Когда ломается душа

***

Темнота была густой, как смола, обволакивающей и удушающей, пропитанной едким запахом железа, смешанным с чем-то горьким и незнакомым, что Каард не мог идентифицировать, но что въедалось в ноздри, вызывая тошноту. Каждый вдох обжигал легкие, словно они были наполнены раскаленными углями, каждый шорох, каждый едва уловимый звук отдавался пульсирующей, невыносимой болью в висках, заставляя мир вокруг него расплываться в мутной дымке. Он лежал, распростертый на холодном полу своей собственной комнаты, не в силах пошевелиться, ощущая липкую, противную влагу, пропитавшую его одежду и кожу, прилипшую к телу, словно вторая, отвратительная кожа. Кровь. Его собственная кровь, смешанная с чем-то еще, чем-то чужим и отвратительным, что он не хотел вспоминать. Унижение обжигало сильнее физической боли, словно раскаленное клеймо, выжженное на самой его душе, оставляя после себя жгучую, незаживающую рану. Сколько прошло времени с тех пор, как он оказался здесь, в этой кромешной тьме, в этом жалком состоянии? Час? Всю ночь? Вечность? Время потеряло всякий смысл, растворившись в бесконечной агонии. Он чувствовал себя сломанным, раздавленным, использованным и выброшенным, как старая, ненужная вещь, лишенная всякой ценности. Внезапно, тишину, казавшуюся вечной, разорвал резкий, пронзительный скрип двери, эхом отдавшийся в его истерзанном сознании. Свет, пробившийся сквозь узкую щель, был резким и болезненным для его глаз, привыкших к кромешной тьме, заставляя их слезиться и жмуриться. В проеме, словно призрак, стоял Рудин, его лицо выражало неподдельное удивление, смешанное с чем-то, что Каард не мог разобрать – возможно, с жалостью, а может, с отвращением. —Герцог Каард? – голос Рудина звучал осторожно, почти шепотом, словно он боялся спугнуть что-то хрупкое, что-то, что могло рассыпаться в прах от одного неверного слова.  — Я… я не ожидал вас увидеть в таком… таком состоянии. Каард попытался приподняться, но тело отозвалось протестом, каждый мускул кричал от боли, каждый сустав ныл. Он издал тихий, непроизвольный стон, который, казалось, растворился в воздухе, не достигнув ничьих ушей. — Принц… Принц хочет вас видеть, – добавил Рудин, его голос стал чуть громче, словно это было самым важным сообщением в мире, способным перекрыть любую боль и унижение. Принц. Лансер. Мысль о встрече с ним в таком виде, в этом жалком, истерзанном состоянии, вызвала новую волну отвращения, поднимающуюся из самых глубин его существа. Лансер, сын Самого короля. Именно король и стал причиной его нынешнего состояния. Унижение обжигало сильнее, чем любая рана. Но приказ был приказом, и его невыполнение было немыслимо. Каард, собрав последние крохи сил, которые, казалось, уже давно покинули его, медленно, мучительно поднялся на ноги. Каждый шаг давался с неимоверным трудом, словно он тащил на себе неподъемный груз. Он чувствовал, как его шатает, как земля уходит из-под ног, как кровь, все еще сочащаяся из ран, стекает по ногам, оставляя за собой темные, влажные следы на полу. — Я… я сейчас, – прохрипел Каард, его голос был хриплым и слабым, едва различимым. Он попытался выпрямиться, придать своему виду хоть какое-то подобие достоинства, но тело отказывалось подчиняться, дрожа и подгибаясь. Он повернулся к Рудину, стараясь не смотреть ему в глаза, чувствуя, как его взгляд скользит по его изорванной одежде, по темным пятнам, которые он не мог скрыть.  — Прошу, передайте принцу, что я… я скоро буду. Рудин кивнул, его лицо все еще выражало смесь шока и чего-то похожего на сочувствие. Он отступил, позволяя Каарду пройти, и дверь медленно закрылась, вновь погрузив его в полумрак. Каард побрел в сторону своей личной ванной комнаты, каждый шаг отдавался новой волной боли. Он чувствовал себя чужим в собственном теле, словно оно принадлежало кому-то другому, кто был подвергнут жестоким пыткам. Он добрался до двери ванной, его пальцы дрожали, когда он искал ручку. Внутри было прохладно и влажно, воздух был наполнен запахом мыла и чего-то еще, более чистого, более успокаивающего. Он с трудом расстегнул остатки своей порванной одежды, позволяя ей упасть на пол, словно сбрасывая с себя грязную шкуру. Каждый клочок ткани, который он снимал, напоминал ему о том, что произошло, о том, как его унизили, как его сломали. Он посмотрел на свое отражение в зеркале, и его сердце сжалось. Лицо было бледным, с синяками под глазами, губы были потрескавшимися, а на щеке виднелась свежая рана. Тело было покрыто ссадинами и кровоподтеками, а в некоторых местах кожа была содрана до мяса. Он выглядел как жертва, как зверь, загнанный в угол. Он включил душ, и горячая вода хлынула на него, смывая кровь и грязь, но не унижение. Боль от горячей воды была почти приятной, отвлекающей от более глубокой, душевной боли. Он стоял под струями воды, позволяя им смывать с себя все, что осталось от того, что с ним сделали. Он закрыл глаза, пытаясь забыть, пытаясь стереть из памяти образы, звуки, ощущения. Когда вода перестала течь, он почувствовал себя немного лучше, но все еще слабым и опустошенным. Он вытерся полотенцем, стараясь быть как можно более осторожным, чтобы не задеть раны. Затем он открыл свой шкаф, ища чистую одежду. Его взгляд упал на его парадный костюм, тот, который он носил на официальных приемах, тот, который символизировал его статус и достоинство. Но сейчас он казался ему слишком ярким, слишком чистым, слишком… не соответствующим его нынешнему состоянию. Он выбрал простую, темную рубашку и брюки, одежду, которая не привлекала бы к себе внимания. Он одевался медленно, каждый жест давался с трудом. Он чувствовал себя неуклюжим, неловким, словно впервые в жизни надевал одежду. Когда он закончил, он посмотрел на себя в зеркало снова. Он все еще выглядел бледным и изможденным, но уже не так ужасно, как раньше. Он попытался придать своему лицу выражение спокойствия, но это было сложно. Внутри него бушевала буря эмоций: гнев, страх, отчаяние, и, самое главное, глубокое, всепоглощающее унижение. Он вышел из ванной комнаты, чувствуя себя немного более собранным, но все еще очень уязвимым. Он знал, что ему предстоит встреча с Лансером, и эта мысль вызывала у него дрожь. Он не хотел знать, зачем он понадобился Лансеру. Он просто хотел, чтобы все это закончилось. Он пошел по темному коридору, его шаги были тихими и осторожными. Он старался не привлекать к себе внимания, опасаясь, что кто-нибудь заметит его состояние, что кто-нибудь увидит в его глазах боль и унижение. Он чувствовал себя так, словно шел по минному полю, где каждый шаг мог привести к катастрофе. Он думал о короле и о том, как тот мог так с ним поступить. В памяти всплывали слова правителя, и ему хотелось стереть их из памяти вместе с ним самим.