забирает торт, который он принёс и который Ники не заметил. — Эрик может завтра провести тебе экскурсию, — предлагает Финн, после того как Эрик садится рядом с ним. — До начала учебного года остался месяц; было бы славно показать Ники Германию как следует. Последние слова он говорит, повернувшись к сыну. Эрик легко улыбается на это, смотря прямо на Ники. У него на подбородке родинка и пухлые губы. — Без проблем, но возможно, мои ребята захотят присоединиться, — он осторожно следит за реакцией Ники. Какие ребята? Его друзья? Наверняка у Эрика Клозе куча друзей. — А Адам? Он вернулся? — Аманда садится обратно, положив всем по кусочку торта. Адам. Ники не глупый; он видит, как лицо Эрика на секунду меняется, превращая гладкий лоб в сетку из морщин. — Вряд ли. Так Ники ответил Аманде, когда она спросила, не будут ли родители скучать по нему. Он знает этот тон, выражения лица, мимику, буквы сырые и колючие. Больше они не говорят об этом. За ужином Ники узнает о том, что Эрик капитан баскетбольной команды; он учится на втором курсе на факультете менеджмента по стипендии в одном из самых престижных вузов Германии. Финн и Аманда рассказывают о сыне с той гордостью, которая вызывает зависть. Он глушит это чувство сахаром, очередной кружкой чая и тортом. Под конец вечера у него кружится голова от того, что он сильно напрягал мозг, чтобы привыкнуть к языку. Может быть, если бы родители видели, как он быстро освоился, они бы тоже гордились им? Уже стоя под горячей водой, из-за которой раскраснелась кожа и разболелась голова, Ники разрешает себе сползти по плитке вниз и обнять свои колени, уткнувшись в них лицом. Ему придется привыкнуть к мысли, что нет, его родители скорее отдали бы его на сожжение, нежели обронили хоть одно ласковое слово. Он не может признаться себе, что боится засыпать, что комната, специально отведенная для него, так незнакома и чиста, не имеет права быть такой белой и невинной. В его комнате было четыре иконы и сгущающаяся серость на стенах. В самый раз для него. Пастель мягкая, действительно мягкая; он тонет в этой пушистости, его спина размягчается и тонет, блаженство разливается по венам. Ники почти засыпает, когда слышит стук в дверь. — Да? — Он принимает полулежащее положение, прислоняясь к спинке кровати. Он ожидает Аманду или Финна, но когда видит на пороге комнаты Эрика, его тело вдавливается в каркас еще больше. — Спал? — Эрик прислоняется к раме и скрещивает руки на груди. С его волос капает вода, попадая на ворот белой пижамной футболки. — Нет-нет, — бормочет он, ерзая на месте. Ники отчаянно надеется, что за его пушистыми волосами не видно смущения. — Только собирался. — Завтра ребята хотели поехать на пляж, — начинает он, заходя в комнату. Ники смотрит куда угодно, но не на то, как штаны сидят слишком низко. — Хотел бы присоединиться? — Эм, — что он может на это ответить? Его зовут просто чтобы не оставлять одного, из чувства долга или ответственности? — Я не уверен, что… Ники захлебывается словами, вообще забывает все, что хотел сказать, поскольку Эрик плюхается на его кровать прямо у согнутых ног. Его широко расставленные колени выглядят так идеально, что можно отчетливо представить себя на них. — Не отказывайся, — мягко говорит Эрик, полностью повернувшись к нему. От него пахнет лимоном, таким ярким и свежим, что хочется сделать себе лимонад. — Будет весело. Возможно, Ники очень глупый. Но ему кажется, что Эрик хочет подружиться с ним не из жалости, что Ники действительно может нравиться этому прекрасному мужчине, от которого пахнет лимонным садом. Его глаза проницательные, без доли насмешки и ехидства, без презрения, осматривают лицо с таким сосредоточенным видом, будто это самая интересная вещь, которую можно придумать. Ники чувствует себя польщенным и смущенным. — Если я действительно не буду мешать, то да, конечно, я согласен, — ему приходится прочистить горло. — Ты будешь в самый раз, — казалось бы, куда мягче, — все будут очень рады. — Хм, что ж, надеюсь, они потом не пожалеют, — он даже слегка смеется над собой. Обычно людям приходится едва ли выносить его характер, но на удивление с приездом Ники стал сам не свой.  Вероятно, что-то из сказанного не нравится Эрику, так как его лицо становится острее. — Чушь, — говорит Эрик, — я более чем уверен, что ты устанешь от их липучести. На этот раз Ники смеется искренне, с удовольствием отмечая, как глаза Эрика мерцают чуть больше при этом звуке. — У тебя есть плавки? — Да. — И солнцезащитный крем? — М-м, не думаю, — Ники точно не брал ничего подобного. — Вряд ли будет так солнечно. Вода успеет нагреться после сегодняшнего ливня? — Конечно, — отмахивается Эрик. — Не переживай, ты не замерзнешь. Они встречаются глазами на долгие-долгие секунды. Каждый из них просто изучает все, что видит друг в друге, и воздух между ними наполняется лимоном и жасмином. Телефон Ники вибрирует от входящих сообщений, и воздуха опять между ними становится больше. — Спокойной ночи, — говорит он, когда Эрик встает с кровати. — Сладких снов, Ники, — Эрик выключает свет, оставляя его в мягком синем освещении ночника, из-за которого на потолке образуются звезды. Подарок Аарона. Брат подарил ему звезды, чтобы ночью он мог загадывать у них побольше желаний и оставаться наедине не только с иконами. — Сладких снов, Ники, — шепчет он в тишину. — Твои желания начинают сбываться.

〰️〰️〰️

В пять утра кто-то тянет его за лодыжку, и сначала он так сильно пугается, что бьется головой о дерево. — Черт, прости-прости, — Эрик садится перед ним на корточки. Туманный и сонный мозг Ники не может полноценно понять, что черт возьми происходит. Он чешет голову, которая пульсирует тупой болью. — Вчера забыл сказать, что мы выезжаем рано. Больно ударился? Сонливость уходит тут же, когда осторожные пальцы Эрика касаются затылка. Уходит не только сонливость, но и боль, и сердце уходит куда-то в пятки, потому что лицо перед ним выглядит обеспокоенным. — Всё в порядке, забудь, — отмахивается он и вскакивает с кровати прежде, чем произойдет какая-то тупая неловкость. Ники сыт по горло неловкостями и стыдом, он постарается засунуть поглубже весь ворох эмоций, который заставляет его желудок и мышцы сжиматься в спазмах и вести себя подобающе. Хотя бы раз в жизни. Поэтому Ники берет свои принадлежности и спешит в ванную. Он старается уложить свои волосы, но здесь воздух довольно влажный, а его кондиционер почему-то не помогает. Ему бы немного подстричься: волосы почти достают до плеч, они волнистыми локонами обвивают шею, и, скажем честно, это выглядит не так плохо. Глаза немного опухли, но в целом, если обветренные губы слегка намазать гигиенической помадой, а кожу кремом, выглядит очень даже сносно. — Удачи, — говорит он своему отражению в зеркале. Эрик встречает его на выходе, одетый в легкую синюю футболку, толстовку и льняные брюки. Ники же решил надеть свои черные шорты и обычную белую футболку. У него слегка кружится голова, когда Эрик смотрит на его ноги; он молчит до тех пор, пока обувается в кроссовки, ощущая, как глаза перемещаются то вверх, то вниз по его телу. Они выходят из дома, встречаемые теплым ветром и ярко-красным пикапом. Девушка, чьи волосы доходят аж до поясницы, спрыгивает первой с кузова. Её короткое голубое платье струится по худому телу словно шелк. Ослепительная улыбка, зеленые глаза. — Привет! — если бы Ники не был геем с головы до пяток, у него вероятно случился бы инсульт. — Я Аврора. — Ники, — он улыбается широко так же, как и она ему. Следом за ней он видит парня с короткой стрижкой и хмурыми бровями в гавайской рубашке. — Это Кит, наш ворчливый водитель, — представляет парня Аврора, — с ним лучше не контактировать до тех пор, пока не купишь кофе с вафлями. — Не правда, — Кит обходит девушку и пожимает ему руку, — в пять утра незаконно быть таким бодрым. Ники с ним так чертовски согласен. — Пойдем, — Эрик берет его сумку с вещами и закидывает в кузов. Они садятся в машину, и Ники замечает, как на пассажирском сиденье кто-то очень мирно спит. Он видит лишь выкрашенные платиновые волосы. — Это Мигель, — говорит ему Эрик, приблизившись вплотную. Его мятное дыхание касается шеи и уха, — Аврора затащила его спящим в машину. — Зачем? — слегка тупит он. Внутри довольно тесно. — Потому что Мигеля невозможно разбудить до полудня, — голова Авроры появляется за Эриком, сидящим посередине между ними, — слава богу, он тощий. — Страшно представить, что бы ты делал, если бы я не проснулся, — хохочет он. Его смех стихает, когда он понимает, что ответа не следует. Ники поворачивается к нему, боясь увидеть недоумение или презрение. Он знает, что слегка повел себя беспечно, возомнив будто они стали настолько близки, будто могут вот так запросто… — Я бы закинул тебя на плечо, — размеренно говорит Эрик, поддавшись ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, — и посадил бы в машину. Ники любит романтизировать многие вещи, даже те, которые по-хорошему не стоило бы. Но прямо сейчас у него действительно колотится сердце настолько сильно, что уже больно. На секунду звон в ушах перерастает в легкую панику, потому что он не знает, что делать, особенно если эти слова лишь глупая шутка, на которую он не может найти сил посмеяться. Радио спасает его от паники и смущения. В любой другой ситуации он перевернул бы разговор в ту сторону, которая была бы знакома и комфортна. Германия делает из него… не его. Он стал пугающе молчаливым, более спокойным; его юмор не касается никаких пошлостей и не переходит грани. Ники не узнает себя. Кит прибавляет громкость ровно настолько, чтобы радио мешало любым дальнейшим разговорам, и Ники готов чуть ли не кричать ему благодарности со своего места. Они едут где-то пятнадцать минут, после чего заезжают на заправку. Ники чувствует сонливость, которой поддается. — Ники, — Эрик дергает его за край шорт, как кот, требующий внимания, — пойдешь с нами в магазин? — Я лучше присоединюсь к Мигелю, — он заглушает свой зевок ладонью. Аврора говорит что-то о ленивых засранцах и выходит следом. Через двенадцать минут, будучи на грани сна и реальности, он видит, как Кит садится обратно в машину с двумя стаканами чего-то горячего. В его руках также серое теплое одеяло, которое он накидывает на Мигеля. — Не хочешь размять ноги? — голос Кита мягкий; его пальцы заправляют волосы парня за ухо. — Ммм, я хочу убить Аврору, — вяло тянет Мигель. У Ники щемит сердце, когда Кит улыбается ему самой нежной улыбкой. Ему не нужно видеть лицо Мигеля, чтобы знать, что это взаимно. Ники задумывается о том, в курсе ли их друзья, насколько связь этих двоих особенная? Ему кажется, что да, поскольку эти люди сами по себе особенные. И когда Кит наклоняется, чтобы поцеловать Мигеля в губы, а затем в лоб, щемление в груди превращается в раскол. Зависть — плохое чувство, и Ники заглушит его так же, как глушит все остальное.

〰️〰️〰️

Они добираются до моря спустя двадцать минут. Вместо приветствия Мигель приобнимает его за плечи и тащит куда-то через песок. — Пойдем, найдем нормальное место, — говорит он, закуривая сигарету. — Эти олухи будут плестись за нами сто лет. Ники добродушно фыркает на это. Мигель оказывается ниже его; кожа усеяна веснушками в районе плеч и щек. Он кажется невероятно милым человеком с большими карими глазами и хищной улыбкой. Но есть в нем что-то опасное, что заставляет прищуриться, сглотнуть, отступить. Ники видит в нем часть природы Нила и Эндрю, нечто, что он мог бы разглядеть закрытыми глазами. В итоге они выбирают песок абсолютно такой же, как и все остальные; единственное отличие в том, что это место разделяет маленький травы. Они раскладываются на четырех лежаках; Аврора вытаскивает закуски и напитки из пакетов, пока Мигель начинает намазывать спину Кита солнцезащитным кремом. Ники пытается симулировать хоть какую-то деятельность, чтобы не стоять столбом, поэтому берет свою сумку с вещами и идет в сторону кабинок, чтобы переодеться в плавки. Когда он возвращается обратно, никого, кроме Эрика, нет на шезлонге. Он поднимает глаза, прикрытые солнцезащитными очками; его улыбка могла бы посоперничать с ярким солнцем. — Переоделся? — Эрик одним движением снимает очки, проходясь взглядом по телу Ники сверху вниз. — Мгм, — получается по-дурацки. — Остальные уже купаются? — Уже убивают друг друга, да. Бестолочи. — Они прикольные, — произносит Ники с долей восхищения, беря в руки солнцезащитный крем, который Мигель оставил на соседнем шезлонге. За его спиной Эрик не шевелится. Возможно, он даже ушел купаться к остальным, и даже если так — ничего страшного. Так он себе говорит. Его пробирает дрожь, током, когда бледная рука тянется через бедро и берет крем. Ники выпускает его из деревянных пальцев. — Снимешь? — Эрик цепляется пальцами за его футболку, едва касаясь низа живота. Ники давится всеми словами, которые пытался произнести, поэтому молча снимает с себя футболку и остается полуголым. Какое-то время ничего не происходит. Теплый утренний ветер гладит его лопатки и поясницу, пока холодный крем не касается кожи. Он вздрагивает, когда чувствует горячие руки на своей спине. — Утренний загар самый красивый, но нужно хорошо намазаться кремом, здесь от ветра бывают сильные ожоги. Ники пытается выдавить из себя хотя бы что-то внятное. — Ну, — мямлит он, — на мне ожогов не будет видно. — Это должно было звучать как шутка, отсылка к его смуглой мексиканской внешности, на которой не видны увечья. Однако напряжение сзади становится ощутимее после его слов. — Я бы заметил. — Вряд ли. — Ники следовало бы прикусить язык. — Я бы действительно заметил, — Эрик необычайно настойчив, а его руки удивительно нежны. Пальцы доходят до пояса плавок, а затем опять поднимаются обратно наверх к плечам, к сердцу, которое едва ли не трескается. — Эй, там! — Аврора в своем красном купальнике брызгает на них водой. — Пошли купаться! Эрик отпускает его. Они заходят в море, красивое, но прохладное. Солнце уже высоко, оно разливается в волнах и волосах, отражает весь спектр его состояния. Ники не помнит, когда в последний раз так много смеялся. Когда Аврора тянется к нему, чтобы «утопить», он позволяет ей прыгнуть на него, слыша, как ее звонкий смех застревает в ушах. Кит подбрасывает на воздух тело Мигеля так, словно он ничего не весит; его восторженный визг слышит небо и птицы, пока сам Кит смеется беззаботно, и хочется присоединиться к нему. Мигель подползает к нему в ответ, щиплет в бока и ноги, пока Кит не хватает его под бедра и не утаскивает прочь. Неожиданно начинается новый раунд бессмысленных покушений, когда Аврора предлагает бои на плечах. Сначала она взбирается на Эрика куалой, садясь на его плечи и пытаясь спихнуть Мигеля. — Надо поскорее избавиться от тебя, чтобы ты больше не вытаскивала меня из дома, — грозно угрожает ей Мигель, хватая ее за ладони. Аврора сверху смеется и смеется, пока от этого же смеха не падает, теряя равновесие. Ники вытаскивает ее голову из моря; она слегка захлебывается морской водой. — Нет! Я требую реванш! — через кашель сипит она. — Ник, Ник! Отомсти за меня! — ее зеленые глаза впиваются в него с просьбой и требованием одновременно. Кит смеется над ней, пока Аврора не бьет его водой в лицо. — Что ж, — его голос совсем охрип от смеха и визгов. Он смотрит на Эрика и, раздумывая, как бы спросить у него разрешение, вдруг оказывается, что все происходит само собой. Через секунду его затаскивают на голые плечи, вызывая смешные звуки из груди. Ники смотрит вниз на улыбающегося Эрика, чьи волосы зачесаны назад, верхняя часть сильной груди видна совсем чуть-чуть, а его руки… а его руки плотно и крепко хватаются за бедра Ники. — Осторожнее, — говорит Аврора, стреляя глазами в Кита и Мигеля, — горячий мексиканец вам не по зубам.  Всё, что есть в нём от Мексики, — это гены матери, которая всю жизнь стыдилась этого. Она считала, что бог наказал её смуглой неприглядной кожей и тощим почти сухим телосложением. Она всю жизнь твердила Ники, что он тоже её грех, её ошибка, которую Мария так и не смогла исправить. Это ужасное сходство с ней практически сводило её с ума, тыча лицом в то, что она сотворила собственными руками. Ни разу Ники не слышал о себе таких слов, как «горячий», с ним мало кто заигрывал; обычно это он пробовал сделать нечто подобное в тех немногочисленных клубах, куда его заносило, чтобы попробовать несколько… несколько вещей. Это не привело ни к чему особо полезному. Его хватали, трогали, лапали и сжимали, и ничего из этого не было тем, что он по-настоящему искал. Но возможно. Возможно, прямо сейчас, сидя на чужих плечах и хватаясь за мокрые ладони в попытках спихнуть Мигеля в воду, ощущая на губах солнце, соль и песок, ветер, касающийся его позвоночника, августа, который привел его в Германию — в другой конец мира, чтобы он мог смеяться с людьми, чей язык всегда казался сложным, на самом деле являлся самым родным. В конце концов Мигель выигрывает ещё раз, а потом ещё и ещё, пока Кит не снимает его с плечей и не уносит на сушу. Аврора плывет за ними, крича что-то про хот-доги и кофе. — Ты давно бывал на море? Или может ездил к океану? — Эрик устраивается рядом с ним. Они лениво двигаются по течению куда-то к горизонту, отвернувшись от берега. — М-м, где-то девять лет назад? Где-то так. Глаза Эрика слегка расширяются, из-за чего Ники, позабавленный такой трогательной реакцией, фыркает. — От нас океан находится далеко и к тому же кому меня туда вести? — задает он риторический вопрос. — А с кем ты был девять лет назад? — С Би, — Ники помнит эту поездку как один из самых лучших дней в своей жизни. Когда глубокой ночью в его ужасно сырой и серый дом пришла Бетси Добсон, чтобы спросить Лютера разрешение взять с собой Ники. Его разбудил трясущийся от ожидания Аарон. — Ник, — позвал его брат в два часа ночи, — собирайся! Мы едем на настоящее приключение! — Твоя мама? — неуверенно спрашивает его Эрик, выглядя при этом ужасно мило. Ники хочет ущипнуть его за щеку. — К сожалению нет, — его улыбка не меркнет, но глаза слегка печёт от обиды. Ему бы очень хотелось, чтобы это была Бетси, но она там, где действительно должна быть. Эрик улавливает его настроение и меняет тему. Они говорят обо всем и ни о чем: о птицах, насекомых, какая прожарка мяса лучше и куда следует добавлять кориандр, а куда нет. — Ты не понимаешь! — кажется, он пугает нескольких чаек. — Нельзя делать буррито без чили, это кощунство! — Но я не могу его есть! — Эрик защищается как может, но Ники не прощает такие чудовищные доводы. Он будет защищать буррито до конца. — Ты ещё скажи, что разламываешь при варке спагетти. — Ну вообще-то… — Да ты язычник, — с притворным шоком ахает он, хватаясь за сердце. И хорошо, что Ники его удерживает, потому что выдержать, как Эрик смеется — непосильная задача. Его психика и так разломлена, сердце дырявое, а тут ещё и этот поразительно красивый смех. Шея Эрика немного покраснела от воды и солнца; её хочется прокусить, особенно когда чужая голова откидывается назад при очередном приступе хохота. — Ладно, — хрипит Ники в конце концов, — итальянцы переживут это извращение. Ему приходится плыть быстрее, чтобы вода охладила жар, скопившийся внизу, и заглушила очередной смех, раздающийся сзади.

〰️〰️〰️

Спустя две недели ничего особо не меняется, и по правде это самое лучшее, что может быть. Ники просыпается от солнца в окна и от света: теплого, красивого, греющего. Ему не нужно вздрагивать каждый раз от того, что в его комнату взрываются родители и стаскивают с него одеяло; тревога не изъедает его мозг по утрам и вечерам, сердце не раскалывается на части. Но возможно иногда. Иногда — всегда, когда он ловит себя на том, что фантазирует о чьих-то руках, губах и улыбке, его сердце совсем немного раскалывается, но все еще не распадается. До учебного дня осталось пятнадцать дней, и сказать честно, Ники совсем не хочется, чтобы что-то менялось. Ему немного (много) страшно от мысли, что все возложенные ожидания вдруг рухнут, разобьются о его наивность и жалкое нутро, и ему придется плестись обратно в яму. Но сейчас. Сейчас, когда у него есть ещё лето и под ладонями все еще тепло августовского солнца, его босые ноги касаются нагретого паркета, а в воздухе цветы, пыль и трава, он не станет думать о таких вещах. Аманда видит его в дверях кухни и улыбается настолько искренне, что Ники готов расплакаться. Он так не привык. От Аманды пахнет черешней: такой спелой и свежей, что когда она подходит к нему и целует в макушку, Ники невольно дышит глубже. Первый раз, когда она его поцеловала на прощание перед тем, как уйти на работу, было… ну было шоком. Бетси часто делала так: трепала по голове, целовала в лоб и макушку, но Бетси — это… это Бетси. Она любит детей. Всех детей. И её любовь — как большое ясное небо над головой; всем под ним есть место. Аманда же совсем другая. Эрик говорил, что она в принципе не очень тактильный человек, но с семьей ей хочется быть тактильной: прикасаться, обниматься и всякое-всякое-всякое. — На работе она очень серьезная и даже с друзьями порой не может до конца расслабиться. Ей редко хочется прикасаться к кому-то без надобности, — сказал в то утро Эрик, дожевывая тост. Он не мог не заметить реакции Ники, его шоковое состояние. — Но с нами ты сам видишь какая она. За этим нет никакой страшной истории. — Эрик протянул ему сок. — Просто она росла в такой семье, знаешь, эмоционально холодной. — Я понимаю. Ники не только понимает. Он знает, каково это — расти без родительского тепла, без гордых в его сторону улыбок, без поглаживаний по голове и поцелуев в лоб. Но даже так Ники не мог всерьез поверить, что Аманда с кем-то может быть напряженной и не открытой. С самой первой встречи её глаза, её мимика, её смех были абсолютно бесплатными и доступными Ники. Она могла заболтать даже его. И тем не менее он не станет принимать это как данность. — Вам повезло. Аманда невероятная, — Ники ушел к себе в комнату так быстро, что Эрик даже не успел спросить, в чем дело. Просто взглянув на него повнимательнее, он бы увидел слезы, скопившиеся в уголках его глаз. С тех пор Ники хоть и не привык, но каждый раз ждал этого момента. Застать Финна утром было непосильной задачей: он уходил раньше всех, практически в пять утра, а возвращался таким осунувшимся и уставшим, что после ужина сразу шел спать. В его редкие выходные он всегда спрашивал Ники о самочувствии, о том, освоился ли он здесь, как ему спится в его комнате и всего ли у него хватает. Как-то раз перед сном они говорили о хобби и увлечениях, сидя в гостиной перед телевизором. — Ники, — голос Финна стал неожиданно серьезным, — как ты относишься к рыбалке? Эрик вздохнул так тяжко и обреченно, что Финн тут же кинул на сына попкорн из стоящей около него миски. — Этот негодяй считает, что рыбалка для стариков, — показывает он на смеющегося Эрика пальцем, — а я считаю, что рыбалка — это почти как медитация, твое духовное и ментальное, эмоциональное состояние, которое… Дальше под сдерживаемый смех Ники и отчаянный вопль Эрика Финн продолжил перечислять все плюсы и только плюсы, потому что очевидно, в такой уникальной деятельности нет и не может быть минусов. Когда глаза Ники столкнулись с глазами Эрика, улыбка на чужих губах искрила таким счастьем, что можно было бы пораниться. Глупое сердце, едва ли видевшее что-то прекраснее этой улыбки, почти остановилось, почти перестало биться. И несмотря на то что сердце было непослушным, а глаза давно были уязвимы, Ники продолжал смотреть на него как на единственное, что всегда имело смысл. Сейчас, сидя за большим круглым столом, Ники поедает хлопья, разговаривая со своей семьей по видеозвонку. — И тогда он просто взял и упал, — заканчивает Нил свою абсурдную историю. — Он не сам упал, — лицо Эндрю появляется за его плечом; он убирает отросшие волосы Нила со лба. — Ты ударил его мячом по ногам, — сдает с потрохами. Нил выглядит глубоко возмущенным его предательством. — Это была случайность, — защищается он. — Ну и тупой Джек это заслужил. Жалкая крыса. На лице Эндрю появляется улыбка. Мягкая и красивая. Вся она адресована Нилу; всегда была адресована Нилу. Человеку, которого Эндрю глубоко полюбил и которому навсегда доверился. Ники рассказывает обо всем, долго пересказывает истории с Финном и Амандой, старательно избегая любой причастности Эрика в своей жизни. И не потому что ему не хочется расписать поподробнее о своих чувствах, а просто потому что это уже слишком. Ники не может быть настолько грязным. Он не будет признавать очевидное настолько, насколько это возможно. И даже если он иногда видит, как Эрик уходит поздно ночью куда-то или переписывается с кем-то с такой нежной улыбкой, что сердце Ники трещит по швам, а горло горит. И даже так — особенно если так — он будет молчать. — Ты заболел? — Эндрю садится вместе с Нилом. Его голова опирается на его плечо. — Нет, — сконфуженно смотрит он на брата. — С чего ты взял? — Ты какой-то осунувшийся, грустный, — затем лицо Эндрю начинает холодеть так, что Ники становится не по себе. — Если эти тупые немцы тебя обижают, а ты молчишь, чтобы мы… — Нет! — Ники кричит громко даже для себя, но он не может допустить, чтобы его семья думала о таких вещах. — Ничего подобного, — уже более спокойно говорит он, когда глаза Эндрю становятся мягче. — Тогда что с тобой? — Я… ничего такого, просто плохо спал. — Ты просто отвратительный лжец, — справедливо замечает Нил. Ники проглатывает рыхлые слова на этот счет; он не будет срываться ни на ком из них только потому, что чувства превращают его в непонятно кого. Эндрю щиплет Нила за эту реплику по руке. Голубые глаза пару раз моргают. — Прости, Ник, — говорит Нил, — я не тот, кто вообще должен это говорить. Просто мы все беспокоимся. Все раздражение Ники испаряется после этих слов и виноватого взгляда. — Все хорошо, — улыбку становится натягивать все легче. — Мне здесь очень нравится. Финн и Аманда просто замечательные. — Только Финн и Аманда? — Вдруг глаза Эндрю упираются куда-то через плечо Ники, и ему хватает доли секунды, чтобы понять, в чем дело. Мягкие шаги за его спиной становятся все отчетливее. — Да, Ник, только Финн и Аманда? — Когда горячая рука Эрика перекидывается через его плечо, весь воздух из груди застывает. Эрик садится рядом с ним, абсолютно не думая о его личном пространстве и о том, что его видно через камеру. Лица Эндрю и Нила становятся комично одинаковыми. Их рты невольно открываются в немом «о», брови поднимаются выше к волосам. — Привет, — без акцента здоровается Эрик. — Я Эрик. Когда никаких реакций не следует, Ники спешит представить двух балбесов. — Это Эндрю и Нил. — Да, — кивает Нил, похоже, постепенно приходя в себя. — Эндрю и Нил. — Здорово наконец увидеть семью Ники, — легко улыбается Эрик. — Он много о вас рассказывает. — Мм, — мычит Эндрю. — Не могу сказать о тебе то же самое. Ощущая, как паника легко подступает к нему ближе, Ники быстро прощается, пробормотав что-то о том, что перезвонит. — Вот же, — из плотно сжатых губ Ники вырывается прерывистый выдох. Он быстро убирает телефон, собираясь встать под предлогом уборки кухни, но рука на его плече неожиданно перемещается на его стул, который Эрик одним движением притягивает притык к себе. Ноги Ники оказываются между бедер Эрика с такой поразительной простотой и удобством, словно они проделывали это множество раз. Глаза Ники прилипают к голым рукам. Его майка без рукавов красиво выделяет бицепсы и вены. Ноги в светлых трикотажных шортах, глаза глубоко впивающиеся в его собственные. — Я… — Ты не ответил на мой вопрос, — их лица настолько близки, что при желании Ники мог бы соприкоснуться с носами. — Считаешь меня не таким хорошим, как мои родители? — Что, — нервный смех прилипает к его небу, — конечно, нет. — Правда? — Ну, очевидно же, — рука Ники находит заднюю часть шеи и почесывает её. — Почему тогда не сказал обо мне своей семье? — Возможно, у него галлюцинации, возможно, действительно не выспался, но в глазах напротив Ники видит то ли обиду, то ли усталость. — Ну, — что можно вообще ответить на это? Ему бы удариться головой о стол. — Я сам не понял, как так получилось. Отлично, Николас, раздается в его голове голос отца. Эрик не выглядит хоть как-то убежденным, и когда Ники тешит себя мыслью, что его отпустят, всё происходит с точностью наоборот. Теплые пальцы касаются его нижней губы так осторожно, что становится физически больно вынести эту нежность. Запах лимона просачивается в каждую трещину, в каждый разлом. — У тебя здесь крем, — говорит Эрик. Его глаза становятся на несколько оттенков темнее, когда Ники автоматически облизывает губы. — Аманда просила напомнить тебе, что ужин в семь, — говорит он первое, что приходит в голову, отчаянно стараясь не прижимать пальцы к тому месту, где едва касались чужие. Ники это касание буквально слизал с собственных губ и проглотил. Ники тушуется, когда Эрик слегка посмеивается. — Что? — У нас всегда ужин в семь. Ники пихает его ногу своей, ощущая, как лицо теплеет от смущения. Конечно, Аманда не говорила ничего про ужин, потому что он у них каждый день в одно и то же время. Он просто не мог придумать ничего другого! Когда от сдерживаемого смеха лицо напротив становится уже красным, Ники не выдерживает. — Ну давай-давай, смейся надо мной. И Эрик действительно смеется. Ощутив этот звук на себе как большое теплое одеяло, его внутренности отогреваются так, словно они всю жизнь мерзли. — Ты чрезвычайно мил, когда смущен, — смеет говорить ему, все еще смотря на него так, словно он самый красивый человек, которого когда-либо видел. Я породила уродца. Ты монстр, Николас. Набатом, ором раздается у него в голове. Всё тепло, которое он успел впитать, застывает при этом, раскачивая его мысли из стороны в сторону. Секунду и смущение, греющее его тело вдоль и поперек, высыхает при воспоминаниях, застывая в той самой части мозга, которая хранит его уродливую сущность. Ники встает с места, ощущая, как серые глаза впиваются в его затылок и спину. Он начинает убирать посуду, ставя её в раковину, обойдя посудомойку. Его руки срочно должны быть чем-то заняты. Молчание — одно из самых напряженных за всё время пребывания в этом доме. Его мозг лихорадочно ищет, за что зацепиться, чтобы придумать, как расколоть эту тишину. Ему не дают этого сделать. Эрик, будучи самым милым на свете мужчиной, подходит к нему так, чтобы он слышал, где именно он стоит. Тепло, которое исходит от его тела, можно считать ядром, которое греет стены этого дома и спину Ники, который старательно и сосредоточенно намыливает одну и ту же кружку. — Эй, — Эрик цепляется за его дрожащие руки, держит намыленные ладони в своих, — я тебя обидел? — Его голос проникает в самый корень мозга и проблем, в самую суть тревожности и отвращения к себе, которую он так старательно взращивал много лет. Слышать, как этот человек винит себя в чем-то, что выше его сил. — Нет. Конечно, нет. — Тогда в чем дело? — Это не та история, которую следует рассказывать в стенах этого дома. Потому что это дом его храм. Здесь любовью пропитаны люди, мебель, каждый угол и даже посуда. Здесь, в разноцветных подушках, белоснежных и мягких кроватях, в больших коврах под ногами присутствует слишком много хорошего и прекрасного, неприкосновенного, чтобы Ники выплюнул свою уродливую суть, свои страхи и при этом ничего здесь не испачкал. Хотя его руки под руками Эрика всё ещё чисты, возможно, его собственные тоже стали чище. Он может почувствовать хмурость его бровей и долю растерянности. — Ники, я… Телефон звенит так неожиданно, что оба сильно дергаются. Ники выключает воду и поворачивается к нему. — Возьми трубку, — говорит он, когда никто не двигается, затем разворачивается обратно. Эрик отходит от него к столу, делая воздух таким, каким для Ники он всегда и был. Холодным и одиноким. Из трубки Ники слышит звонкий голос Авроры, которая напоминает щебетание стаи птиц. Он вымывает всю посуду с меньшей дрожью в руках, и когда приходит очередь их вытереть и поставить на место, Эрик заканчивает разговор. — Нас пригласили на вечеринку, — все еще глядя на телефон, сообщает Эрик. — Что за вечеринка? — В честь дня рождения Авроры и Мигеля. Ники поворачивает голову к нему так резко, что хрустит шейный позвонок. — Они двойняшки?! — Аврора затащила его спящим в машину. — Зачем? — слегка тупит он. Внутри довольно тесно. — Потому что Мигеля невозможно разбудить до полудня, — голова Авроры появляется за Эриком, сидящим посередине между ними, — слава богу, он тощий. Теперь все встало на свои места. Ники еще тогда задавался вопросом, как ей удалось попасть в дом Мигеля и вытащить его оттуда в пять утра.  — Ага, две занозы в заднице, — бормочет Эрик. — Вы давно дружите? — Они заходят в гостиную и садятся на диван. Ники стаскивает со спинки плед. — Почти всю жизнь. Наши семьи всегда дружили. — А Кит? — А Кит был одноклассником Мигеля и его самой большой головной болью, — чуть посмеиваясь, говорит он, усаживаясь поудобнее и вытягивая ноги. — Расскажи мне, — Ники интересно. Очень интересно услышать о том, как эти двое начали встречаться. Как они смогли открыться, как не боятся быть собой. Он подгибает одну ладонь под голову и поворачивается к Эрику. — Любопытный, — улыбается он ему, но все же сдается и начинает рассказ, — Кит и Мигель — это типичный троп от ненависти до любви. Та самая история, где школьный плохиш влюбляется в отличника. Но Мигель никогда не был хрупким или ранимым; он из тех людей, которые откусят по локоть, если сунуть им палец. Его язык и вовсе без костей. Да, Ники определенно кого-то это напоминает. — А как известно, похожие по характеру люди часто утыкаются друг в друга рогами. Я учился в параллельном классе вместе с Китом, поэтому был тем связующим звеном, из-за которого они друг друга игнорировать не могли. Эрик прерывает свой рассказ, чтобы оценить всё внимание, направленное к нему, и то, с каким выражением лица Ники его слушает. — И что потом? — нетерпеливо спрашивает он, вызывая фырканье. — А потом Кит очень сильно заболел. Заболел ангиной и ветрянкой разом, представляешь? Это было ужасно. Когда Мигель узнал об этом… нужно было видеть его выражение лица. Я бы никогда не подумал, что на нем может отражаться такое сильное беспокойство. Двойняшки приносили ему продукты и лекарства, я писал и делал за него задания. В один день Мигель сварил чай из имбиря и цитрусов, оставил у Кита в комнате, пока тот спал, и вышел. На следующий день тётя Дю, мама Кита, — пояснил тут же Эрик, — сказала нам, что Кит выпил весь чай за один присест, а его там было немало. Почти два литра. Мигель приносил ему чай, но всегда именно в то время, когда Кит либо спал, либо дома была его мама, и можно было передать чай через неё. — Почему он избегал его? — хмурится Ники. — Кит разве не понял, кто делал этот чай? — Конечно понял. Мигелю сложно показывать заботу и привязанность. И к тому же перед болезнью Кита он сильно его обидел. Ему было стыдно, поэтому он старался не попадаться на глаза. — О-о-о, — Эрик кивает ему. — А что потом? — Потом они наконец вытащили головы из задницы и сначала перестали ругаться и провоцировать друг друга, а потом каждый из них понял, что на самом деле влюблён. — Поразительно, — скорее себе, нежели кому-то, говорит Ники, а затем немного подумав, спрашивает: — А они... ну, они не боялись? Эрик клонит голову набок. — Чего боялись? — Реакции родителей, общества? — Это же очевидно.  — Разве что Кит. Но он не то чтобы боялся, ему скорее было непонятно. Будучи уверенным, что он всю жизнь был натуралом, узнать о том, что тебе нравятся и парни тоже — это вводит в ступор. У него только мама, и она прекрасно к этому отнеслась. Ники кивает, полностью поражённый. Он рад за этих двоих, но не может не задаваться вопросом, почему ему так не повезло с родителями. Семью не выбирают. — Ники, ты, — Эрик поворачивается к нему всем корпусом, — ты же знаешь, что если что-то случится, можешь сказать мне... ну я имею в виду всё. Всё, что тебя тревожит,— а затем словно спохватившись добавляет: — или маме, или папе. Он испытывает так много благодарности. Глаза Ники начинают слезиться, и это контролировать сложно, когда все слова «спасибо» и «я так рад, что здесь» не могут вырваться наружу больше двух недель, а его сердце все чаще и чаще надламывается в недосказанностях. — Спасибо, — и в этом одном слове он старается выразить так много всего. Спасибо за слова. Спасибо за рассказы. Спасибо за то, что делишь внимание родителей со мной. Спасибо, что показал мне море. Спасибо, что держал меня на своих плечах. Спасибо, что держал за руки. Спасибо за то, что заставил смеяться и смеялся сам. Спасибо, что ты есть. Он бы сказал ещё что-то, только между ними опять раздается звонок. Ники видит тень раздражения на лице Эрика от этого звука, но он вытаскивает смартфон с несвойственной ему агрессией. Ники всегда был любопытным, но прямо сейчас он ненавидит, что действительно является таким. Потому что если бы не это, он ни за что не увидел бы удивленное выражение лица Эрика и входящий звонок с контактом «Адам». Ники более чем уверен, что и у этих двоих есть история.

〰️〰️〰️

К пяти часам он стоит одетый и напряженный. Поскольку на улице слишком душно, чтобы надевать что-то длиннее шорт, Ники решил, что выбор очевиден. Он взял самые легкие светло-желтые шорты, а сверху облегающую майку без рукавов. Ники убирает часть волос назад с помощью крабика, а затем, вспомнив про украшения, выбирает несколько цепочек из разноцветных бусин, тонкие золотые кольца и такого же цвета браслет. Ники назвал бы себя красивым. Объективно у него есть глаза, и он действительно знает, что не обделён красотой. Проблема в том, что такие мысли заставляют его стыдиться собственной внешности. Мать часто пыталась сделать с этим что-нибудь, а отец не хотел на него смотреть; по крайней мере, это было лучше, чем выносить его омерзение к себе. В исправительном лагере, где его пытались вылечить от гомосексуальности, были мальчики, часто засматривавшиеся на него; ему делали комплименты ровно до тех пор, пока Ники не познал всю суть этого места. Когда он вернулся оттуда с непоколебимой решимостью притворяться нормальным и убедить родителей больше не отправлять его туда, самооценка стала ещё ниже. Но сейчас, стоя перед зеркалом во весь рост, он наконец может сказать себе: хватит. Хватит этих бессмысленных мук и унижений, даже если сквозь шаткую уверенность, которую он смог взрастить с момента отъезда, просачиваются голоса, говорившие и утверждающие вещи, от которых Ники будет убегать всю жизнь. Когда он выходит на улицу, вечерний тёплый ветер треплет ему волосы в знак поддержки. Ники вдыхает эту поддержку, эту нежность, которую вручает ему Потсдам, и идёт прямо к воротам, по сторонам которых растут гортензии и алые розы. Его белоснежные кроссовки создают контраст между ними и сочным газоном, который покрыт тёплым покрывалом заката. Ники выходит за ворота в глупой надежде застать Эрика, ожидающего его с таким же нетерпением, как у него самого. Но не всем надеждам суждено сбываться, и он убеждается в этом, когда видит незнакомое красивое лицо, находящееся чересчур близко к Эрику. — О, — этот мужчина выглядит не просто красивым; такие как он как минимум являются главными лицами обложек самых популярных журналов. — Привет. Эрик, стоявший до этого спиной, резко разворачивается к нему. На лице Ники широкая добродушная улыбка — именно то, что сразу можно использовать, чтобы прикрыть тупую боль под ребрами, которая скорее всего видна где-то там в глазах — не тянущихся и не сужающихся в радости. — Привет,— Ники отворачивается от пристального взгляда, сосредоточивая всё своё ненужное никому внимание на незнакомце. — Я Адам. Ты Ники, верно? — белоснежная рука пожимает его смуглую; это создает контраст, врезающийся у Ники в сетчатку. Ники соврал бы, если бы сказал, что не понял сразу, кто перед ним. Конечно же это Адам — человек из-за которого Эрик сегодня утром ушёл наверх, оставив Ники одного в гостиной. Его улыбка держится лишь на одном упрямстве и нерациональной обиде. — Приятно познакомиться. Правая часть его лица горит ровно в том месте, куда глаза Эрика буравят его профиль. Адам, радостный и довольный, хватает Эрика за руку, продолжая ту тему, о которой он говорил перед приходом Ники. Он не слышит и половины того, о чем тот щебечет своим звонким голосом; в его сознании всё еще картины зажатого бицепса между руками, лица, находящиеся друг от друга на неприлично близком расстоянии. — Как тебе здесь? Эти олухи тебя не утомили? — Ники требуется секунд десять, чтобы понять, что вопрос адресован ему. Эрик, стоящий между ними, кидает на него взгляд. — Всё замечательно, — Ники почти не врет, всё действительно замечательно, если не учитывать, как шаги даются ему тяжелее, чем обычно. — Мы были на пляже недавно. — Пляж? — Ники плохо видит выражение лица Адама, но более чем уверен, что он обескуражен. — Когда-то это было нашим особым местом, и посторонних ты туда не звал, — обращается он к Эрику. Ники проглатывает желчь, скопившуюся на языке. Злость царапает ему глотку, и его рот словно горит. Ноги пригвождаются к земле, когда Эрик резко останавливается. Он поворачивается к Адаму всем корпусом. — А я и не звал посторонних, — Ники почти дергается от его стального голоса. Между ними тремя просачивается что-то опасное. — Там были только те, с кем я и хотел быть. Красивое лицо Адама мрачнеет и заостряется. Он делает шаг ближе к Эрику и, словно вспомнив, что Ники всё еще здесь с ними, раздражается ещё больше. — Не мог бы ты пойти вперед и оставить нас... Эрик хватается за его руку мёртвой хваткой, так что у него болят пальцы. — Нет, не мог бы, — отрезает Эрик. Адам усмехается, видя их сцепленные ладони. Его глаза смотрят на Ники с тенью ненависти, которая при желании могла бы и убить. Волосы Адама светлые и уложенные; обманчиво невинные, вот-вот встанут дыбом. — Ты серьезно? Это? — Нос морщится в брезгливости. Ники ощущает себя как никогда грязным. — Ты,— Эрик не успевает вставить хоть слово, потому что Ники одним движением вырывает свою руку из-под его пальцев. Он хотел бы держать эту ладонь ещё вечность, но не как инструмент, служащий лишь для того, чтобы вызывать ревность у бывших любовников. Злость, царапающая горло минутами ранее, касается губ, опаляет их желчью и той грязью, которая всегда была в нём самом. Ники делает шаг вперёд и становится перед ними. — Мне наплевать, почему ты такой мудак,— наконец открывает он рот,— но я не стану терпеть эту херню и дерьмо, которым ты решил меня облить, не зная обо мне ничего. Понятия не имею, что произошло между вами, но я здесь, блять, ни при чём. — Ники,— Эрик делает к нему шаг, но тут же прекращает, когда Ники жестом останавливает его. — Мне всё равно,— у него щиплет где-то внутри; не глаза, нет, где-то дальше, глубже, там, где он даже ни разу не был,— мне всё равно,— он смотрит на Эрика одну долгую секунду, прежде чем отвернуться,— меня это не касается. Но знаешь, я презираю таких как ты,— Адам закатывает глаза, словно его это не волнует,— но ещё больше мне искренне жаль тебя. Мучиться и пытаться вернуть кого-то, но быть не способным что-то действительно изменить — вероятно убивает. На последних словах лицо Адама краснеет, а глаза тускнеют. Ники не жаль. Этот человек заслужил всё это — каждое слово. В конце концов он тоже устал терпеть; он черт возьми обычный человек, даже если многие путают его с мусорным ведром, куда можно бросать всё ненужное. В итоге он уходит. Оставляет этих двоих и идет вперёд. Аврора и Мигель живут через одну улицу; это не так далеко, и у него есть карта на телефоне, чтобы понять, где находится их дом. Какая-то часть его сознания требует вернуться домой, спрятаться в нору и переждать. Ники сыт по горло ожиданиями; он хочет наступить им на горло и выбраться из ловушки, в которую сам себя загнал. К тому же его тоже пригласили; он такой же гость как и Эрик, Адам и кто бы то ни было. И у него есть подарок; если кому-то надо уйти — то точно не ему. Ники говорит себе все это до тех пор, пока слёзы не прекращают стекать из глаз.

〰️〰️〰️

Мигель и Аврора обнимают его с неожиданным рвением. Он купается в их запахах, парфюмах, настолько отличающихся друг от друга, что у него слегка кружится голова. На Авроре красивое кружевное платье, её волосы завиты в кудри, на голове — белая маленькая диадема. Мигель же одет намного проще: белоснежная рубашка и брюки настолько тонкие, что видна его загорелая кожа через ткань. На нём также красуется корона, слегка кривовато висящая на голове. Ники преподносит им украшение, которое он сделал из ракушек и камней, которые насобирал, когда ездил на море, и набор фруктового чая. Это совсем немного, но, по крайней мере, он постарался. — О, Ники! — Аврора сжимает его со всей одержимостью и счастьем. Её глаза слезятся от восторга, когда она надевает колье из розовых ракушек и разноцветных камней. — Они такие чудесные! — с придыханием шепчет она. — Мне ещё никогда никто не дарил ничего подобного. Смущение и гордость вытесняют всю смесь боли, которую он только что пережил. Ники искренне улыбается ей в ответ. Мигель же долго возится со своим браслетом, не совсем понимая, как его надеть.  — Браслет на ногу, — слегка посмеивается он, когда Мигель поднимает на него глаза, выглядя как потерянный щеночек. — Его надо цеплять за щиколотку и обматывать вокруг два раза. Лицо Мигеля светлеет, когда он поднимает штанину, собираясь заняться этим. Кит появляется ровно в этот момент. Поздоровавшись с Ники, он вздыхает и садится перед ногами Мигеля на корточки. Интимность их взаимоотношений дарит Ники такое неописуемое наслаждение, что кажется, каждая его рана внутри затягивается и заживает. Кит застегивает браслет с первого раза, напоследок целуя щиколотку. Краснеющий Мигель утаскивает своего парня куда-то в гостиную к гостям, оставляя их с Авророй и приглушённым шумом музыки. — Где ты потерял Клозе? — Она обнимает двумя руками бицепс Ники, и они заходят следом за Мигелем и Китом в эпицентр празднества. Это мало чем отличается от привычных школьных тусовок, в которых Ники был как рыба в воде. Он довольно быстро понял их бессмысленную концепцию, но где ещё Ники мог поэкспериментировать и подцепить кого-то, чтобы утолить любопытство? Его первый поцелуй был именно в таком месте. Это был красивый парень, который привлекал внимание Ники каждый раз, когда они виделись в школе. И когда всё пошло к той точке, где они выпили достаточно, чтобы совершать глупости, никто из них не был против. Ники понравилось, тому парню тоже. Они продолжали какое-то время эти «отношения» до тех пор, пока это не подошло к логическому концу. Ему не было больно, когда парень, имени которого он даже не помнил, сказал, что хочет попробовать встречаться с девушками. Ники понимал, какого это — хотеть. Он тоже хотел хотеть встречаться с девушками, но судьба или карма сделали его тем, кто он есть. Ники игнорирует вопрос Авроры, стараясь не думать о том, где носит Адама и Эрика и чем они могут быть заняты. Возможно, они страстно мирятся где-нибудь на заднем дворе или в туалете. — А где Эрик? — Однако Мигель напоминает о катастрофе раньше, чем Ники мог бы быть к ней готов. — С Адамом. Все трое упираются в него взглядом, который должен означать недоумение. — Как это? Ты уверен? Губы Ники омрачает острая как лезвие улыбка. — Поверь, я более чем уверен. Мы славно побеседовали. Аврора скрещивает руки на груди и с самым серьёзным лицом из всех, что когда-либо он на ней видел, говорит: — Так этот подонок действительно вернулся? — Интересно, сколько дней он уже в Германии? — Мигель облокачивается на стену позади себя. — Хм, возможно уже недели две? Помнишь, я говорил, что видел кого-то подозрительно похожего на Остина? — Двойняшки синхронно кивают. — Это брат Адама, — уточняет он специально для Ники. — Вероятно, они вернулись, чтобы отпраздновать день рождения матери. Помните? Они два года назад тоже приезжали к ней. Ники плевать, кто там к кому приезжал. Он идет к столу с напитками и берет нечто то ли красное, то ли зеленое, и опрокидывает это в себя. В следующую секунду он уже танцует под Duele el Corazon.  Ники скорее кричит, чем поет; адреналин и возбуждение, которые дарит громкая музыка, тепло тел, что он ощущает спиной, грудью, и алкоголь, ударивший в голову, являются его спасением в той кровавой войне, которая дробит ему кости. Он кружит кого-то, а в следующую секунду пол под ногами размывается от того, что кто-то уже кружит его. И здесь он не чувствует себя чужим, по крайней мере не сильнее, чем обычно, поэтому он позволяет себе касаться, трепать волосы и пить, пить, пить и пить. Аврора кричит ему что-то о еде, закусках и прочем-прочем-прочем, что его мозг не понимает. Ники танцует с ней, слышит её звонкий смех через толщу какого-то неадекватно плотного шума, и возможно у него кружится голова, и ему бы не помешал воздух. Перед глазами начинают появляться пятна; теперь в ушах звон, а не смех Авроры, которая оглядывает его с беспокойством. — Эй, Ник! Ник, боже мой, ты как? — Ему становится физически тяжело от того, что она кричит ему в ухо. Он заставляет себя пробормотать что-то об улице и о том, что ему следует выйти наружу. Аврора тут же вызывается его проводить, и если честно, ему не хочется перекрикивать толпу, музыку и тратить силы ещё и на это. Мигель что-то спрашивает у них, но он уже отвернулся и ушел следом за тонкой женской спиной. На улице тишина ласкает слух. Она настолько приятная, что Ники позволяет себе расслабиться и закрыть глаза. Прислоняется к перилам крыльца и просто дышит. — Ник? — Аврора касается его предплечья осторожно, с тщетно скрываемым беспокойством. — Ники, тебе лучше? Какая-то его часть, вероятно самая наивная и хрупкая, жаждет сказать «нет», но Аврора совсем не тот человек, которому следует такое слышать. Ники вдруг ужасается от мысли, которая ударяется о его череп маленькой точной петардой. — Я гей, — говорит он и открывает глаза. Естественно, там нет отвращения, и Ники сам до конца не знает, что действительно там хотел увидеть. Однако чтобы предотвратить любое недоразумение в виде симпатий к себе от Авроры, он должен сказать это. Но Аврора выглядит не ошарашенной или удивленной. Нет, все совсем наоборот. Она смотрит на него с изящно поднятой бровью, ожидая продолжения. — Я знаю. И? О. — О, — говорит он вслух, — не знаю. Возможно тебе следует это знать, а возможно я слишком перепил той гадости, которая стояла на столе. Аврора звонко смеется над его вялыми объяснениями. — Я сразу поняла, — тепло улыбается она ему. — Мигель тоже. — Ники не знает, как на это реагировать. — Это что так бросается в глаза? — спрашивает он изо всех сил, пытаясь звучать не задетым. — На самом деле нет, ничего такого, — пожимает она своими тонкими плечами. — Но знаешь, я поднатасканная. Но ладно, Мигель вроде сразу понял потому что у него какой-то там встроенный гей-радар, — фыркает она. Ники слегка посмеивается. — Кит назвал нас идиотами. Он убеждал, что ты натурал! — Почему ты звучишь оскорбленно? — откровенно смеется он. — Потому что все натуралы скучные, а ты не скучный, — со знанием дела говорит Аврора. — С чего такой вывод? — По себе сужу,— её нижняя губа слегка выпячивается в обиде на собственные слова, которые являются настолько абсурдными, что не стоило бы их даже комментировать. Ники тычет её пальцем в лоб, чтобы она повернулась к нему. — Ты самый нескучный натурал из всех натуралов, которых я знаю. — Клянешься? — Клянусь. — Для подтверждения своих слов Ники даже кладет руку на сердце. Они стоят в уютной тишине, пока за дверью гости продолжают веселиться; Ники не ощущает себя достаточно трезвым и истощенным, чтобы сообщить о своем уходе. Аврора крепко обнимает его на прощание и ещё раз благодарит за подарок. Он выходит на улицу и ощущает, как руки покрываются мурашками от позднего ночного ветра.  — Я думал ты уже ушел, — Ники почти падает от неожиданности, когда фигура Эрика появляется перед ним. — А я думал, ты вообще не приходил, — у него нет сил огрызаться или злиться. Все его силы ушли на танцы и саморазрушение. — Приходил, — теперь они идут вместе. Луна светит ярко, достаточно ярко, чтобы ею можно было любоваться долго и пристально. А звезды… ох, Ники отдал бы многое за эти звезды. Несмотря на всю былую злость и обиду, он замечает уставшее и изнуренное состояние Эрика, его вялую, почти плетущуюся походку, опущенные плечи и виноватый вид. — Я тебя не заметил. — Ты танцевал, — Эрик бросает на него веселый взгляд, говоря этим: ты так веселился, что тебе было не до меня. Ники пожимает плечами, и тишина опять окутывает их. Они не говорят, но слова искрят между закушенных губ, отведенных глаз и пальцев, скрещенных меж собой. — Почему ты один? — все же спрашивает он, когда они минуют улицу и поворачивают на ту, где живут. Эрик глубоко затягивается прохладным воздухом и поворачивается к нему. — Мы с Адамом были в отношениях два года. Все началось еще в школе в старших классах. Мне тогда казалось, что все у нас навечно, ну знаешь, на всю жизнь, — он невесело усмехается, вновь смотря перед собой на дорогу. — Мы хотели поступить в один университет, на одно направление, жить вместе. — Ники сцепляет руки вместе, чтобы унять дрожь. — Я действительно любил его, и мне всегда хотелось верить, что это было взаимно. — Знаешь, ты не должен мне говорить все это… — Нет, должен, — Эрик разворачивает его к себе за плечи и бегает глазами по его лицу. — Я хочу, — заканчивает он тише. — Хорошо, — Ники стоит под ним и луной, греется в этих касаниях. — На выпускном мы очень сильно поссорились. Мы спорили насчет университета и обдумывали предложения учиться за границей, но я долго не мог на это решиться. Я не был готов. Здесь, — Эрик взмахивает рукой, не указывая на что-то конкретно, — мой дом. Моя семья, и я никогда не хотел уезжать. В итоге мы сказали друг другу много плохого, и мне было стыдно за свои слова. Я хотел извиниться перед ним, согласиться уехать куда угодно, куда он скажет, но не успел. В то время когда я думал, что Адам, как и я, просто не знает, как подойти ко мне и поговорить, он трахался в соседнем кабинете с каким-то парнем из футбольной команды. — Ровным выглаженным голосом заканчивает Эрик. Ники закрывает глаза. Он беспомощно поднимает голову на небо и думает ровно одну секунду прежде чем сделать шаг вперед и прижаться к чужой груди. Эрик замирает. Ники ощущает его бешено скачущее сердце под ухом, горячие неуверенные прикосновения рук к талии и дрожащий выдох сверху. Ники не может забрать всю боль, которую он пережил, но может поддержать собой, дать упереться щекой к себе в макушку, погладить по сильной спине и дать отдохнуть от кошмаров прошлого, которые преследуют многих и в том числе его. — Я не хотел тебя обидеть, — говорит Эрик, рисуя на его талии узоры. — Прости. Ники усмехается на его виноватый тон. Он на удивление больше не нервничает, хотя в груди сердце бьется с таким напором, что еще чуть-чуть — и оно выскочит, упав кому-то из них на ноги. — Все в порядке, — и он действительно не врет: сейчас стоя здесь в объятиях Эрика, его сожалениях, искренности и доверии лучше быть не могло. — Я не злюсь. — Адам уезжает обратно во Францию завтра рано утром, — рука на его талии немо сжимается, выдавая чужую нервозность. — Он… ему вроде как тоже было жаль. Но я его не оправдываю; ты имеешь полное право его недолюбливать. — Мне плевать на него, — Ники поднимает голову с того места на груди, где бьется чужое сердце, и смотрит Эрику в глаза без доли сомнения. — Я имел в виду тогда ровно то, что сказал. — Хорошо. — Хорошо. И Ники действительно думает, что сейчас уже все хорошо.

〰️〰️〰️

Спустя ещё десять дней, когда август начинает больше напоминать сентябрь, а погода отдает влажностью и дождями, Финн собирает всех в гостиной. У него необычно приподнятое настроение, он усаживает Аманду себе на колени, когда она заходит и садится в темно-синее кресло. Эрик усмехается этой картине перед собой, удобно усаживаясь на диван. Он ждет, когда Ники зайдет и присоединится к нему. — Итак, — начинает Ники, — что случилось? Финн ставит свой подбородок, слегка обросший щетиной, на плечо жены и смотрит на него. Ники думает, что при этом теплом освещении бра и искусственного камина видно очевидное сходство отца с сыном. У Эрика глаза Аманды, но мягкость черт, изгиб губ и то, как они одинаково приподнимают брови, когда забавляются, делают их настолько похожими, что это не может не поражать. — Мы с Амандой хотели обсудить твой предстоящий день рождения, — говорит Финн. — Как бы ты хотел его отметить? Может, есть место, куда ты хотел бы сходить? Ники удивленно раскрывает рот. — Я… я не особо думал об этом. Если честно, не очень хочу что-либо праздновать, — от одной мысли о том, что он отметит своё девятнадцатилетие без кузенов, без Нила, Кейт и Бетси, у него образуется ком в горле. — Мы могли бы пригласить твоих родителей или… — Нет! Нет! — Ники вскакивает на ноги, хватаясь за ткань толстовки и сжимая её на груди. — Ники, — начинает Эрик и даже тянет к нему руку, но он отходит так далеко, что врезается затылком в стену. — Нет, — повторяет он еще раз и еще раз, — нет, нет, нет, нет… нет-нет-нет-нет… — Ники, Ники, — Аманда обеспокоенно подходит к нему, медленно и не сводя глаз. — Всё хорошо. Хорошо. Я обещаю тебе, мы не будем связываться с твоими родителями. Я даю тебе слово, — она делает крошечный шаг к нему и, когда между ними остается меньше шага, касается его ладони, которой он сжал волосы. — Перестань делать себе больно. Ники. Он позволяет Аманде убрать свою руку из волос. — Простите… Ники сжимает зубы так, чтобы вопль не сорвался с губ и не обжег нёбо.  Аманда прижимает его голову к себе и кладет на свое мягкое плечо, облаченное в светлый кардиган, пахнущий ромашковым гелем для стирки и утренней выпечкой. Её руки гладят его волосы так легко, что становится физически больно выносить эту нежность. Он открывает глаза и тут же встречается взглядами с Эриком. Его лицо побледнело, руки нервно подрагивают. Господи, он беспокоится. Эрик стоит ближе к нему, чем Финн, с закатанными рукавами своей пижамной рубашки в мягких брюках и бежевых носках, а его очки для зрения висят на макушке. Ники ободряюще улыбается прежде чем отстраниться от Аманды. — Кажется, я задолжал вам разговор, — хрипит он, когда Финн усаживает его на диван. Никто не давит на него вопросами и никто из них не задает их, хотя если честно, они имеют полное право требовать от него ответов. Они столько уже сделали для него, что рассказать обо всем — это минимальное, что он может сделать. Рассказать им почему Ники не любит ходить по воскресеньям в церковь, почему ненавидит идеально разложенные вещи, почему избегает смотреть на шею Финна, где болтается цепочка с крестиком; почему спит со звездами или включенным светом; почему на вчерашнем обсуждении, когда Эрик рассказывал как было весело в детском лагере, когда ему было четырнадцать, Ники встал и ушел к себе. — Эй, — Эрик осторожно касается его плеча. — Ты никому ничего не должен, — твердо говорит он. Ники кладет свою руку поверх его. — Это не честно. Я так не хочу. И тогда он начинает рассказывать. Ники начинает с самого истока: с родителей, с их предупреждений, взглядов и фанатизма. Он рассказывает и рассказывает; слова не кончаются: они вырываются сквозь него, сочатся через кожу, лопаются волдырями; они гноем заливают пол под их ногами и это кажется никогда не закончится. Кажется будто нет конца этой боли, которая пропитала его насквозь за эти 18 лет; она забродилась в нём самом, застряла в кишечнике, в легких, в мозгу. Ники жил в этом молча. Он мог шутить и улыбаться сколько угодно, пока внутри расцветали стекла, царапали органы, они удобно располагались между костями и мышцами. Ники часто думал о счастье. О том, какое это — вставать хорошо отдохнувшим, выспавшимся; какого это — быть гордостью семьи, быть любимым собственными родителями; заниматься всякой чепухой, вроде сбегания из дома ночью; ругаться с отцом не из-за того, что он гей, а из-за того, что получил двойку по математике. Он думал о том, какого это — класть голову на материнские колени, пока рука гладит его по голове, а не дергает за волосы с воплями о том, что опять не подстригся и выглядит чересчур плохо для похода в церковь. Ещё когда Ники был совсем маленьким, он сделал открытку на День матери. Обычный картон, исписанный детскими каракулями. Ники помнит те слёзы, когда обнаружил эту открытку в мусорке на следующее утро. Он поздно понял, что дело даже не в том, что он гей, просто некоторым людям не стоит становиться родителями; им не стоит своей эмоциональной незрелостью и неадекватностью портить жизнь ни в чём неповинным детям. И когда он заканчивает, тишина оглушающим полотном ложится на плечи. Слышится легкий стук, и сквозняк просачивается в дом. Ники понимает, что это дождь стучит по стеклу; тучи сгущаются в грусти, ветер оглаживает печаль — единственное непонятно, чью именно: его собственную или ту, что она принесла другим. — Ники… — Всё хорошо, — прерывает он Финна на полпути к тому, чтобы сказать то, чего никому из них не нужно. Что-то вроде «мне очень жаль». — Сейчас я, — он облизывает пересохшие потрескавшиеся губы и обводит всех взглядом. — Мне лучше. Я не помню, когда в последний раз так много улыбался, — его губы трогает улыбка. — Я очень благодарен вам за заботу. Но в свой день рождения я не хочу видеть родителей.  Рука Эрика ложится на его поясницу. У Ники бегут мурашки вдоль шеи, когда пальцы начинают поглаживать его. — Не переживай, — уверенно говорит Аманда, — впредь эти люди для нашей семьи в черном списке. Никого из них здесь не будет. Камень, перекрывающий ему всё это время дыхание, наконец падает и разбивается. Дышать становится легче. Ники дышит. — Знаешь, — Финн скрещивает руки на груди, — не надо отказываться от веселья. Ты подумай. — А что есть идеи? — Ты только представь, как будет здорово на рыбалке… И когда все трое стонут в притворном глубоком негодовании от этой наискучнейшей идеи, Ники понимает, сколько ещё у него есть поводов для улыбки. Под запах дождя и самый прекрасный смех, под теплое твердое касание руки к пояснице и взгляд в глаза, в которые он бы смотрел не моргая, Ники понимает, что на этот раз его сердце разрывает не боль, а самое настоящее счастье.

〰️〰️〰️

День рождения Ники привык отмечать с липким ожиданием. В ожидании конца, в ожидании, когда Мария и Лютер отпустят его к Бетси, и он сможет выдохнуть спертый воздух дешевых поздравлений. Последние пять лет он сбегал к братьям ровно в 00:00, а если он не появлялся у них на пороге, Аарон и Эндрю приходили сами, перелезали через забор, забирались в окно его комнаты, помогали Ники прошмыгнуть из дома максимально незаметно. Но, конечно, все это замечали; родители просто закрывали глаза на этот бред, наверное, жалели его. Как-никак, день рождения. Один раз в год можно. Ники засыпает до двенадцати ночи, уставший и перезагруженный мыслями; его сон беспокойный и совсем неглубокий, трескается под утро. Сквозь туман в голове он слышит надоедливый повторяющийся стук. Когда он понимает, что дело не в том, что он спит и звук ему не снится, Ники промаргивается десяток раз перед тем, как встать с кровати. — Ники, — раздается очень тихо и далеко; он почти думает, что показалось, но его имя повторяется ещё и ещё раз вместе со стуком. Его глаза устремляются в полуоткрытое окно, и до Ники наконец доходит, что это маленькие камни рикошетят по стеклу. Он открывает окно, морщась от того, что лучи рассвета касаются глазницы, оглаживают ресницы и волосы. — Ники! — Эрик стоит посреди кустов малины в шортах и футболке. В одной руке у него коробка в яркой обертке, а в другой — куча мелких камней. На его лице расползается большая ухмылка, когда он видит Ники. — Эрик? — Ники? — Что ты там делаешь? — громким шепотом спрашивает он. — Тебя буджу, — Эрик высыпает камни на землю и подходит ближе. — Помоги мне к тебе подняться. Ники недоуменно смотрит на него, склонив голову набок. — Почему ты просто не зайдёшь через дверь? — Папа запер ночью дом, — пыхтит он. — Мне не пробраться так, чтобы никого из них не разбудить. — Меня же ты разбудил, — вредничает он. Эрика веселит его ворчание. — Да ладно, — жалобно скулит он, не выглядя совсем пристыженным. — Тебя будить безопаснее всего. Ники кидает в него первую попавшуюся вещь, и это оказывается ручка на столе. — Эй! — Эрик прислоняет руку к груди в притворным шоке от его поступка, словно он крайне возмущён и обижен тем, что с ним так подло поступили. К слову, ручка даже не коснулась его. — Как ты мог?! Ники закатывает глаза. — Клозе, что ты забыл на чертовой улице в три часа ночи? — Уже утро, видишь? — Эрик указывает на светлеющее небо, просачивающееся сквозь его оттопыренные пальцы. Ники может наблюдать лишь за ним. За его пшеничными волосами, отливающими солнцем, на глупую ребяческую улыбку, которая делает черты мягче; и прислушиваться к хриплому дразнящему голосу. — Вижу, — вырывается у него безмерно нежное и мягкое. — Эй, — Эрик поворачивается к нему вместе с солнцем. — спусти мне плед или пододеяльник, чтобы я забрался к тебе. — Или мы можем подождать, пока Финн проснётся, — предлагает Ники, задумываясь о последствиях. — Ну уж нет, — он смеётся с выражения ужаса на чужом лице. — Я этого не переживу. Пощади меня. — Что, боишься домашнего ареста? — Боюсь похода на рыбалку. Из груди Ники вырывается заливистый смех. Он дает себе несколько секунд насладиться убитым и почти умоляющим выражением лица Эрика, а затем ловко берет постельное белье и закручивает его так, чтобы можно было по нему подняться. Он сбрасывает ткань в окно. — Ты только не отпускай меня, — просит Эрик, словно действительно боится, что Ники отпустит. Он не говорит вслух о том, что Ники скорее предпочел бы рухнуть вниз сам, нежели отпустить второй конец пододеяльника. Его руки напрягаются от тяжести, когда Эрик начинает карабкаться наверх. Но когда это ощущение перерастает в колющую боль, Ники видит макушку и чужие большие ладони, держащиеся за перекладину. — Руку помощи? — У Эрика на правой щеке образовывается ямочка, когда он тянет руку к нему. Ники берет её и тянет на себя, чтобы чужие длинные ноги смогли перелезть через окно на подоконник. Когда он думает о том, что ему следует отпустить чужую ладонь, колено Эрика соскальзывает с подоконника. Через секунду Ники оказывается в плену горячего тела, во всех смыслах горячего; его руки прижимаются к чужой груди. Ники открывает зажмуренные глаза и осознает, насколько близко они уже находятся. Теперь Эрик улыбается ему иначе. Можно ощутить кончиками пальцев тепло, прерывистое слегка сбивающееся дыхание у себя на подбородке, долю обожания, обжигающее нутро. — Порядок? Ники только сейчас понимает, что при падении Эрик подставил под его затылок руку, чтобы он не ударился. — В полном. Ты? Тело над ним слегка приподнимается, чтобы подтянуться выше, чтобы они были на одном уровне. — Я хочу поцеловать тебя, — на секунду Ники кажется, что он оглох. Шум в ушах давит на мозг, заставляя его стопориться. В голове отчетливо, уверенно звучит одно слово. — Да. И Эрик молча, но с тем самым хищным блеском в глазах прижимается своими губами к его губам. Ники целовал многих людей. С кем-то ему было хорошо, с кем-то плохо. Они всегда делились только на два варианта: либо да, либо нет. Это было приятно, приятнее, чем можно было бы предположить, но никогда так. Ещё никто не целовал его с такой одержимостью и голодом, так словно ещё немного и Ники провалится в бездну. Губы Эрика переходят с одной грани в другую, и Ники теряется в этой смеси нежности и страсти; ещё чуть-чуть — и ему станет плохо от чувств, клинящих мозг. Эрик очерчивает его губы языком, и Ники падает с обрыва в пропасть, которая обнимает тело, когда их языки соприкасаются. Это так глубоко и мокро, что он стонет. Эрик отстраняется от него с громким чавкающим звуком, глядя сверху вниз абсолютно ошарашенный и перевозбужденный. — Блять, Ники, — они прислоняются лбами друг к другу. Ники может ладонью отчетливо ощущать, как бешено колотится чужое сердце, — кажется, я умер и воскрес. — Какой ты драматичный просто ужас. Эрик утыкается ему куда-то в ухо и хрипло смеется. Он забирается пальцами под его пижамную рубашку, отчего Ники начинает дрожать так сильно, что хватается за плечи. Ладонь оглаживает его грудь и бока; они задирают рубашку наверх, пока губы прижимаются к месту ниже пупка. Ники стонет ещё громче, из-за чего он закусывает костяшку пальцев, пока Эрик облизывает его грудь, всасывает кожу, целует прямо в сердце. Разрывающееся и возрождающееся. Его бьёт крупная дрожь от этой нежности, от этого невыносимого тепла между ними, от осторожности и счастья, вонзающегося в ребра. Стекла удобно устроившиеся у него вдоль костей начинают сыпаться и превращаться в цветы. Ники любит лилии и те алые почти бордовые розы, которые выращивает Аманда. — Эй, — Эрик вытирает с его щек слёзы, которые появились на его лице необъяснимым образом, а затем целует эти места, — всё хорошо. Ники обнимает его так яростно в ответ, что он уверен, что делает больно. Он расходится в рыданиях; они такие громкие, что болят скулы и щеки. Эрик держит его так прочно и надёжно под собой, под своим солнцем, что хочется обжечься и сгореть в нём дотла. — С днём рождения, Ники, — губы целуют его в макушку, в лоб и щеки, пока он рождается вновь и умирает. И так до тех пор, пока его держат.