Часть
10 февраля 2026 г., 00:03
За кулисами стадиона «Стад де Франс» пахло озоном, дорогим парфюмом и жженой резиной от пиротехники. Гул восьмидесяти тысяч фанатов снаружи ощущался кожей — вибрация, от которой дрожали стаканы с водой на столах.
Чимин тяжело дышал, пока стафф обступал его, чтобы снять микрофон и промокнуть пот с висков. Его расшитый золотом пиджак весил тонну, но улыбка, отработанная годами, всё еще сияла на лице, пока не закрылась дверь личной гримерки.
— Ты опоздал на финал, — не оборачиваясь, произнес Чимин.
В углу, в тени, на кожаном диване сидел Чонгук. Его сценический костюм — кожа и цепи — выглядел агрессивно, но взгляд, устремленный на Чимина, был растерянным.
— Я не мог выйти, — хрипло ответил Чонгук, крутя в руках зажигалку. — Не после того, что ты сказал мне перед выходом. Ты же знаешь, Чимин-и... я не умею так быстро надевать маску, как ты.
Чимин замер. Он медленно повернулся, развязывая тугой шейный платок.
— Мы договорились, Чонгук. Нас нет. Есть только графики и продажи.
Чонгук резко встал, сокращая расстояние между ними в два шага. В коридоре слышны голоса менеджеров, щелчки камер, но здесь, в четырех стенах, мир сузился до двух пар глаз.
— Тогда почему ты каждый раз поешь ту строчку, глядя именно в мою сторону?
Чонгук стоял так близко, что Чимин чувствовал запах его адреналина — смесь металла и мяты. Вопрос о песне повис в воздухе, тяжелый и душный.
— Я пою её для фанатов, Чонгук, — голос Чимина дрогнул, выдавая его с головой.
— Лжец, — выдохнул Чонгук, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев обнаженной шеи Чимина. — Ты поешь её для меня. Как и пять лет назад, когда мы еще не были «иконами поколения».
Флэшбек: Чимин невольно зажмурился, и память перенесла его в старый репетиционный зал. 2019 год. Они еще не соло-гиганты, а просто два амбициозных парня. Тогда Чонгук впервые показал ему демо-запись своего трека, а Чимин, не удержавшись, коснулся его руки, исправляя ноту. В тот вечер в пустом зале под гул старого кондиционера они впервые поняли: музыка — это лишь прикрытие для того, что искрит между ними.
Резкий, бесцеремонный стук в дверь заставил их отпрянуть друг от друга. Дверь распахнулась, и вошел главный менеджер агентства. Лицо его было серым, а в руке он сжимал планшет.
— Чонгук, Чимин. Сядьте. Оба.
Они переглянулись. Сердце Чимина ухнуло куда-то в район колен.
— Пять минут назад портал «Dispatch» выложил превью завтрашнего материала, — менеджер развернул экран. — Снимки из отеля в Токио. Прошлый месяц. Тот «черный ход», который вы считали безопасным. На фото видно всё: и как вы заходите вместе, и как... Чонгук, ты там слишком узнаваем даже в кепке.
В гримерке воцарилась гробовая тишина. Мир, который они строили годами — чарты, контракты с модными домами, туры — зашатался.
Менеджер продолжал что-то говорить про юристов, официальные опровержения и «срочный переезд в разные отели», но Чонгук его не слышал. Он смотрел только на Чимина. Тот побледнел, его пальцы судорожно сжимали край стола.
— Хён, — негромко позвал Чонгук, перебивая менеджера. — Чимин-а.
Чимин поднял на него глаза, полные страха и отчаяния. Он ждал, что Чонгук сейчас скажет «мы всё отрицаем», «это была ошибка». Но Чонгук сделал шаг вперед и на глазах у онемевшего менеджера взял Чимина за руку, переплетая их пальцы. Крепко. До боли.
— Пусть выкладывают, — твердо сказал Чонгук.
— Ты с ума сошел?! — вскрикнул менеджер. — Ваша карьера закончится завтра в полдень!
— Нет, — Чонгук чуть улыбнулся, и в этой улыбке была вся его дерзость «золотого бунтаря». — Завтра в полдень начнется наша настоящая жизнь. Если Чимин со мной, мне плевать, сколько стадионов отменится.
Чимин почувствовал, как тепло ладони Чонгука возвращает его к жизни. Страх никуда не делся, но к нему примешалось дикое, пьянящее чувство свободы. Он сжал руку Чонгука в ответ.
— Сделай нам кофе, — тихо сказал Чимин менеджеру, не отрывая взгляда от Чонгука. — Нам нужно обсудить, как мы будем объявлять об этом миру.
В ту ночь Сеул не спал. Соцсети разрывались: хэштеги с их именами заняли весь мировой топ-10. Акции агентства колебались, а здание компании осаждали сотни репортеров с камерами наперевес.
Но Чимина и Чонгука там не было.
Чонгук вел свой матово-черный внедорожник по ночному шоссе, подальше от огней мегаполиса. Рядом, на пассажирском сиденье, Чимин наконец-то снял свои сценические украшения. Тяжелые серьги и кольца с бриллиантами полетели в бардачок.
— Ты уверен? — тихо спросил Чимин, глядя на то, как пролетают мимо дорожные указатели. — Обратной дороги не будет. Нас могут лишить всего.
Чонгук на мгновение оторвал руку от руля и накрыл ею ладонь Чимина.
— У нас уже есть всё, что нам нужно. Остальное — просто шум. Мы молчали слишком долго, хён. Тебе не надоело задыхаться в этой золотой клетке?
Чимин глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный ночной воздух из приоткрытого окна наполняет легкие.
— Надоело. До тошноты.
Они остановились на утесе у моря, когда небо начало окрашиваться в нежно-розовый цвет. Тишина океана была контрастом тому хаосу, который они оставили позади.
— Пора? — Чонгук достал телефон.
— Пора, — кивнул Чимин.
Они не стали заходить в официальные аккаунты агентства. Чонгук запустил трансляцию в личном профиле. Через 10 секунд количество зрителей перевалило за 5 миллионов. Через минуту — за 15 миллионов. Серверы соцсети начали подлагивать от нагрузки.
В кадре были только они: растрепанные, в простых худи, на фоне рассветного неба. Никакого грима, никаких сценаристов.
— Привет, — Чонгук посмотрел в камеру, и миллионы людей по ту сторону экрана затаили дыхание. — Мы знаем, что вы видели снимки. Мы знаем, что наше руководство сейчас в ярости.
Чимин придвинулся ближе, плечом к плечу. Он перехватил телефон и посмотрел прямо в объектив:
— Мы здесь не для того, чтобы оправдываться. Мы здесь, чтобы подтвердить. Мы вместе. И это — самое лучшее, что случалось со мной за всю мою карьеру. Музыка, которую мы создаем, всегда была о любви. И было бы ложью скрывать ту любовь, которая дает нам силы эту музыку писать.
Чонгук приобнял Чимина за плечи и поцеловал его в макушку прямо в эфире — жест, который стоил миллиарды неустоек по контрактам, но который сделал их самыми свободными людьми на планете.
Они выключили телефон.
— Смотри, — прошептал Чонгук, указывая на солнце, поднимающееся над водой.
В этот момент в интернете происходил тектонический сдвиг. Да, были те, кто сжигал плакаты. Но их голоса тонули в океане поддержки. Фанаты по всему миру начали флешмоб: «Мы любим вас за вашу музыку и вашу правду».
Мир не рухнул. Напротив, он впервые увидел их настоящими.
Через месяц их совместный трек, выпущенный без участия лейбла, побил все рекорды. Оказалось, что искренность продается лучше, чем идеальный имидж.
Чимин стоял на балконе их нового дома, глядя на море. Чонгук подошел сзади, обнимая его за талию.
— Ну что, «самые популярные артисты», — усмехнулся Чонгук. — Какой план на сегодня?
— Сегодня, — Чимин обернулся и улыбнулся той самой улыбкой, которую он теперь не должен был делить с целым миром, — мы просто будем собой.
Прямой эфир на берегу моря внезапно прервался. Нет, не из-за плохой связи. На экране всплыло уведомление о принудительной блокировке аккаунта «по соображениям безопасности».
Чонгук нахмурился, перезагружая телефон, но в этот момент тишину предрассветного берега нарушил визг шин. К ним на полной скорости подлетел тонированный седан. Из него вышел не менеджер и не охрана. Это был Бан Шихёк — глава корпорации. Но его взгляд не был взглядом бизнесмена, потерявшего прибыль. В нем горела холодная, пугающая ярость.
— Ты совершил ошибку, Чонгук, — голос директора был тихим, но от него веяло холодом. — Ты думал, что это просто бизнес? Что я пекусь о цифрах?
Он подошел ближе, игнорируя Чонгука, и остановил свой взгляд на Чимине. Чимин инстинктивно сделал шаг назад, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он всегда замечал, что директор смотрит на него чуть дольше, чем на остальных, дарит более дорогие подарки на праздники, но списывал это на поощрение за трудолюбие.
— Чимин-а, — директор произнес его имя с пугающей нежностью. — Я строил эту империю вокруг тебя. Ты — мой главный шедевр. Самый чистый, самый идеальный. И я не позволю ему, — он кивнул на Чонгука с явным отвращением, — запятнать тебя этой грязной публичностью.
— О чем вы говорите? — Чонгук выставил руку вперед, закрывая собой Чимина. — Мы не ваши марионетки.
Директор усмехнулся и достал из кармана папку.
— Я знаю о тебе всё, Чонгук. И у меня достаточно ресурсов, чтобы стереть твое имя из истории музыки за один день. Ты уедешь в штаты. Сегодня же. Сольный контракт, полная свобода, любые деньги. Но Чимин остается здесь. Под моим личным надзором.
— Вы... вы больной? — прошептал Чимин, осознавая масштаб безумия. — Все эти годы... эти камеры в моей квартире... это были не «меры безопасности»?
Директор сделал шаг к нему, его глаза лихорадочно блестели.
— Я оберегал тебя. От таких, как он. Ты — бриллиант, который должен сиять только в моей короне. Если ты не согласишься на мои условия, Чонгук отправится не в чарты, а в зал суда. Я сфабрикую такое дело, от которого он не отмоется до конца жизни.
Воздух между ними буквально вибрировал. Чонгук сжал кулаки, его челюсть была напряжена до предела. Он посмотрел на Чимина. В этом взгляде было всё: готовность сдаться ради его безопасности и готовность убить ради их любви.
Чимин вдруг вышел из-за спины Чонгука. Его лицо, обычно мягкое, стало каменным. Он понял: перед ними не просто босс, а человек, который перепутал реальность со своими фантазиями.
— Вы не поклонник, — четко произнес Чимин, глядя директору прямо в глаза. — Вы просто человек, который привык покупать всё, что ему нравится. Но я не вещь. И если вы попытаетесь уничтожить Чонгука, вы уничтожите и меня. Потому что я прямо сейчас нажму «запись» на своем втором телефоне, и мир узнает, что директор крупнейшего лейбла — одержимый преследователь своих артистов.
Чимин поднял руку, в которой был зажат смартфон. На экране горел значок диктофона.
— Выбирайте, директор, — добавил Чонгук, делая шаг к Чимину и обнимая его за талию. — Либо мы уходим вместе и мирно, либо завтра акции вашей компании будут стоить ноль, а вы окажетесь в центре самого громкого скандала в истории Кореи.
Директор Шихёк не дернулся. На его губах заиграла холодная, торжествующая улыбка. Он медленно достал свой телефон и нажал одну кнопку.
— Ты думал, я приехал сюда один, Чимин-а? Я всегда на три шага впереди.
В ту же секунду из-за поворота вылетели две полицейские машины с включенными сиренами. Из них вышли люди в форме. Но это не была обычная полиция — это были те, чьи услуги оплачивались из секретных фондов корпорации.
— Офицер, вот этот человек, — директор указал пальцем на Чонгука. — Он незаконно удерживал господина Пака, угрожал ему и пытался вымогать деньги, используя конфиденциальную информацию компании. Все улики уже в участке.
— Что?! Это ложь! — выкрикнул Чонгук, но его тут же грубо толкнули капоту машины.
— Чонгук! — Чимин бросился к нему, но двое охранников директора перехватили его под руки, намертво удерживая на месте.
На запястьях Чонгука с лязгом защелкнулись наручники. Его лицо прижали к холодному металлу автомобиля. Он не сопротивлялся, он только смотрел на Чимина — в его взгляде не было страха за себя, только жгучая ненависть к человеку, стоявшему рядом.
— Видишь, Чимин? — прошептал директор, подходя к нему вплотную и поправляя воротник его худи. — Один мой звонок — и «Золотой макнэ» превращается в уголовника. Его карьера мертва. Его репутация — пепел.
Чонгука увезли. Чимина заперли в охраняемом пентхаусе, отобрав все средства связи.
Три дня Чонгук провел в камере временного содержания. Без сна, под постоянным давлением следователей, которые пытались заставить его подписать признание в «шантаже».
А в это время по всем новостным каналам крутили сюжеты о «неадекватном поведении Чонгука» и его «психическом срыве». Директор планомерно стирал его имя, вырезая его из клипов и рекламных контрактов.
На четвертый день дверь камеры открылась.
— На выход, Чон. Обвинения сняты за отсутствием состава преступления, — буркнул конвоир.
Чонгук вышел на крыльцо участка — помятый, с щетиной, в той же одежде, в которой его арестовали. У входа его ждала черная машина директора. Стекло медленно опустилось.
— Ты на свободе только потому, что Чимин пообещал мне никогда больше не видеть тебя, — произнес директор, глядя вдаль. — Он согласился на «мировое турне» длиною в три года. Без права возвращения в Корею. Без права на личные звонки.
Чонгук почувствовал, как внутри всё выгорает.
— Вы думаете, что победили? — хрипло спросил он. — Вы можете запретить нам видеться, но вы не заставите его смотреть на вас так, как он смотрит на меня.
— Посмотрим, — бросил директор. Стекло поднялось, и машина уехала.
Через час Чонгук добрался до своей квартиры, которую уже успели обыскать. Он зашел в спальню и увидел на полу разбитый флакон духов Чимина. Запах заполнил комнату.
Он поднял с пола клочок бумаги, который, видимо, Чимин успел обронить, когда его уводили из пентхауса. Там не было слов. Только координаты маленького домика в Пусане, о котором знал только Чонгук, и нарисованное от руки маленькое сердце с надписью «Жди».
Прошло полгода. Мир айдолов жесток: память фанатов коротка, а заголовки газет быстро сменились новыми именами. Чонгук жил в тени. Его счета были заморожены, а вход в крупные студии заказан. Он снял крошечную квартиру на окраине Сеула под чужим именем, скрывая лицо за глубоким капюшоном.
Единственной нитью, связывающей его с жизнью, был экран смартфона, где он по кругу смотрел выступления Чимина.
Чимин стал «Бриллиантом» Хайба. Его новый образ был холодным, безупречным и недосягаемым. Он больше не улыбался глазами, как раньше. Теперь он был идеальной куклой в руках Шихёка.
В офисе Шихёка на верхнем этаже всегда пахло лилиями — любимыми цветами Чимина, которые директор приказывал менять каждый день. Чимин сидел в кресле, изучая новый контракт на съемку в Париже, когда почувствовал на плече тяжелую ладонь.
— Ты сегодня превзошел себя, Чимин-а, — прошептал Шихёк, наклоняясь слишком близко. — Весь мир у твоих ног. Ты счастлив?
Чимин замер. Прикосновение директора вызывало у него тошноту, но он научился скрывать это. Он знал: любая вспышка гнева — и Чонгук, который едва начал восстанавливаться, снова окажется за решеткой.
— Да, директор, — безэмоционально ответил он.
Шихёк провел рукой по его волосам, задерживаясь на щеке. Его пальцы скользнули к губам Чимина.
— Скоро ты поймешь, что никто не оценит твою красоту так, как я. Тот мальчишка... он уже забыл тебя. Он на дне. А ты — здесь, со мной.
Чимин закрыл глаза, представляя вместо этого ледяного взгляда добрую улыбку Чонгука. «Терпи, — приказал он себе. — Ты должен выведать пароли от его личного архива. Еще немного».
В это же время на другой стороне города Чонгук сидел в дешевом кафе, прикрываясь газетой. Прямо перед ним на огромном билборде сиял Чимин в рекламе элитного парфюма.
Чонгук сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Он видел всё. Он видел те кадры с банкета, где Шихёк собственнически обнимал Чимина за талию. Он видел, как Чимин вздрагивает, когда директор касается его руки на пресс-конференциях.
Каждую ночь Чонгук тренировался до изнеможения в старом подвале. Если его репутация уничтожена, значит, ему больше нечего терять. Он больше не был «Золотым макнэ». Он был человеком, у которого украли смысл жизни.
Однажды вечером Чонгук получил анонимное сообщение. На экране высветилось: «Завтра в 23:00. Черный вход в архив Хайба. Код доступа — твоя дата рождения».
Чимин нашел способ передать весточку. Он рискнул всем. Он узнал, что Шихёк хранит в сейфе не только компромат на артистов, но и записи своих незаконных махинаций, которыми он шантажировал правительство.
Ночь. Идет проливной дождь. Чонгук, словно тень, проскальзывает мимо охраны. Дверь архива открывается со щелчком.
Внутри темно, пахнет бумагой и пылью. Внезапно из-за стеллажа выходит фигура. Чимин выглядит изнеможденным, его лицо бледное, а на шее — свежий след от пальцев. Шихёк стал проявлять силу.
— Чонгук... — выдохнул Чимин, и его маска «идеального артиста» мгновенно рухнула. Он бросился в объятия, которые не чувствовал целую вечность.
Чонгук прижал его к себе так крепко, словно боялся, что Чимин рассыпется.
— Он трогал тебя, — прорычал Чонгук, глядя на отметину на шее. — Клянусь, Чимин, он за это заплатит.
— У нас мало времени, — Чимин дрожащими руками протянул ему флешку. — Здесь всё. Все его счета, все видео, всё, что он делал с нами и другими. Если это попадет в сеть, Хайб рухнет. Но Шихёк уже ищет меня. Он за дверью...
В коридоре послышались тяжелые шаги и голос Шихёка:
— Чимин-а? Я знаю, что ты здесь. Ты же не хочешь, чтобы наш вечер закончился плохо?
Шаги Шихёка за дверью звучали как удары молота по наковальне. Тяжелые, уверенные, хозяйские.
— Чонгук, уходи. Сейчас же, — Чимин силой оттолкнул его к пожарной лестнице в конце архива.
— Нет! Я не оставлю тебя с ним, не после того, что он сделал, — прошептал Чонгук, хватая Чимина за руку. Его глаза горели лихорадочным блеском.
Чимин взял его лицо в свои ладони. В его глазах стояли слезы, но голос был тверд как сталь:
— Если ты останешься, мы проиграем. Возьми флешку. Езжай прямо в редакцию центрального телеканала. Как только файлы будут в сети, он не сможет меня тронуть — на него будет смотреть весь мир. Это наш единственный шанс.
Чимин быстро поцеловал Чонгука — горький вкус дождя и отчаяния — и, прежде чем тот успел возразить, вытолкнул его в дверной проем лестницы.
Чимин глубоко вздохнул, поправил воротник, скрывая синяки, и вышел в главный коридор архива прямо навстречу Шихёку.
Директор стоял в окружении двоих охранников. Увидев Чимина, он расплылся в улыбке, от которой по коже пробежал холод.
— Вот ты где, мой дорогой. Заблудился? Здесь пыльно и темно, не место для моей главной звезды.
Шихёк подошел вплотную. Он протянул руку и властно обхватил подбородок Чимина, заставляя его смотреть на себя.
— Почему ты дрожишь? Ты кого-то здесь искал? — его взгляд метнулся к двери за спиной Чимина.
— Мне было скучно, директор, — Чимин заставил себя улыбнуться, хотя внутри его буквально выворачивало. Он прижался ближе к Шихёку, отвлекая его внимание на себя. — Вы ведь обещали показать мне проект нового дома в Париже. Пойдемте в ваш кабинет?
Шихёк прищурился. Он не был глуп, но его самолюбие и страсть к Чимину ослепляли его.
— Ты становишься послушным. Мне это нравится.
Пока Шихёк вел Чимина в лифт, приобняв за талию так сильно, что Чимину было трудно дышать, Чонгук уже летел по ночным улицам на мотоцикле. Ветер хлестал по лицу, а в кармане куртки жгла кожу маленькая металлическая флешка — их свобода.
Чонгук знал: Чимин сейчас наедине с человеком, который считает его своей собственностью. Каждый светофор, каждая секунда задержки казались вечностью.
В кабинете директора Шихёк налил два бокала вина.
— За наше будущее, Чимин. Завтра мы объявим о твоем бессрочном контракте. Ты больше никогда не услышишь имя того неудачника.
Он подошел к Чимину, собираясь прикоснуться к нему снова, но в этот момент его огромный настенный экран, который всегда транслировал котировки акций и чарты, мигнул.
Вместо графиков на экране появилось лицо Чонгука. Он сидел в студии прямого эфира — без масок, без страха.
«Меня зовут Чон Чонгук. И то, что вы сейчас увидите — это не сценарий фанфика и не пиар-ход. Это правда о том, что скрывается за блеском корпорации Хайб».
За спиной Чонгука начали всплывать документы: записи скрытых камер из спальни Чимина, отчеты о взятках полиции, аудиозаписи угроз Шихёка.
Шихёк выронил бокал. Красное вино растеклось по ковру, как кровь.
— Что... что ты сделал?! — он замахнулся на Чимина, его лицо исказилось от ярости.
Но Чимин больше не прятался. Он отступил на шаг, глядя на директора с бесконечным презрением.
— Я сделал нас свободными. Посмотрите в окно, директор.
С улицы уже доносился вой сирен. На этот раз это была не «купленная» полиция. Это был конец.
В кабинете повисла мертвая тишина. Экран со «разоблачением» погас так же внезапно, как и включился. Шихёк медленно поставил пустой бокал на стол и начал аплодировать.
— Красиво, Чимин-а. Очень красиво. Ты правда думал, что я позволю Чонгуку войти в мой архив, не зная об этом?
В ту же секунду на экране появилось изображение из студии новостей. Чонгука не было в эфире. Он лежал на полу студии, прижатый к земле пятью оперативниками спецподразделения, которое подчинялось только Шихёку. В его плечо был вколот транквилизатор.
— Твое «разоблачение» пойдет в эфир как монтаж, созданный сумасшедшим сталкером, — ледяным тоном произнес директор. — Чонгук отправится в закрытую тюрьму для особо опасных преступников по обвинению в терроризме. Оттуда не возвращаются.
Чимин почувствовал, как мир вокруг него рассыпается в прах. Он упал на колени, глядя на неподвижное тело Чонгука на экране.
— Нет... пожалуйста... — его голос сорвался на хрип. — Что вы хотите? Я сделаю всё.
Шихёк подошел к нему и грубо схватил за волосы, заставляя запрокинуть голову. В его глазах не было любви, только извращенное желание власти.
— Ты знаешь, чего я хочу с того самого дня, как увидел тебя на кастинге. Я хочу сломать ту гордость, с которой ты смотрел на него. Я хочу, чтобы ты принадлежал мне — каждой клеткой, каждым вздохом.
Директор наклонился к самому уху Чимина, его дыхание обжигало кожу:
— Один твой кивок — и Чонгука просто высадят у его дома. Он будет жить. Будет дышать. Но ты останешься здесь. В этой комнате. Со мной. И сегодня ты узнаешь, каково это — быть моей вещью.
Чимин закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Чонгука — его смех, его татуировки, его обещание всегда быть рядом. «Живи, Чонгук-и. Пожалуйста, просто живи».
— Я согласен, — прошептал Чимин. Из его глаз выкатилась единственная слеза.
Шихёк нажал кнопку на селекторе: «Отпустить Чона. Выбросьте его в канаву, пусть думает, что ему повезло».
Затем он запер дверь кабинета на электронный замок. Щелчок механизма прозвучал для Чимина как выстрел. Шихёк начал медленно снимать пиджак, не сводя с него плотоядного взгляда.
— Раздевайся, — приказал он. — И не смей плакать. Мне не нужны твои слезы, мне нужно твое тело.
Это была самая долгая и страшная ночь в жизни Чимина. Шихёк был намеренно жесток. Он хотел не просто близости, он хотел оставить следы — как клеймо владельца на ценном товаре. Он брал его грубо, вкладывая в каждое движение всю свою многолетнюю ярость и ревность к Чонгуку. Чимин кусал губы до крови, чтобы не кричать, глядя в темное окно, за которым где-то в холодном городе приходил в себя Чонгук.
Когда рассвет забрезжил над Сеулом, Чимин лежал на холодном шелковом белье, не в силах пошевелиться. Всё тело ныло от боли, на запястьях багровели синяки от хватки Шихёка.
Директор стоял у зеркала, поправляя галстук, словно ничего не произошло.
— Теперь ты понимаешь, Чимин? Ты никогда не был артистом. Ты — мой личный алтарь.
Он бросил на кровать телефон.
— Можешь написать ему прощальное сообщение. Скажи, что ты передумал. Что ты выбрал меня и роскошь. Если он хоть раз попытается подойти к зданию — он умрет.
Чимин дрожащими пальцами взял телефон. Его тошнило от самого себя, от запаха Шихёка на своей коже. Он открыл чат с Чонгуком и написал всего одну фразу, которая должна была убить их обоих:
«Не ищи меня. Я наконец-то получил всё, о чем мечтал. Ты был просто этапом. Прощай».
Чонгук не верил в сообщение Чимина он решился пряма сейчас пойти к директору зная Чимин там.
Двери личного пентхауса Шихёка содрогнулись от удара. Чонгук, с разбитым лицом и безумным взглядом, раскидал охрану на входе. Он ворвался в гостиную, тяжело дыша, готовый забрать Чимина силой.
— Чимин! — прохрипел он, делая шаг вперед. — Пойдем со мной. Я знаю, что это ложь. Я знаю, что он заставил тебя...
Но слова застряли в горле.
В центре роскошного зала, залитого мягким светом, на диване сидел Шихёк в шелковом халате. А рядом с ним — Чимин. На нем была только легкая рубашка, из-под которой виднелись те самые темные пятна на ключицах.
Чимин даже не вздрогнул. Он медленно повернул голову к Чонгуку. Его взгляд был пустым, как у мертвеца, но внутри он кричал: «Уходи! Убей меня своей ненавистью, но уходи!»
— Ты всё еще здесь? — холодно произнес Чимин. — Я же просила тебя не приходить.
— Чимин-а, — Шихёк самодовольно усмехнулся и притянул Чимина к себе за талию. — Мальчик просто не понимает слов. Покажи ему, кто теперь твой хозяин.
Чимин сглотнул ком в горле. Он видел, как дрожат руки Чонгука. Чтобы закончить это раз и навсегда, Чимин обхватил лицо Шихёка ладонями и поцеловал его — глубоко, напоказ, позволяя директору делать с собой что угодно на глазах у Чонгука.
В этот момент в Чонгуке что-то окончательно сломалось. Звук его сердца, казалось, заглушил всё вокруг. Видеть, как губы, которые клялись ему в вечной любви, касаются этого монстра, было невыносимо.
— Хватит! — взревел Чонгук.
Он не стал кричать или плакать. Из-за пояса он выхватил обломок арматуры, который подобрал на стройке по пути, или скрытый нож — в его руках это было смертельное оружие. В три прыжка он преодолел расстояние до дивана.
Чимин вскрикнул, пытаясь закрыть Шихёка собой (не из любви, а чтобы Чонгук не стал убийцей), но Чонгук был быстрее. Он оттолкнул Чимина в сторону — тот упал на ковер, ударившись плечом.
Чонгук навис над Шихёком. Директор, не ожидавший такой дикой ярости, не успел даже позвать охрану. Удар пришелся Шихёку прямо в плечо и шею. Кровь брызнула на дорогую обивку, на лицо Чонгука и на белую рубашку Чимина.
Шихёк закричал, хватаясь за рану. Его лицо побледнело, он начал сползать на пол. Чонгук замахнулся для второго удара, его глаза были застланы кровавой пеленой.
— Чонгук, нет! Остановись! — Чимин вцепился в его руку, обнимая сзади. — Если ты убьешь его, они тебя никогда не выпустят! Пожалуйста! Ради меня!
Чонгук замер. Он тяжело дышал, глядя на корчащегося от боли директора. Гнев начал сменяться осознанием того, что они натворили.
— Ты... ты целовал его, — прошептал Чонгук, оборачиваясь к Чимину. Его лицо было забрызгано кровью их мучителя. — Ты лег под него...
Чимин хотел спасти Чонгука, но в итоге стал в его глазах предателем, а Шихёк, даже истекая кровью, умудрился сохранить власть.
В гостиной пахло железом и дорогим одеколоном. Шихёк хрипел на полу, прижимая ладонь к ране, но на его губах застыла жуткая, торжествующая ухмылка. Он победил, даже проиграв физически.
Чонгук стоял над ними, тяжело роняя окровавленное оружие. Он смотрел на Чимина, и в этом взгляде не было больше ни любви, ни нежности — только бесконечное, выжигающее изнутри презрение.
— Ты... — голос Чонгука сорвался на хребет. — Ты действительно это сделал. Я думал, ты в плену, я шел умирать за тебя... а ты просто продался. Ты спал с ним, пока я гнил в камере?
— Чонгук-и, послушай, — Чимин протянул к нему дрожащие, испачканные в крови Шихёка руки. — Я должен был... он бы убил тебя...
— Не смей произносить мое имя! — закричал Чонгук, отступая, будто прикосновение Чимина было ядом. — Будь ты проклят вместе с ним. Я лучше сгнию в тюрьме, чем еще раз поверю твоим слезам. Ты для меня мертв, Чимин. Ты грязнее, чем этот пол.
Двери пентхауса вылетели с петель. В зал ворвался спецназ.
— Всем лежать! Руки за голову!
Чонгук даже не сопротивлялся. Он стоял неподвижно, глядя в пустоту, пока его заламывали и надевали наручники. Когда его уводили, он ни разу не обернулся. Чимин кричал, бросался к нему, но его грубо отшвырнули в сторону.
— Увезите его в спецблок, — прохрипел Шихёк, пока медики накладывали ему повязку. — Покушение на убийство. Пожизненное.
Когда полиция и врачи закончили работу, и в квартире стало тихо, Шихёк остался сидеть на диване. Он был бледен, его рубашка пропиталась кровью, но он выглядел как победитель.
— Чимин-а, — позвал он слабым, но властным голосом. — Подойди сюда.
Чимин сидел на полу среди осколков, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Слова Чонгука — «ты грязнее, чем этот пол» — звенели в ушах громче сирен.
— Я сказал: подойди к своему директору, — повторил Шихёк, и в его голосе прорезалась сталь. — Твой любовник теперь официально преступник. Весь мир увидит, как он напал на меня из ревности. Только я могу сделать так, чтобы он не «повесился» в камере в первую же ночь.
Чимин медленно, словно мертвец, поднялся. Его ноги были ватными. Он подошел к Шихёку.
— Вот так, — Шихёк протянул здоровую руку и сильно сжал запястье Чимина, притягивая его к себе. — Теперь у тебя никого не осталось. Он ненавидит тебя. Весь мир будет жалеть меня и презирать его. Ты принадлежишь мне полностью. Иди в спальню и жди меня. Я скоро приду... нам нужно закончить то, что прервал твой бывший друг.
Чимин шел по коридору, глядя на свои руки. Он спас жизнь Чонгуку, но какой ценой? Чонгук жив, но он ненавидит его каждой клеткой души. Чимин остался в руках монстра, и теперь его тело и душа стали платой за то, чтобы Чонгук просто продолжал дышать за решеткой.
В зале суда было душно от света софитов. Директор Шихёк сидел в первом ряду с повязкой на шее, выглядя как невинная жертва. Чонгук находился в стеклянной клетке для подсудимых. Его лицо осунулось, взгляд стал колючим и холодным, как лед.
Главным свидетелем обвинения был Пак Чимин. Когда он вошел в зал, воцарилась гробовая тишина. На нем был строгий черный костюм, скрывающий синяки, и слой грима, маскирующий бледность.
— Подсудимый Чонгук ворвался в дом, когда мы с директором ужинали? — спросил прокурор.
Чимин на мгновение поднял глаза. Он встретился взглядом с Чонгуком. В глазах Чонгука полыхнула искра надежды: «Скажи правду. Разрушь это всё. Я прощу тебя, только скажи правду».
Но Чимин увидел, как Шихёк в первом ряду едва заметно погладил свой телефон. Одно нажатие — и Чонгука убьют прямо в конвое по дороге в тюрьму.
— Да, — голос Чимина был мертвым. — Мы ужинали. Мы... планировали нашу помолвку. Чонгук не смог смириться с моим выбором. Он напал на директора из ревности.
Чонгук дернулся, ударив кулаком по стеклу. Его крик боли и ярости эхом разнесся по залу.
— Помолвка?! Чимин, посмотри на меня! Ты лжешь! Ты продал всё, что у нас было, за это кресло рядом с ним?!
Чимин не отводил взгляда. Он должен был быть убедительным.
— Чонгук, прими это. Я никогда не любил тебя так, как его. Ты был просто развлечением, пока я строил карьеру. Директор дал мне весь мир, а ты — только проблемы.
В зале послышались вздохи. Репортеры строчили заголовки: «Предательство века».
Чонгук замолчал. Его лицо вдруг стало абсолютно спокойным. Это было спокойствие человека, который только что потерял всё, ради чего стоило жить.
— Знаешь, Пак Чимин... — тихо произнес Чонгук, и его голос был слышен в каждой колонке зала. — Я прощаю Шихёка. Он монстр, он всегда им был. Но тебя... тебя я проклинаю. Каждую ночь, когда ты будешь ложиться в его постель, помни: ты не «Бриллиант». Ты — пустота. Ты гниль в красивой обертке. Я уничтожу тебя тем, что забуду твое имя. Ты для меня больше не существуешь.
Чонгука приговорили к 20 годам строгого режима. Когда его уводили, он даже не посмотрел в сторону Чимина.
Шихёк встал, подошел к Чимину прямо перед камерами и поцеловал его в висок.
— Пойдем домой, милый. Ты всё сделал правильно.
Как только они оказались в машине, Шихёк перестал играть роль любящего жениха. Он схватил Чимина за волосы и притянул к себе.
— Ты видел его лицо? — рассмеялся он. — Ты уничтожил его лучше, чем любая пуля. Теперь ты будешь платить за его жизнь каждый день. Он будет гнить в камере, зная, что ты спишь со мной по своей воле.
Чимин не отвечал. Он смотрел в окно на удаляющееся здание суда. Он спас тело Чонгука, но убил его душу. И теперь его собственная жизнь превратилась в бесконечный акт изнасилования — и физического, и морального.
Шихёк стоял позади Чимина перед огромным зеркалом. Он застегивал на его шее колье с черными бриллиантами — подарок к их официальной помолвке. Чимин похудел, его кожа стала почти прозрачной, а глаза — бездонными омутами, в которых давно погас свет.
— Мы поженимся в следующем месяце, Чимин-а, — прошептал Шихёк, вжимаясь лицом в его плечо и оставляя влажный след поцелуя на шее. — Теперь никто не посмеет даже косо посмотреть в твою сторону. Ты мой навсегда. Официально. На бумаге. В постели. Везде.
Чимин не двигался. Он научился отключать сознание, когда Шихёк касался его.
— Как скажете, директор, — безжизненно ответил он.
Шихёк довольно усмехнулся. Ему нравилась эта покорность сломленного зверя. Он не знал, что под кроватью в их спальне, в потайной секции пола, Чимин хранит диктофон с записями каждой их ночи, каждого признания Шихёка в своих преступлениях, сделанного в порыве пьяного экстаза.
Это место называли «Дырой дьявола». Здесь не было законов, кроме силы. И Чонгук стал этой силой.
Он изменился до неузнаваемости. На его теле почти не осталось чистого места от татуировок: на руках вились цепи, на груди — оскаленный волк. Его взгляд стал таким тяжелым, что даже охранники старались не смотреть ему в глаза. Он выбил себе право на отдельную камеру и лучший рацион, просто сломав кости каждому, кто пытался возразить.
В тюрьме была своя иерархия, и Чонгук стоял на её вершине. К нему приводили женщин из числа персонала или тех, кто попадал сюда за долги. Он брал их всех. Жестко, холодно, без единого слова нежности.
Однажды ночью одна из девушек, которую подослали к нему, вскрикнула от того, как сильно он сжал её плечи.
— Чимин... — вырвалось у него в бреду, прежде чем он осознал, что делает.
Он оттолкнул её и приказал уйти. Когда дверь камеры захлопнулась, Чонгук достал из-под матраса крошечный, затертый до дыр клочок бумаги. Это была фотография из старого журнала. Чимин там еще улыбался, его глаза светились искренностью.
— Ненавижу тебя, — прошептал Чонгук, целуя холодную бумагу. — Ненавижу за то, что вижу тебя в каждой. Ненавижу за то, что до сих пор хочу тебя больше, чем свободы.
Он поклялся себе: когда он выйдет (а он знал, что выйдет, его люди уже готовили план), он не просто убьет Шихёка. Он заставит Чимина молить о прощении на коленях, а потом уничтожит его так же, как Чимин уничтожил его в зале суда.
План Чонгука изменился он был холодным и расчетливым. Он не хотел просто убить Шихёка — он хотел разрушить всё, что тот создал, и затащить Чимина в тот же ад, в котором гнил сам. С помощью своих людей на воле Чонгук подбросил фальшивые улики, связывающие Чимина с финансовыми махинациями Хайба и торговлей конфиденциальной информацией.
За три дня до «свадьбы века» в пентхаус ворвалась полиция.
Шихёк был в ярости. Он кричал на офицеров, обещал стереть их в порошок, но ордер на арест Пака Чимина был подписан на самом верху. Чонгук позаботился о том, чтобы дело выглядело как государственная измена.
Чимин даже не сопротивлялся. Когда на его тонкие запястья надевали наручники, он почувствовал странное облегчение. Холодный металл казался ему теплее, чем руки Шихёка.
— Не бойся, Чимин-а! — кричал Шихёк ему вдогонку, пока его вели к машине. — Я подниму всех адвокатов! Я куплю этот суд! Я вытащу тебя через два дня, и мы поженимся прямо в зале суда, если понадобится! Ты только мой!
Чимин лишь слабо усмехнулся. Эта усмешка была похожа на оскал черепа. Он был так истощен морально, что тюрьма казалась ему санаторием по сравнению с постелью директора.
Его привезли в ту самую тюрьму, где правил Чонгук. По приказу «Короля» (как называли Чонгука заключенные), Чимина не бросили в общую камеру. Его вели по длинному, темному коридору в блок для особо опасных.
Дверь одной из камер открылась. Охранник, получивший от Чонгука пачку купюр, молча толкнул Чимина внутрь и запер замок.
В камере было темно, пахло табаком и чем-то острым. В углу, на самодельном троне из тюремных нар, сидел человек. Его мощная фигура была покрыта татуировками, которые казались живыми в полумраке.
— Ну здравствуй, «невеста», — раздался хриплый, прокуренный голос.
Чимин вздрогнул. Этот голос он слышал в своих кошмарах и самых сладких снах. Чонгук медленно встал и подошел к нему. Теперь он был на голову выше и в два раза шире Чимина. Он схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на себя.
— Ты выглядишь ужасно, Чимин-а. Шихёк совсем тебя не кормил? Или ты просто иссох от вранья?
Чимин посмотрел в глаза Чонгуку. Он ожидал увидеть там ненависть, и он её увидел. Но вместе с ней там была нестерпимая боль.
— Ты подставил меня, Чонгук-и? — прошептал Чимин, и его голос сорвался. — Это твой план? Притащить меня сюда?
— Я хочу, чтобы ты почувствовал каждый день, который я провел здесь из-за твоего лжесвидетельства, — прорычал Чонгук, прижимая Чимина к стене. — Я хочу видеть, как твоя чистота растворяется в этой грязи. Я буду ломать тебя каждый день, пока ты не признаешься, что стоило ли оно того.
Чимин вдруг засмеялся. Это был тихий, надломленный смех, который перешел в кашель.
— Ломай, — выдохнул он, глядя прямо в яростные глаза Чонгука. — Ломай, если еще что-то осталось. Шихёк уже всё уничтожил. Ты опоздал, Чонгук. Я уже мертв внутри. Ты притащил в свою камеру труп.
Чонгук замер. Он ожидал мольбы о прощении, оправданий, слез. Но это абсолютное безразличие Чимина ударило его сильнее, чем любой нож. Он увидел следы на шее Чимина — свежие, багровые отметины зубов Шихёка, сделанные всего несколько часов назад.
Ярость Чонгука вспыхнула с новой силой, но теперь это была ярость не на Чимина, а на самого себя за то, что он позволил этому случиться.
— Шихёк обещал вытащить меня, — усмехнулся Чимин, закрывая глаза. — Но если ты хочешь убить меня здесь — сделай это. Это будет самым добрым поступком в твоей жизни.
Чонгук резко сорвал с Чимина рубашку, обнажая измученное тело, покрытое синяками. Он прижал свою ладонь к его сердцу, которое билось едва-едва.
— Нет, Чимин. Ты не умрешь, — прошептал Чонгук, и в его голосе прорезалась прежняя, сумасшедшая одержимость. — Ты будешь жить. Но теперь ты будешь принадлежать не директору. Ты будешь принадлежать этому аду. И мне.
Чонгук резко схватил Чимина за плечи и толкнул на жесткие нары. Его руки, покрытые грубыми татуировками, казались Чимину раскаленными кандалами.
— Ты думал, что после него сможешь просто смотреть мне в глаза? — прорычал Чонгук, нависая сверху. — Я чувствую его запах на твоей коже. Это сводит меня с ума. Я заставлю тебя забыть, как он дышит. Ты вспомнишь только мои руки.
Он рванул воротник рубашки Чимина, обнажая бледную шею, усеянную багровыми метками директора. Чонгук припал к его коже, впиваясь зубами прямо поверх чужих следов, помечая территорию, как дикий зверь.
Чимин, который до этого момента казался безвольной куклой, вдруг вскинулся. Отчаяние придало ему сил. Он с силой уперся ладонями в широкую грудь Чонгука и толкнул его. Чонгук, не ожидавший сопротивления от истощенного парня, отшатнулся назад, едва не задев стол.
— Хватит! — закричал Чимин, и его голос сорвался на хрип. — Хватит вести себя так, будто ты имеешь на меня права!
— Что ты сказал? — глаза Чонгука потемнели, становясь почти черными. Он медленно двинулся обратно, и в каждом его шаге чувствовалась угроза.
— Ты ничем не лучше него! — Чимин вскочил, его трясло от рыданий и ярости. — Он брал меня, потому что считал своей собственностью. И ты делаешь то же самое! Ты хочешь «перекрыть» его следы? Ты хочешь потешить свое эго? Давай! Но не смей говорить, что это любовь. Это просто еще одно насилие.
Чонгук в один рывок сократил расстояние и прижал Чимина к холодной каменной стене так сильно, что у того выбило дух. Он схватил руки Чимина и завел их ему за голову, блокируя любые попытки ударить.
— Не прикосновение твоего любимого директора, да? — прошипел Чонгук прямо в губы Чимину. — Тебе не нравится, что мои руки слишком грубые? Или тебе не хватает того шелка и вина, которыми он тебя накачивал, прежде чем использовать?
Чонгук больно сжал его челюсть, заставляя смотреть на себя.
— Я три года гнил здесь, представляя, как он касается тебя. Я умирал каждый раз, когда видел ваши фото. А теперь ты смеешь толкать меня? Ты будешь умолять меня о том, чтобы я стер его с твоей памяти.
Чимин горько усмехнулся, хотя из глаз градом катились слезы.
— Он сломал мое тело, Чонгук. А ты сейчас ломаешь то, что осталось от моей души. Если тебе станет легче от того, что ты возьмешь меня силой в этой камере — делай это. Я всё равно уже ничего не чувствую.
В этой камере, пропахшей сыростью и безнадегой, время будто остановилось. Тишина бетонных стен была разорвана звуком рвущейся ткани и тяжелым, загнанным дыханием. Чонгук больше не был тем парнем, который когда-то дарил цветы после концертов. Три года в аду превратили его в того, кто берет своё, не спрашивая разрешения.
Чонгук перевернул Чимина, прижимая его лицом к жестким, ледяным нарам. Его руки, натренированные драками за выживание, не знали мягкости. Он действовал на инстинктах, ведомый слепой яростью и желанием вытравить из этого тела саму память о Шихёке.
Когда он вошел в него — резко, без подготовки, — Чимин вскрикнул, и этот звук утонул в грязной подушке.
Чимин выгнулся, впиваясь пальцами в край деревянного настила. Боль была острой, но еще больнее было осознание того, кто это делает.
— Чонгук... прошу... — сорванным шепотом умолял Чимин, захлебываясь слезами. — Будь нежным... Пожалуйста... не так... не как он...
Голос Чимина дрожал от невыносимой муки. Он так долго ждал этих рук, он мечтал о них каждую ночь в плену у директора, но он не ожидал, что Чонгук станет его вторым палачом. Он умолял о капле любви, о том, чтобы почувствовать, что он всё еще человек, а не вещь.
Но Чонгук не мог остановиться. Каждый стон Чимина только подстегивал его темную сторону. В его голове пульсировало: «Он трогал тебя. Он владел тобой. Я должен выжечь его следы своим огнем».
Его движения были быстрыми и сокрушительными. Он не мог быть нежным, потому что нежность в этом месте означала слабость, а Чонгук давно забыл, как это — быть слабым. Он впивался пальцами в бедра Чимина, оставляя новые, синевато-черные отметины, которые должны были перекрыть следы директора.
— Заткнись, Чимин! — прорычал Чонгук ему в затылок, его голос был охрипшим от вожделения и злости. — Ты хотел, чтобы я спас тебя? Вот твоё спасение. Терпи. Ты сам выбрал это, когда открыл ему дверь три года назад!
Чимин стонал — громко, надрывно, задыхаясь от смеси боли и дикого, запретного удовольствия, которое пробивалось сквозь ужас ситуации. Его тело, истосковавшееся по настоящему Чонгуку, предательски откликалось на эту грубую силу.
Он плакал, выкликая имя Чонгука, теряя связь с реальностью. В какой-то момент боль стала настолько сильной, что он просто обмяк, позволяя Чонгуку делать с ним всё, что тот хочет. Он перестал бороться. Он просто принимал это как свое наказание за всё.
Когда всё закончилось, Чонгук тяжело рухнул сверху, придавливая Чимина своим весом. Его сердце колотилось о спину Чимина, как пойманная птица. В камере снова воцарилась тишина, прерываемая только всхлипами Чимина.
Чонгук медленно отстранился. Гнев начал отступать, оставляя после себя выжженную пустыню и горький привкус вины. Он посмотрел на Чимина — тот лежал неподвижно, уткнувшись лицом в сгиб локтя, его плечи мелко дрожали. На бледной коже в свете тюремной лампы четко проступали свежие отпечатки пальцев Чонгука.
Чонгук хотел протянуть руку, чтобы коснуться его волос, чтобы извиниться... но рука замерла в воздухе. Он понял: он действительно сделал то, чего боялся Чимин. Он стал таким же, как Шихёк.
— Через час проверка, — хрипло произнес Чонгук, отворачиваясь и начиная одеваться. — Приведи себя в порядок. Скоро здесь будет жарко.
Сирена взрезала тишину «Чхонсона» ровно в четыре утра. Это не был обычный сигнал тревоги — это был рев зверя, сорвавшегося с цепи. Электронные замки по всему блоку щелкнули одновременно: люди Чонгука снаружи взломали систему.
Чонгук резко вскочил, натягивая тяжелые ботинки. В коридорах уже слышались крики, топот сотен ног и звон разбитого стекла. Бунт начался.
Чимин лежал на нарах, не в силах пошевелиться. Его тело горело от грубости Чонгука, а душа была выжжена дотла. Он смотрел в потолок пустыми глазами, пока Чонгук не схватил его за руку и буквально не сорвал с постели.
— Вставай! — рявкнул Чонгук. — Если останешься здесь — сгоришь заживо.
Он набросил на Чимина свою тюремную куртку, скрывая следы их ночи. В глазах Чонгука больше не было раскаяния — там была холодная, расчетливая жажда крови. Месть, которую он вынашивал три года, наконец обрела плоть.
Они вышли в коридор, где царило безумие. Заключенные избивали охранников, жгли матрасы, дым застилал глаза. Чонгук шел напролом, как ледокол. В одной руке у него был зажат стальной заточенный штырь, другой он намертво вцепился в ладонь Чимина.
— Король! Король вышел! — кричали зэки, расступаясь перед Чонгуком.
Чимин шел за ним, спотыкаясь о тела. Он видел кровь на стенах, слышал стоны, но ему было всё равно. Он чувствовал, что ведет его не человек, а сама смерть.
На въезде в тюрьму уже показался кортеж Шихёка. Директор приехал лично, с чемоданом денег и целой армией адвокатов, чтобы «забрать свою собственность». Он еще не знал, что тюрьма больше не принадлежит государству. Она принадлежала Чонгуку.
Чонгук привел Чимина в главную диспетчерскую. Огромные панорамные окна выходили на внутренний двор, куда въезжал бронированный лимузин Шихёка.
— Смотри, Чимин, — Чонгук подтолкнул его к окну, прижимаясь сзади и кладя подбородок на его плечо. Его руки по-хозяйски обхватили талию Чимина, напоминая о том, что произошло час назад. — Твой «спаситель» приехал. Видишь, как он торопится? Он думает, что ты ждешь его на коленях.
Лимузин остановился. Шихёк вышел из машины, поправляя галстук, окруженный телохранителями. Он недоуменно оглядывался на дымящиеся окна тюрьмы.
В этот момент Чонгук нажал кнопку на пульте связи. Голос Чонгука разнесся по всем громкоговорителям тюремного двора:
— Добро пожаловать в ад, директор. Вы приехали за Чимином? Он здесь. Со мной. В моей камере. На моих руках.
Шихёк замер, его лицо исказилось от ужаса и ярости. Он поднял голову и увидел их в окне диспетчерской. Чонгук медленно, глядя прямо в глаза Шихёку, притянул Чимина к себе и поцеловал его в шею, прямо в то место, где красовались свежие синяки.
— Сегодня ты не купишь свободу, — продолжал Чонгук, и его голос вибрировал от ненависти. — Сегодня ты увидишь, как рушится твоя империя. Открывайте ворота!
Массивные стальные ворота внутреннего двора начали медленно открываться. За ними стояла толпа из сотен самых опасных преступников, вооруженных чем попало. Они ждали только одного сигнала от своего Короля.
— Месть только начинается, Чимин-а, — прошептал Чонгук ему в ухо. — Сначала я заберу его деньги. Потом его компанию. А потом... я заставлю его смотреть, как ты принадлежишь мне снова и снова, пока он не сойдет с ума.
Чимин закрыл глаза. Он понял, что Чонгук не собирается его отпускать. Он просто сменил одного хозяина на другого, более молодого, более сильного и гораздо более жестокого.
Голос Чимина прозвучал как треск ломающегося льда. Он резко отпрянул от Чонгука, глядя на него с ужасом, который был сильнее страха перед Шихёком.
— Это не ты... — прошептал Чимин, качая головой. — Чонгук, которого я любил, никогда бы не использовал людей как скот. Ты стал зеркалом Шихёка. Ты превратился в то самое чудовище, которое нас разлучило!
Чонгук на мгновение замер, его лицо окаменело. Эта заминка стала решающей.
Пока Чонгук упивался своей властью над Чимином, Шихёк, будучи тертым калачом и трусом до мозга костей, мгновенно оценил ситуацию. Как только ворота начали открываться, он не стал дожидаться «честной схватки».
— В машину! Назад! Живо! — взвизгнул Шихёк, запрыгивая в бронированный лимузин.
Водитель рванул с места, сбивая на ходу нескольких заключенных, которые уже успели добежать до машины. Лимузин на бешеной скорости вылетел из ворот тюрьмы, сминая шлагбаумы. Шихёк, прижимая дрожащую руку к раненой шее, смотрел в заднее стекло на удаляющееся здание.
— Ты сдохнешь там, щенок, — прохрипел он, набирая номер своих связей в Министерстве обороны. — Я сотру эту тюрьму с лица земли вместе с тобой. А Чимина я заберу. Он вернется ко мне на коленях, даже если мне придется перебить ему ноги.
В диспетчерской Чонгук ударил кулаком по пульту, разбивая экран вдребезги.
— Упустили! Крыса сбежала!
Он обернулся к Чимину, его глаза горели безумием.
— Это из-за тебя! Твои слова... твоя жалость к нему! Ты всё еще на его стороне?!
Чимин стоял у окна, обхватив себя руками. Его тело всё еще помнило грубость Чонгука, но разум был холоден как никогда.
— Я ни на чьей стороне, Чонгук. Вы оба хотите обладать мной, как вещью. Но я больше не позволю. Ты думаешь, ты победил? Ты просто открыл сезон охоты. И теперь Шихёк не остановится, пока не выжжет здесь всё.
Через час тюрьму оцепило кольцо правительственных войск. Шихёк использовал свой последний козырь — он объявил тюрьму зоной «террористического захвата». У него был план: под прикрытием штурма его личные наемники должны были войти внутрь, устранить Чонгука и вывезти Чимина.
Шихёк сидел в передвижном штабе в километре от тюрьмы. Он смотрел на тепловые радары.
— Найдите Пака Чимина. Живым. Всё остальное — в расход. Я хочу, чтобы он видел, как умирает его последняя надежда, прежде чем я снова надену на него ошейник.
Чонгук понял, что совершил тактическую ошибку. Он запер себя и Чимина в ловушке. Снаружи — армия, внутри — обезумевшие зэки, а Шихёк уже готовит вертолет для «эвакуации» своей собственности.
Чонгук подошел к Чимину и грубо схватил его за подбородок.
— Он идет за тобой. Слышишь гул вертолетов? Он не оставит тебя в покое. Никогда.
— Тогда убей меня сейчас, — спокойно ответил Чимин, глядя ему прямо в глаза. — Если ты так сильно ненавидишь то, что он меня касался — убей меня. Потому что я лучше умру здесь от твоей руки, чем вернусь в его постель.
Рука Чонгука дрогнула. Он увидел в глазах Чимина ту самую искру, которую пытался погасить своей жестокостью.
Штурм начался внезапно. Спецназ Шихёка, проломив стену диспетчерской, ворвался внутрь, но они замерли, не смея открыть огонь. Позади них, тяжело дыша и опираясь на трость, шел сам Директор. Он жаждал триумфа, жаждал увидеть Чимина в слезах и Чонгука в крови.
Но то, что он увидел, ударило его сильнее любой пули.
Чонгук не бросился в атаку. Он не пытался бежать. Он сидел на массивном столе в центре комнаты, и прямо перед ним, спиной к ворвавшимся, был Чимин.
Чонгук крепко держал Чимина за талию, прижимая к себе. Его взгляд, полный животной ненависти и торжества, был направлен прямо на Шихёка. Когда Директор замер в дверях, Чонгук намеренно, медленно и грубо вошел в Чимина, заставляя того вскрикнуть и выгнуться.
— Смотри, Директор! — прорычал Чонгук, и его голос перекрывал шум вертолетов за окном. — Ты пришел за своей «вещью»? Так смотри, как я ломаю твой бриллиант! Ты владел его подписями, его контрактами, его страхом. Но сейчас... сейчас он стонет под моим именем!
Шихёк побледнел. Его лицо перекосило от бессильной ярости. Он видел, как Чимин, окончательно сломленный, уткнулся лбом в плечо Чонгука. Чимин больше не плакал и не сопротивлялся. Он просто закрыл глаза, превратившись в безжизненное тело, которое два монстра делили между собой на глазах у вооруженных людей.
Для Чимина в этот момент мир окончательно перестал существовать. Он чувствовал толчки Чонгука, слышал хриплое дыхание Шихёка у входа и понимал: ни один из них его не любит.
Чонгук не спасал его — он мстил Шихёку через его тело.
Шихёк не любил его — он хотел обладать им, как редким трофеем.
Они оба были одержимы не им, а своей властью над ним. Для них он был лишь полем боя. Чимин чувствовал, как внутри него что-то окончательно лопнуло, как струна, которую слишком долго натягивали. Последняя капля человечности, последняя искра надежды на спасение — всё исчезло, превратившись в холодную, серую пустоту.
Гул вертолетов, крики штурмовой группы и лязг металла — всё это слилось в одну невыносимую какофонию, когда в диспетчерскую ворвался уже не частный спецназ Шихёка, а государственные силы быстрого реагирования. Игра в личную месть закончилась вмешательством системы, которой надоело безумие двух титанов.
Их развели по разным углам, а затем — по разным камерам временного изолятора в ожидании окончательного приговора. Но даже стальные решетки и бетонные стены не могли остановить этот ядовитый диалог.
Они находились в блоке временного содержания. Чонгук — в одной камере, Шихёк — напротив, а Чимин — в центральной, отделенный от обоих толстым пуленепробиваемым стеклом.
Чонгук сидел на полу своей камеры, прислонившись спиной к холодной стене. Его лицо было в кровоподтеках, руки в наручниках, но на губах играла пугающая, дикая улыбка.
— Ну что, директор? — его голос эхом разносился по коридору. — Как вам финал? Мы квиты. Я гнил в твоей тюрьме три года, а теперь ты сгниешь в моей. Я уничтожил твой имидж, я растоптал твою гордость. Я отомстил тебе за всё. Каждое мгновение, которое я провел с Чимином у тебя на глазах, стоило этой клетки.
Шихёк, даже в тюремной робе, пытался сохранить величие. Его глаза лихорадочно блестели, устремленные на Чимина.
— Ты глуп, Чонгук, — прошипел он, вцепившись пальцами в решетку. — Ты думаешь, это конец? Мои адвокаты уже работают. Месяц, два — и я буду на свободе. И Чимин выйдет со мной. Мы поженимся, как и было запланировано. У него нет выбора, нет денег, нет никого, кроме меня. Он всегда будет моим. Я куплю ему новую жизнь, и он снова будет улыбаться мне, потому что я — его единственный шанс не сдохнуть с голоду.
— Я убью тебя! — взревел Чонгук, бросаясь на решетку с такой силой, что та зазвенела. — Слышишь, мразь? Если ты хоть пальцем его тронешь на воле, я найду тебя даже из-под земли! Я вырву тебе глотку!
А посреди этого хаоса, за стеклом, сидел Чимин. Он не слышал их угроз, не чувствовал их ненависти. Он сидел на корточках в углу своей камеры, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом.
Его некогда идеальные светлые волосы свалялись, а дорогая рубашка превратилась в грязные лохмотья. Но хуже всего было то, что внутри него больше не было музыки. Не было чувств.
Они его сломали.
Один использовал его как щит и красивую картинку, другой — как инструмент для своей мести. Для обоих он был лишь трофеем, территорией, которую нужно завоевать. Чимин больше не видел смысла в борьбе. Зачем выходить на свободу, если там его ждет либо золотая клетка Шихёка, либо кровавая одержимость Чонгука?
Чимин тихо заплакал. Это не были рыдания обиды — это были тихие, сухие всхлипы существа, которое окончательно потеряло свою душу. Он плакал о том парне, который когда-то просто хотел танцевать. О том Чимине, который верил, что любовь — это спасение, а не пытка.
— Пожалуйста... — едва слышно прошептал он в свои колени, пока двое мужчин за стенами продолжали делить его судьбу. — Просто убейте меня кто-нибудь. Пожалуйста... прекратите это.
Ночь в следственном изоляторе превратилась в бесконечный круг ада. Голоса Шихёка и Чонгука, хриплые от ярости и многочасового крика, не утихали ни на минуту. Стены коридора резонировали от их ненависти, превращая пространство в клетку с двумя хищниками, которые продолжали рвать друг друга зубами, даже находясь за решеткой.
— Он выйдет со мной! — в сотый раз выкрикивал Шихёк, ударяя кулаком в стену. — У него подписан контракт на десять лет вперед. Я сделаю его самым влиятельным человеком в индустрии, он будет купаться в золоте, пока ты будешь жрать тюремную баланду! Он мой проект, моя жизнь, моя собственность!
— Твоя собственность?! — Чонгук сорвался на безумный смех, переходящий в рык. — Ты видел, как он смотрел на меня в диспетчерской? Ты видел, как он содрогался в моих руках? Ты можешь купить его подпись, но ты никогда не получишь его так, как я. Я выжгу твое имя из его памяти. Как только я выйду, я заберу его в лес, в горы, куда угодно, где нет твоих денег и камер. Он будет дышать только моим воздухом!
Они спорили о нём, как о редком антиквариате, как о призовом фонде, деля его время, его тело, его будущее. Они обсуждали, в какие платья его одевать и в каких подвалах его прятать, совершенно забыв, что человек, о котором они говорят, находится в паре метров от них.
Пустота в центре шторма
Чимин сидел на полу, привалившись спиной к холодному стеклу. Его глаза, когда-то сиявшие на экранах по всему миру, теперь напоминали мутные зеркала. Он больше не закрывал уши руками — у него не осталось сил даже на это.
Пустота в центре шторма
Чимин сидел на полу, привалившись спиной к холодному стеклу. Его глаза, когда-то сиявшие на экранах по всему миру, теперь напоминали мутные зеркала. Он больше не закрывал уши руками — у него не осталось сил даже на это.
Он смотрел на свои ладони. Они казались ему чужими. Всё его тело казалось ему грязным скафандром, который эти двое тянули в разные стороны, пока швы не начали трещать.
— Замолчите... — прошептал Чимин. Но его голос был слишком слаб, чтобы перекрыть их крики.
— Ты слышишь, Пак?! — крикнул Шихёк, прильнув к решетке. — Не слушай этого нищего зэка! Ты будешь жить в Париже!
— Нет, Чимин, ты будешь со мной! — перебил Чонгук. — Ты будешь принадлежать только мне!
Чимин медленно поднял голову. В его взгляде не было ни капли любви ни к одному из них. Только бесконечная, ледяная усталость.
— Боже... — выдохнул он, и по его щеке скатилась последняя, одинокая слеза. — За что мне это? Почему я просто не могу умереть?
Он закрыл глаза, представляя, как тишина окутывает его, как темнота забирает боль. Смерть казалась ему самым роскошным подарком, единственной формой свободы, которую эти двое не смогут у него отобрать. Он молился о конце — не о спасении, не о правосудии, а о простом небытии.
— Пожалуйста... — прохрипел он, обращаясь к пустоте коридора. — Пусть это закончится. Пусть я усну и никогда не проснусь. Я не хочу быть «вашим». Я просто хочу перестать быть.
Но за стенами продолжались торги. Два одержимых мужчины продолжали делить то, что они уже давно уничтожили.
Когда рассветные лучи пробились сквозь узкие окна тюрьмы, Шихёк и Чонгук наконец замолчали от истощения. Они заснули на грязных нарах, каждый с мыслью о своей победе.
А Чимин так и остался сидеть в углу. Он не спал. Он смотрел в одну точку, став похожим на фарфоровую статуэтку, которую случайно разбили, а потом склеили в неправильном порядке.
Самый популярный артист мира получил свою высшую награду — абсолютное, звенящее одиночество в окружении тех, кто клялся ему в любви.
Солнце слепило глаза, но для Чимина этот свет был холодным. Возле здания суда стояла тяжелая, удушающая атмосфера. Конвойные крепко держали Чонгука и Шихёка, но даже стальные цепи не могли заткнуть их рты. Прохожие и журналисты были оттеснены далеко за оцепление, и в этом пустом пространстве между автозаками разыгрывался последний акт их безумия.
Чонгук, с перебинтованными руками и диким блеском в глазах, рванулся в сторону Чимина, насколько позволяли наручники.
— Ты слышишь меня, Чимин?! — прохрипел он. — Судья дал мне срок, но я выйду досрочно. У меня есть люди, есть связи в этом подпольном мире. Я заберу тебя. Мы уедем туда, где нет связи, нет фанатов, нет этого жирного ублюдка. Ты будешь только моим. Я построю вокруг тебя стену, через которую никто не пройдет. Мы будем жить в тишине, и ты снова научишься улыбаться мне одному!
Шихёк, стоявший по другую сторону от конвоя, поправил свой помятый пиджак и издал сухой, лающий смех.
— Мечтай, щенок. Чимин-а, не слушай его. Мои юристы уже подали апелляцию. Через неделю я буду в своем кресле. И первое, что я сделаю — выкуплю твой контракт у государства. Ты вернешься на сцену. Я сделаю твой камбэк самым грандиозным в истории. Ты будешь сиять в бриллиантах, ты будешь стоять на вершине мира, и каждый вечер ты будешь возвращаться в мой дом. Я прощу тебе эту «прогулку» в тюрьму. Мы поженимся на глазах у миллионов, и ты станешь частью моей империи навсегда. Ты рожден быть моей главной гордостью.
Чимин стоял между ними, как живое привидение. На него надели свободную серую одежду, которая казалась слишком большой для его исхудавшего тела. Он не смотрел ни на Чонгука, чья «любовь» превратилась в удушающую хватку, ни на Шихёка, для которого он был лишь самым дорогим активом.
Они продолжали перекрикиваться через его голову, рисуя свои красочные картины его «счастливого» будущего. Один предлагал ему изоляцию и одержимость, другой — золотую клетку и вечную игру на публику. Оба предлагали ему тюрьму, просто с разным интерьером.
Чимин медленно поднял голову. В его взгляде не было ни страха, ни надежды. Только бесконечная, ледяная пустыня.
— Вы... — его голос был тихим, едва слышным шелестом, но Чонгук и Шихёк мгновенно замолчали, жадно ловя каждое слово. — Вы хоть раз... за все эти годы... спрашивали, чего хочу я?
Он обвел их взглядом — двух самых влиятельных мужчин в его жизни, которые превратили её в пепел.
— Вы делите меня, как кусок земли. Вы фантазируете о том, как заберете меня... Но меня больше нет. Тот Чимин, которого вы хотите «забрать», умер там, в тюремной камере, под ваши крики.
Чимин горько усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого плача.
— Вы оба хотите владеть мной. Но я обещаю вам одно: когда вы выйдете на свободу и придете за мной... вы найдете только пустую оболочку. Я не буду принадлежать ни тебе, Чонгук, ни тебе, Шихёк. Я лучше уйду в никуда, чем еще раз позволю одному из вас коснуться моей души.
Конвойные грубо толкнули Чонгука и Шихёка внутрь разных машин. Двери захлопнулись с тяжелым металлическим лязгом. Чимина повели к третьему автомобилю — в госпиталь при тюрьме, где его ждали долгие месяцы реабилитации в полной изоляции.
Он сел в машину и прижался лбом к холодному стеклу. Пока автозаки разъезжались в разные стороны, увозя его мучителей, Чимин впервые за долгое время почувствовал не облегчение, а холодное спокойствие. Он знал: их одержимость не закончится никогда, но теперь он знал и другое — он найдет способ исчезнуть навсегда, чтобы больше никто и никогда не смог назвать его своей «собственностью».
Зал суда замер в звенящей, нереальной тишине. Судья только что огласил приговор: из-за путаницы в уликах и коррупционных связей Шихёк и Чонгук получили лишь ничтожные недели заключения. Для них это был лишь краткий перерыв перед финальной битвой за обладание Чимином.
Чимин стоял в центре зала, чувствуя на себе их взгляды. Справа — Шихёк, который уже мысленно выбирал обручальные кольца и планировал, как запереть его в золотых стенах пентхауса. Слева — Чонгук, чей взгляд обещал забрать его в лесную глушь, спрятать от всего мира и сделать своей абсолютной тенью.
В голове Чимина вспыхнули их слова, сказанные в камерах:
«Я заберу тебя в лес, ты будешь дышать только моим воздухом...»
«Ты вернешься в мой дом, ты — моя собственность навсегда...»
Он понял: свободы не существует. Снаружи его ждет не жизнь, а бесконечная охота двух хищников.
Чимин медленно повернул голову к молодому офицеру охраны, стоявшему в шаге от него. Офицер отвлекся на шум в зале, и в этот момент Чимин, действуя с пугающей скоростью и грацией, которой его учили годами на сцене, выхватил тяжелый вороненый пистолет из кобуры охранника.
Зал ахнул. Чонгук и Шихёк одновременно подались вперед, их лица исказились от страха.
— Чимин, положи оружие! — закричал Шихёк, протягивая к нему дрожащую руку. — Я всё исправлю, мы уедем прямо сейчас!
— Чимин-а, нет! — взревел Чонгук, пытаясь вырваться из рук конвоя. — Я люблю тебя! Я защищу тебя от него!
Чимин посмотрел на них. Впервые за долгие годы в его взгляде не было слез. Там было только бесконечное, чистое спокойствие. Он приставил дуло к своему виску.
— Вы никогда не любили меня, — тихо, но отчетливо произнес Чимин. Его голос прозвучал надломленной струной. — Вы любили власть надо мной. Вы хотели обладать мной, как вещью. Но вещь нельзя заставить чувствовать.
Он бросил последний взгляд на Чонгука, а затем на Шихёка.
— Я просто хочу быть свободным, — прошептал он. — И это единственный способ.
Выстрел.
Звук разорвал пространство зала, заглушая крики ужаса. Тело Чимина, хрупкое и легкое, словно лепесток лилии, медленно опустилось на холодный мраморный пол. Его светлые волосы рассыпались, окрашиваясь в алый цвет.
Крах одержимости
Чонгук упал на колени, его крик превратился в нечеловеческий вой. Он бился головой о пол, ломая ногти о камень, осознавая, что его «любовь» стала пулей, убившей единственный смысл его жизни.
Шихёк застыл, хватаясь за сердце. Его империя, его деньги, его влияние — всё стало прахом в ту секунду, когда его «главный актив» выбрал небытие вместо него. Он рыдал навзрыд, закрывая лицо руками, понимая, что он сам выстроил этот эшафот.
Они оба остались живы. Они выйдут на свободу через несколько недель. Но эта свобода станет их личным адом. До конца своих дней они будут видеть перед собой это лицо и слышать последнюю фразу человека, которого они так и не научились просто любить.
Пак Чимин наконец-то был свободен. Больше он не принадлежал никому.
Этот момент стал окончательным разрывом реальности. Время в зале суда остановилось, превратившись в застывший кадр из ночного кошмара.
Когда тело Чимина коснулось пола, зал взорвался хаосом. Офицеры полиции, медики и охрана мгновенно создали живое кольцо, отрезая Чонгука и Шихёка от того, что осталось от их общей одержимости.
Чонгук бился в руках четверых охранников с силой раненого зверя. Его крик перешел в хрип, изо рта шла пена, а по лицу градом катились слезы, смешиваясь с грязью и кровью.
— Чимин! Пустите меня к нему! Дайте мне его обнять! Пожалуйста! — он рвался вперед, протягивая свои татуированные руки, пытаясь коснуться хотя бы края одежды Чимина.
Шихёк, окончательно потерявший рассудок, полз по полу, расталкивая ногами стулья. Его дорогой пиджак был разорван, очки разбиты.
— Чимин-а... я всё оплачу... лучшие врачи... Чимин, посмотри на меня! — он выл, царапая мрамор пола ногтями. — Не смейте уносить его! Это мой артист! Мой!
Они оба, заклятые враги, сейчас были едины в своем безумии. Они хотели только одного — в последний раз коснуться той кожи, которую они по очереди помечали своими синяками и клеймами.
Главный офицер, суровый мужчина, который видел за свою жизнь немало, встал между ними. Он посмотрел на Чонгука и Шихёка с таким глубоким презрением, что те на мгновение замолкли.
— Назад! — рявкнул офицер. — Вы уже сделали достаточно.
В этот момент двое медиков накрыли Чимина белой простыней. Белоснежная ткань мгновенно начала пропитываться красным, превращаясь в страшный флаг их проигранной войны.
— Он... он жив? Скажите, что он жив! — прошептал Чонгук, замирая.
Офицер посмотрел на часы, фиксируя время, и сухо произнес:
— Пак Чимин скончался на месте. Он мертв. Уведите их.
Их тащили по коридорам в разные стороны.
Чонгук перестал сопротивляться. Его ноги волочились по полу, голова бессильно свисала на грудь. Он смотрел на свои руки — те самые руки, которыми он брал Чимина силой в тюремной камере всего день назад. Теперь эти руки были пусты. Навсегда.
Шихёка вели под руки, он что-то бессвязно бормотал о контрактах и Париже, его разум не выдержал осознания того, что его главная драгоценность предпочла смерть его любви.
Их заперли в одиночных камерах «для склонных к самоубийству».
Весь мир за стенами суда гудел: новости о смерти «Золотого айдола» облетели планету за минуты. Фанаты рыдали на улицах, акции Хайба рухнули в бездну.
Но в коридорах тюрьмы стояла тишина. Чонгук сидел в углу, глядя в темноту, и в его ушах бесконечно звучал последний вздох Чимина. Шихёк качался из стороны в сторону, шепча имя того, кого он считал своей вещью.
Они оба получили то, чего хотели: Чимин больше не принадлежал другому. Но цена этой победы оказалась выше их жизней. Пак Чимин освободился от них, оставив им лишь воспоминания, которые будут медленно пожирать их изнутри до конца их дней.
***
Тишина изолятора была нарушена не криком, а глухим, разбитым голосом Шихёка. Он сидел на полу своей камеры, глядя в стену невидящими глазами.
— Знаешь, Чонгук... — прохрипел Шихёк, и его голос дрожал. — Ты победил. Но не так, как ты думал. Чимин никогда не переставал тебя любить. Ни на секунду.
Чонгук медленно поднял голову. Его глаза, опухшие от слез, были полны безумия.
— Что ты несешь, старик? — выплюнул он.
— В тот день, в суде... и до этого... — Шихёк закрыл лицо руками. — Я поставил ему ультиматум. Если бы он не обвинил тебя, тебя бы застрелили при попытке к бегству. Прямо в автозаке. У меня всё было готово. Чимин знал это. Он умолял меня на коленях, он предлагал себя, свою жизнь, свой талант — только чтобы ты дышал. Он уничтожил свою репутацию и твою любовь к нему, чтобы спасти твое жалкое тело.
Слова Шихёка падали на Чонгука как раскаленный свинец. В памяти Чонгука вспыхнули кадры последней ночи в тюрьме. Его собственная жестокость. То, как он брал Чимина силой, глядя ему в глаза и проклиная его. То, как он наслаждался его стонами боли, считая их платой за предательство.
— Нет... — прошептал Чонгук, хватаясь за волосы. — Нет, я... я думал, он продался... я хотел отомстить...
— Ты отомстил, — сухо бросил Шихёк. — Ты изнасиловал человека, который пожертвовал душой ради тебя. Ты превратил его последние часы в ад. Ты сделал с ним то же самое, что и я, только ты называл это «справедливостью». Мы оба — убийцы. Но ты... ты был его единственным светом, и ты этот свет погасил собственными руками.
Чонгук закричал. Это был звук сломанного хребта. Он начал биться головой о решетку, желая выбить из себя эти воспоминания.
Перед глазами стоял Чимин — бледный, измученный, умоляющий быть нежным. Чимин, который терпел его ярость, потому что даже в этом кошмаре он видел в Чонгуке того самого парня из прошлого. Чимин, который застрелился, потому что его «спаситель» оказался таким же чудовищем, как и его мучитель.
— Я сам его убил... — выл Чонгук, раздирая ногтями кожу на груди. — Я уничтожил его жизнь еще до того, как он нажал на курок. Я был с ним хуже, чем зверь...
Его месть превратилась в его личную петлю. Он понял, что все эти три года Чимин вел тайную войну за его жизнь, а Чонгук, выйдя на свободу, вонзил ему нож в спину в самый уязвимый момент.
В коридоре зажегся тусклый свет.
— Квиты? — раздался смешок Шихёка, который теперь звучал как предсмертный хрип. — Мы никогда не будем квиты, Чонгук. Мы будем вечно гореть в этой камере, зная, что мы вдвоем уничтожили самое чистое, что было в этом мире.
Чонгук забился в угол, обхватив колени — в точности так, как сидел Чимин перед смертью. Он понимал: его гнев на себя будет сильнее любой тюрьмы. Он будет жить с осознанием того, что последним воспоминанием Чимина о нем была не любовь, а насилие и проклятия.
Прошли сутки с того момента, как правда вскрылась, и тишина в тюремном блоке стала по-настоящему могильной. Зло, которое годами питало этих двоих, наконец обратилось против них самих.
Уход Шихёка
Шихёк всегда был стратегом. Он понял, что проиграл не только Чимина, но и самого себя. В его мире, где всё покупалось и продавалось, единственная вещь, которая имела истинную ценность, — любовь Чимина — была уничтожена его собственными руками.
Утром охранники нашли его в камере. Он использовал простыню, на которой Чимин когда-то спал, будучи его пленником. На стене кровью было выведено последнее слово: «Прости».
Шихёк надеялся, что смерть — это просто дверь, за которой он снова увидит Чимина, сможет снова властвовать над ним или хотя бы вымолить прощение. Но за порогом его ждала лишь холодная тьма. Как сказал когда-то Чимин: «Для таких, как ты, рая не существует». Шихёк ушел в небытие, так и не поняв, что даже на том свете Чимин выбрал бы вечное одиночество, лишь бы не видеть его лица.
Для Чонгука смерть была бы слишком легким избавлением. Он остался жить. Его разум, не выдержав веса вины, начал медленно рассыпаться.
Теперь дни и ночи для него слились в одно бесконечное марево. В каждом углу камеры ему виделся силуэт.
— Чимин-а? — шептал он, протягивая дрожащие руки к пустоте. — Это ты? Пожалуйста, скажи, что это был просто сон...
Но сны были еще страшнее реальности. Каждую ночь он видел одну и ту же сцену: Чимин в тюремной камере, его заплаканные глаза и тихий шепот: «Чонгук-и, почему ты мне не поверил? Я ведь спасал тебя...». А затем сцена менялась на ту, где Чонгук берет его силой, и в этом сне он слышал не стоны, а крик Чимина, который разрывал его барабанные перепонки.
Чонгук перестал есть. Он часами сидел на полу, раскачиваясь взад-вперед. Заключенные, которые раньше трепетали перед «Королем Чхонсона», теперь обходили его камеру стороной. Он больше не был лидером. Он был тенью, живым трупом.
Однажды ночью он начал смеяться. Громко, на всю тюрьму. Ему показалось, что Чимин сел рядом с ним на нары и коснулся его волос.
— Ты пришел... — прохрипел Чонгук, закрывая глаза. — Забери меня в тот лес, о котором я говорил. Пожалуйста, запри меня там... мне не нужна свобода без тебя.
Но когда он открывал глаза, перед ним была только серая бетонная стена.
Чонгук начал царапать на стенах имя Чимина, пока его ногти не превратились в кровавое месиво. Он злился на Шихёка за то, что тот так легко ушел. Он злился на охрану за то, что они отобрали пистолет у Чимина слишком поздно. Но больше всего он ненавидел себя.
Месть, которая должна была принести ему вкус победы, стала его вечным проклятием. Он остался один в мире, где больше нет того, ради кого стоило воевать.
Прошел ровно год. Мир вокруг продолжал жить, цвести и шуметь, не замечая, что для одного человека время замерло в тот роковой день в зале суда.
Чонгук вышел за ворота тюрьмы в поношенной куртке, с одним небольшим рюкзаком. Он выглядел на десять лет старше: седина коснулась висков, а в глазах застыла мертвая, неподвижная печаль. Он не поехал домой. Его путь лежал на кладбище, к плите из белого мрамора, где было выбито имя, которое он шептал каждую ночь в бреду.
Улицы Сеула казались ему чужими. Чонгук шел, опустив голову, стараясь ни с кем не сталкиваться взглядом. На одном из оживленных перекрестков, погруженный в свои мысли о покаянии, он не заметил прохожего и сильно задел его плечом.
— Простите... — хрипло выдавил Чонгук, даже не поднимая глаз. Его голос звучал так, будто он не разговаривал вечность. — Виноват, я не заметил...
— Всё хорошо, не переживайте, — ответил мягкий, мелодичный голос.
Чонгука будто ударило током. Этот тембр, эта интонация... Он медленно, боясь дышать, поднял глаза.
Перед ним стоял парень в светлом бежевом пальто. Ветер мягко трепал его золотистые волосы. Лицо было чистым, без единого следа боли или тех страданий, что Чонгук помнил. На губах играла легкая, почти невесомая улыбка.
Это был Чимин.
Сердце Чонгука пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой. Он стоял, онемев, не в силах пошевелить даже пальцем.
«Это галлюцинация. Мой разум окончательно сдался. Это просто тень, созданная моей виной», — твердил он себе. Но парень перед ним казался слишком реальным. От него пахло весной и тем самым парфюмом, который Чимин любил давным-давно.
— Вы в порядке? — спросил незнакомец, и в его глазах блеснул тот самый лукавый огонек, который Чонгук считал навсегда утраченным.
— Чи... Чимин-а? — губы Чонгука дрожали.
Парень ничего не ответил. Он лишь шире улыбнулся и издал короткий, чистый смех — звук, который когда-то был для Чонгука дороже всех наград мира. В этом смехе не было ни капли той горечи, что была в зале суда. Только свет.
Незнакомец кивнул на прощание и пошел дальше, растворяясь в толпе.
Чонгук стоял посреди тротуара, хватая ртом воздух. Его разум кричал: «Он мертв! Офицер сказал, что он умер! Ты видел кровь!». Но его сердце, которое год было холодным камнем, вдруг запылало. Если это галлюцинация — он хочет следовать за ней. Если это чудо — он не имеет права его упустить.
— Чимин! Стой! — закричал он, срываясь на бег.
Он лавировал между людьми, расталкивая прохожих, не сводя глаз со светлого пальто, которое мелькало впереди. Парень шел легко, почти не касаясь земли, сворачивая в тихие переулки, подальше от шума машин.
Чонгук бежал за ним, задыхаясь. С каждым шагом он чувствовал, что его жизнь, его искупление — всё зависит от того, догонит ли он этого призрака. Он хотел упасть в ноги, закричать о прощении, рассказать о том, как он ненавидит себя за ту ночь в тюрьме.
Парень свернул в небольшой парк, скрытый за высокими стенами зданий. Когда Чонгук вбежал туда, он увидел, что незнакомец остановился у старой скамьи под цветущей вишней и обернулся.
— Почему ты плачешь? — спросил он, глядя на рыдающего Чонгука.
— Прости меня... — Чонгук рухнул на колени прямо в пыль, закрывая лицо руками. — Прости за всё. За то, что не поверил. За то, что был зверем. Я не заслуживаю видеть тебя, даже если ты — просто плод моего безумия.
Чонгук стоял на коленях, задыхаясь от рыданий, когда почувствовал на своем плече прикосновение — легкое, почти невесомое. Он поднял глаза, и мир вокруг него поплыл.
Парень, которого он считал мертвым, смотрел на него с искренним сочувствием. В его глазах не было ни ненависти, ни боли, ни того ледяного безразличия, с которым он нажимал на курок в зале суда. Там было только... непонимание.
— Эй, — тихо произнес парень. — Не плачьте так. Вы, должно быть, обознались. Меня зовут Чонмин.
В этот момент из-за деревьев вышел мужчина. Тот самый офицер, который год назад командовал конвоем в зале суда. Он выглядел иначе — без формы, в домашнем свитере, но его взгляд остался таким же тяжелым и проницательным.
— Чонмин-а, всё в порядке? — спросил офицер, подходя ближе и собственническим жестом приобнимая Чимина за талию.
Чонгук замер. Он узнал его. Это был тот человек, который объявил: «Он мертв». Теперь Чонгук понял всё. Офицер инсценировал смерть, вывез Чимина, спас его от безумия Чонгука и жадности Шихёка. Но цена этого спасения была страшной.
— Да, этот господин просто расстроился, — улыбнулся Чимин (теперь Чонмин), прижимаясь к плечу офицера. — Дорогой, пойдем домой? Ты обещал, что мы сегодня приготовим ужин вместе.
Офицер посмотрел на Чонгука. В его глазах не было жалости — только предупреждение. Он наклонился к уху Чонгука, пока Чимин отвлекся на пролетающую бабочку, и прошептал:
— Пуля прошла по касательной, но шок и травма стерли всё. Он не помнит ни Хайба, ни Шихёка... ни тебя. Для него я — его муж, который спас его после аварии. Он счастлив. Если ты сейчас откроешь рот и вернешь ему память — ты убьешь его во второй раз. На этот раз окончательно.
Чонгук смотрел на Чимина. Тот выглядел так, будто никогда не знал горя. Его кожа сияла, он смеялся над какой-то шуткой офицера, и в этом смехе не было ни тени того надлома, который Чонгук сам причинил ему.
Чимин обернулся и еще раз мягко улыбнулся Чонгуку.
— Надеюсь, у вас всё будет хорошо, — сказал он. — Прощайте.
Они ушли. Чонгук остался стоять в пыли парка, глядя им в спину. Он видел, как Чимин берет офицера за руку, как он доверчиво склоняет голову ему на плечо.
Чонгук сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони до крови. Он мог бы закричать. Мог бы броситься следом, начать доказывать, показывать старые фото, кричать о своей любви... Но он вспомнил стоны Чимина в камере. Вспомнил его глаза перед выстрелом.
Он понял: Чимин получил то, о чем молил в ту ночь в изоляторе. Свободу. Свободу от боли, от Шихёка и от самого Чонгука.
— Прощай, Чимин-а... — прошептал Чонгук, и на этот раз его слезы были горькими, но чистыми. — Будь счастлив в своей лжи. Это лучшее, что я могу для тебя сделать.
Чонгук развернулся и пошел в противоположную сторону. Он остался один в своем аду памяти, но он знал, что где-то в этом городе, под чужим именем, человек, которого он любил больше жизни, наконец-то просто... дышит.
Чонгук больше никогда не искал встречи. Он уехал из Сеула, работал на стройках, жил тихой, почти монашеской жизнью. Он наказывал себя одиночеством, но каждый вечер, засыпая, он вспоминал тот чистый, светлый смех в парке.
Он потерял свою любовь, но он спас её, позволив Чимину забыть себя.
Прошло еще два года. Судьба, словно решив дать им последний шанс или окончательно испытать их на прочность, снова свела их в месте, где время замирает — на небольшом кладбище на окраине города, залитом закатным солнцем.
Чонгук стоял у входа, когда увидел знакомую фигуру у свежей могилы. Офицер, который подарил Чимину новую жизнь, не смог победить только одного врага — болезнь. Рак желудка сжег его за считанные месяцы, оставив Чимина (Чонмина) снова одного.
Чонгук подошел тихо. Чимин сидел на скамье, глядя на портрет офицера на памятнике. В его глазах была тихая, светлая грусть. Он обернулся и, узнав Чонгука — того самого «незнакомца из парка», — мягко кивнул.
— Вы снова здесь, — тихо сказал Чимин. — А он ушел. Он был таким хорошим человеком... Он спас меня, когда я ничего не помнил. Он окружил меня такой заботой, будто я был самым ценным сокровищем в мире. Знаете, он часто смотрел на меня так, будто просил прощения за что-то, чего я не знаю.
Чонгук слушал, и каждое слово вонзалось в его сердце. Он смотрел на Чимина — на его мягкие черты, на его добрые глаза — и впервые за годы не выдержал. Горькие, жгучие слезы покатились по его щекам. Он плакал о Чимине, об офицере, о своей разрушенной жизни и о том, каким монстром он был.
Чимин нахмурился, в его взгляде проскользнула тревога. Он встал, подошел вплотную и протянул руку, осторожно вытирая слезу с щеки Чонгука теплыми пальцами.
— Почему вы так плачете? — прошептал он. — Ваша боль... я чувствую её. Она как будто знакома мне.
Чонгук посмотрел в эти глаза — чистые, лишенные памяти о насилии и проклятиях. Он понял, что больше не может бежать. Его любовь, его раскаяние и его тоска вырвались наружу. Он подался вперед и, обхватив лицо Чимина ладонями, накрыл его губы своими в отчаянном, сокрушительном поцелуе.
Это не был поцелуй страсти. Это был поцелуй человека, который просит прощения у бога. В нем было всё: вкус их первых встреч, запах тюремной камеры, грохот выстрела и тишина их разлуки.
Чимин сначала замер, его тело напряглось, но через секунду по его сознанию ударил электрический разряд.
Вспышка: Чонгук смеется на сцене.
Вспышка: Холодный блеск наручников.
Вспышка: Темная камера и хриплый голос Чонгука: «Будь ты проклят...»
Вспышка: Боль в груди и запах пороха.
Чимин резко отпрянул, хватаясь за голову. Его зрачки расширились, дыхание стало рваным. Он смотрел на Чонгука так, будто видел перед собой привидение.
— Чон... Чонгук-и? — его голос дрогнул, превратившись в тот самый голос из прошлого. — Тюрьма... Шихёк... Боже, это был не сон.
Он вспомнил всё. Вспомнил, как Шихёк мучил его, и как Чонгук, его единственная надежда, стал его палачом в ту последнюю ночь. Но он вспомнил и то, почему он это терпел — свою безумную, жертвенную любовь, ради которой он был готов стать «грязным», лишь бы Чонгук жил.
Чонгук замер, понимая, что он только что разрушил тот мирный покой, который офицер выстраивал годами. Он ожидал, что Чимин закричит, ударит его или убежит в ужасе.
Но Чимин, пошатываясь, сделал шаг к нему. Его глаза были полны слез, в которых смешались прошлая боль и нынешнее осознание.
— Ты... ты пришел за мной, — прошептал Чимин, протягивая дрожащую руку и касаясь шрама на руке Чонгука. — Ты всё это время жил с этой ношей?
— Я ненавижу себя, Чимин, — захлебываясь, произнес Чонгук. — Я уничтожил нас. Я не заслуживаю даже твоего взгляда.
Чимин долго смотрел на него. Память вернулась, и вместе с ней вернулась тяжесть мира. Но теперь, когда Шихёк был мертв, а офицер ушел, оставив их двоих на этих руинах, у них не осталось ничего, кроме этой правды.
— Мы оба мертвы, Чонгук-и, — тихо сказал Чимин, прислоняясь лбом к его груди. — Те, кем мы были — айдол и его защитник — они погибли в том зале суда. Но если мы всё еще дышим... может быть, мы сможем просто... быть? Без имен, без мести, без прошлого.
Чонгук обнял его, так бережно, как никогда в жизни, боясь, что Чимин рассыплется в его руках. Над кладбищем опускалась ночь, скрывая их фигуры в тени деревьев.
Чимин резко, с силой, которой от него не ожидал Чонгук, уперся ладонями в его грудь и оттолкнул его. Его лицо, еще мгновение назад полное нежности, исказилось от невыносимой боли и отвращения.
— Не трогай меня! — вскрикнул Чимин, и этот крик эхом разнесся между могильными плитами.
Чонгук замер, его руки остались висеть в воздухе, всё еще храня тепло тела Чимина.
— Чимин-а, я...
— Ты уничтожил меня! — Чимин задыхался, отступая назад, словно перед ним стоял не человек, а ядовитая змея. — Я вспомнил всё. Я вспомнил каждую секунду той ночи в камере. Я вспомнил, как я умолял тебя быть человеком, а ты... ты наслаждался тем, что ломал меня! Ты мстил мне за свою поруганную гордость, зная, что я беззащитен!
— Я не знал правды! Я думал, ты предал меня! — в отчаянии воскликнул Чонгук.
— И это дало тебе право стать монстром? — голос Чимина упал до ледяного шепота. — Шихёк покупал моё тело, но ты... ты украл мою душу и растоптал её. Ты был тем, ради кого я готов был умереть, а стал тем, из-за кого я захотел пустить себе пулю в висок. Ты хуже него, Чонгук. Потому что он был врагом, а ты был моей жизнью.
Чимин вытирал губы тыльной стороной ладони, будто пытаясь стереть сам факт их поцелуя. В его глазах больше не было того «Чонмина», который нежно улыбался прохожим. Перед Чонгуком снова стоял Пак Чимин из зала суда — пустой, сломленный и бесконечно одинокий.
— Офицер... он был прав, — Чимин горько усмехнулся, глядя на могилу человека, который подарил ему два года тишины. — Он знал, что правда убьет меня. Он любил меня по-настоящему, потому что оберегал мой покой. А ты... ты снова пришел и всё разрушил. Ты не можешь иначе, да? Тебе нужно, чтобы я страдал так же, как ты.
— Чимин, умоляю, дай мне шанс всё исправить... — Чонгук сделал шаг к нему, его лицо было мокрым от слез.
— Ничего нельзя исправить, — Чимин покачал правой рукой, словно отмахиваясь от него. — Между нами слишком много крови. Слишком много криков. Каждый раз, когда я буду смотреть на тебя, я буду чувствовать вкус того металла во рту и холод тюремных нар. Я не хочу тебя ненавидеть, Чонгук. Я просто хочу, чтобы тебя никогда не было в моей жизни.
Чимин развернулся и пошел прочь по аллее кладбища. Его шаги были быстрыми и решительными. Он не оборачивался.
— Чимин! — крикнул Чонгук ему вдогонку, но ноги не слушались его, он упал на колени прямо в сухую траву.
Чимин шел к выходу, и с каждым метром его фигура становилась всё более призрачной в свете заходящего солнца. Он уходил не к Шихёку и не к новой жизни. Он уходил в свою собственную темноту, унося с собой память, которая теперь будет жечь его до конца дней.
Чонгук остался один у могилы офицера. Он получил то, чего просил у судьбы: Чимин вспомнил его. Но это признание стало его окончательным приговором. Он снова победил, вернув память, и снова проиграл, навсегда потеряв человека, которого любил.
На кладбище воцарилась тишина. Месть, начатая три года назад, наконец-то завершилась полным уничтожением обоих.
Прошли месяцы, превратившиеся в бесконечную пытку. Чонгук обивал пороги, писал письма, которые оставались без ответа, и искал случайных встреч, чтобы просто сказать «прости». Но Чимин был холоден, как гранит. Его прощение казалось недосягаемым, запертым за тысячей замков боли.
В тот вечер небо над городом раскололось. Гроза была яростной, тяжелые капли дождя барабанили по стеклам, заглушая все звуки мира. Чонгук сидел в своей пустой квартире, прислонившись спиной к холодному камину. В комнате было темно, лишь вспышки молний на мгновение озаряли его осунувшееся лицо.
Дверь открылась без стука.
На пороге стоял Чимин. Его одежда насквозь промокла, светлые волосы прилипли ко лбу, а в глазах горел странный, лихорадочный огонь. Он не был похож на того нежного парня из парка. Сейчас он выглядел как человек, решивший сжечь всё дотла.
Чонгук поднял глаза, не веря, что он здесь.
— Я скучал... — голос Чонгука надломился. — Все эти годы, каждую секунду в той камере, каждый день на воле... Я жил только мыслью о тебе. Даже когда я разрушал тебя, я был одержим тобой.
Чимин не ответил. Он подошел вплотную, принося с собой запах дождя и озона. Не говоря ни слова, он схватил Чонгука за воротник и впился в его губы поцелуем — резким, со вкусом отчаяния и соли. Чонгук ответил с жадностью умирающего, который наконец нашел воду.
Одежда летела на пол. Чимин действовал порывисто, почти грубо. В нем не было нежности, о которой он когда-то умолял. Наоборот, он словно хотел вывернуть свою боль наизнанку.
Когда Чимин толкнул его на пол перед камином и сам насадился на него — резко, без подготовки, на сухую — по комнате разнесся его надрывный стон. Это был звук пополам с мукой. Лицо Чимина исказилось, он впился пальцами в плечи Чонгука, оставляя глубокие борозды.
— Чимин... стой... — прохрипел Чонгук, пытаясь остановить его, придерживая за бедра. Его собственное тело горело от желания, но ужас за Чимина был сильнее. — Остановись, так нельзя... Тебе больно, ты поранишься, всё может порваться... Дай мне...
Чимин наклонился к самому его лицу, его дыхание было обжигающим, а глаза — полными слез и ярости. Он толкнулся сильнее, глубже, через невыносимую острую боль, которая теперь была его единственным способом чувствовать себя живым.
— Молчи! — прорычал Чимин, перекрывая раскат грома за окном. — Не смей мне сочувствовать. Не смей быть нежным сейчас. Ты хотел этого в тюрьме? Ты хотел владеть мной? Так смотри!
Он двигался на нем яростно, заставляя Чонгука подчиняться своему ритму. Это была не любовь и даже не страсть — это была попытка Чимина вернуть себе контроль над собственной болью. Он сам причинял себе то, что когда-то причинил ему Чонгук, словно пытаясь перебить старые шрамы новыми.
Стоны Чимина становились всё громче, в них слышалось страдание, смешанное с диким, темным экстазом. Чонгук смотрел на него снизу вверх, и его сердце разрывалось. Он видел, что Чимин не прощает его — он просто разрушает их обоих окончательно, превращая их близость в последний акт мести.
В ту ночь, под шум грозы, они окончательно потерялись друг в друге. Чимин приказывал, Чонгук подчинялся, и в этом хаосе тел и боли они оба искали спасения от памяти, которая не давала им дышать.
Утро наступило тихое, омытое ночным дождем. В гостиной всё еще пахло дымом от догоревшего камина и кожей. Свет раннего солнца мягко лег на спящего Чонгука, стирая с его лица маску вечной тревоги.
Чимин проснулся первым. Его тело ныло от вчерашней грубости, но в голове впервые за долгое время было ясно. Он долго смотрел на Чонгука, изучая каждый шрам, каждую морщинку. Гнев, который выжигал его изнутри месяцами, словно выплеснулся вместе с ночной болью.
Он наклонился и коснулся губ Чонгука невесомым, почти робким поцелуем.
— Я дам тебе шанс, — прошептал Чимин в самые губы проснувшегося Чонгука. — Давай попробуем не убить друг друга в этот раз.
Глаза Чонгука распахнулись. В них вспыхнула такая неприкрытая, детская радость, какой Чимин не видел с их юношеских времен в группе. Чонгук хотел что-то сказать, прижать его к себе, но Чимин не дал ему заговорить.
Чимин медленно спустился ниже. Его движения были полны той самой тягучей, опасной грации. Он начал ласкать Чонгука губами, заставляя того выгнуться и судорожно вцепиться пальцами в ковер. Чимин делал это медленно, наслаждаясь властью над мужчиной, который когда-то лишил его всего.
— Я тоже скучал по тебе... — выдохнул Чимин, на мгновение отстранившись. — Скучал по тому, как ты пахнешь. Скучал по тому, как ты на меня смотришь.
Он снова насадился на него, на этот раз мягче, позволяя телам привыкнуть друг к другу. Ритм был гипнотическим, связывающим их заново. Чимин опирался руками о грудь Чонгука, чувствуя, как бешено колотится его сердце.
В какой-то момент, когда удовольствие стало почти невыносимым, Чимин замер, глядя Чонгуку прямо в глаза. Его взгляд стал серьезным.
— Расскажи мне... — прошептал он, тяжело дыша. — Что случилось с Шихёком? Я помню его лицо в суде... а потом пустота. Как он умер?
Чонгук замер. Его руки, лежавшие на бедрах Чимина, дрогнули. Он не хотел возвращать призраков в это утро, но понимал, что между ними больше не может быть лжи.
— Он не выдержал, Чимин-а, — хрипло ответил Чонгук, поглаживая его кожу. — Спустя сутки после того, как вскрылась правда о твоей «смерти» и о том, как он тебя подставил... он покончил с собой в камере. Он оставил записку с просьбой о прощении. Думаю, он понял, что на этот раз он потерял тебя навсегда, и деньги не смогли его спасти.
Чимин на мгновение закрыл глаза. Известие о смерти мучителя отозвалось в нем странным холодом. Ни радости, ни торжества — только облегчение от того, что эта глава истории окончательно закрыта кровью.
— Значит, мы действительно остались одни, — произнес Чимин, возобновляя движение. — Только ты и я. И все наши грехи.
Он наклонился, затыкая Чонгука долгим, глубоким поцелуем, не давая прошлому больше ни единого шанса испортить это утро.
Решение было принято молча, в тот самый момент, когда их взгляды встретились в утренних сумерках. В этой стране, в этом городе каждый камень напоминал им о боли, о предательстве и о камерах «Чхонсона». Чтобы выжить, им нужно было перестать быть теми, кого знал мир.
Они действовали быстро и скрытно. Чонгук использовал свои старые связи в подполье, которые остались у него после тюрьмы, чтобы достать два чистых паспорта. Никаких «Чон Чонгука» и «Пак Чимина». Теперь они были просто двумя беженцами от собственной славы.
Перед отъездом они приехали к океану. Ветер был холодным, срывая пену с гребней волн. Чимин стоял на краю обрыва, глядя на горизонт. Он достал из кармана свой старый телефон — единственный мостик в прошлое — и, не раздумывая, швырнул его в ревущую воду.
— Больше никаких контрактов, — тихо сказал он. — Никаких директоров. Никаких фанатов, которые любят образ, но не знают человека.
Чонгук подошел сзади, обнимая его и пряча лицо в изгибе шеи.
— Теперь только мы. Я буду твоим домом, Чимин-а. На этот раз настоящим.
Они выбрали небольшой городок на юге Франции, затерянный среди виноградников и скал. Там никто не следил за новостями K-pop, и азиатские лица не вызывали лишних вопросов. Они сняли старый каменный дом с видом на море, где по утрам пахло лавандой и солью.
Первые месяцы были тяжелыми. Призраки прошлого не отпускали: Чонгук иногда просыпался с криком, думая, что он всё еще в камере, а Чимин вздрагивал от любого резкого звука, напоминающего выстрел.
Но время и тишина делали своё дело. Чонгук устроился плотником в местную мастерскую — его руки, когда-то сжимавшие микрофоны и цепи, теперь пахли кедром и воском. Чимин начал учить местных детей танцам в небольшой студии, но это были другие танцы — не для камер, а для души.
Вечерами они сидели на террасе своего дома.
— Ты не жалеешь? — спросил как-то Чонгук, разливая вино по бокалам. — О том, что мы всё бросили?
Чимин посмотрел на свои руки — на них больше не было бриллиантов, только тонкая золотая полоска, которую они купили в местной лавке. Он улыбнулся — той самой светлой улыбкой, которую Чонгук когда-то вернул ему в парке.
— Я жалею только о том, что мы не сделали этого раньше, — ответил Чимин. — Там, в Сеуле, мы были вещами. Здесь я чувствую, как течет кровь в моих жилах. Я чувствую тебя.
В их спальне больше не было зеркал во весь рост. Они не смотрели на себя как на товар. Когда наступала ночь, Чонгук касался Чимина с такой нежностью, будто тот был сделан из тончайшего стекла. Боль не исчезла совсем — она стала частью их истории, как шрамы, которые со временем белеют, но не болят.
Они стали легендой, которая просто исчезла. Мир гадал, куда пропали две величайшие звезды, строил теории заговора и оплакивал их. А в это время в далеком городке два человека, чьи имена стерты из реестров, просто жили свою тихую, обычную и бесконечно ценную жизнь.
Они победили систему самым радикальным способом — они просто вышли из игры.
