Последнее желание

Она была неизлечима больна. последняя стадия. и была у неё мечта- увидеть море.

***

Город за окном был не серым, а каким-то выцветшим, будто кто-то взял акварельную картину и смыл с нее краску, оставив лишь бледные разводы. Дождь, не то мелкий, не то просто туман, стирал границы между асфальтом, стенами домов и небом. Внутри этой водяной камеры, в комнате, пахнущей лекарствами, сушеными травами и сладковатым, едва уловимым запахом увядания, жила Ева. Ева не умирала. Она просто… медленно переставала быть. Болезнь была редкой, коварной и неизлечимой. Она не приковывала к постели, но потихоньку крала силу, краску со щек, четкость линий. Она превращала жизнь в ожидание, где каждый новый день был чуть бледнее предыдущего. На тумбочке, рядом с пузырьками, лежала ракушка — крупная, перламутровая внутри, с шершавой, будто исцарапанной ветрами, наружностью. Об нее Ева терла большой палец, когда становилось невыносимо. Ракушка была тактильной нитью, связывающей ее с мечтой. С морем. Она видела его во сне. Слышала в записях — шум прибоя, крики чаек. Читала о нем в книгах. Но никогда в жизни — по-настоящему. Сначала не было денег, потом времени, потом — сил. Море стало мифом, прекрасным и недостижимым. А потом в ее жизни появилась Лика. Лика ворвалась не как луч света в темницу — слишком пафосно. Она ворвалась как сквозняк, резкий, свежий, сметающий пыль. Они познакомились в очереди в поликлинике. Лика, с разбитой коленкой и озорными искорками в карих глазах, угостила ее шоколадкой и за пять минут рассказала три смешные истории из своей жизни, не требуя ничего взамен. Потом принесла ей домой книгу, которую случайно упомянула Ева. Потом — чай с имбирем, когда у Евы обострился кашель. Потом просто стала приходить. Она была противоположностью угасанию. Она пахла дождем, кожей и чем-то неуловимо зеленым, даже зимой. Работала флористом, но в душе была искателем приключений, коллекционировавшим впечатления, а не вещи. И она увидела эту мечту — море — где-то глубоко в глазах Евы, в том, как та смотрела на акварельные открытки, в том, как касалась ракушки. Однажды, в один из особенно бледных дней, когда Ева с трудом поднялась с кресла, Лика, сидя на полу у ее ног и чистя мандарин, сказала резко, почти грубо: — Хватит. Хватит смотреть на эту проклятую ракушку. Поедем смотреть на море. Ева устало улыбнулась, погладив подругу по небрежно собранным в пучок темным волосам. — Лик, милая. До моря тысяча километров. Я не переживу и поездку на такси до вокзала. — Кто сказал, что море там, где его рисуют на картах? — Лика подняла на нее взгляд, и в ее глазах горел не просто огонь, а целый костер. — Море - оно везде, где есть его шум, его вкус и его бесконечность. Я знаю место. И она начала готовить путешествие. Это не было похоже на планирование поездки. Это было таинство, заговор. Лика принесла большой деревянный сундук, пахнущий кедром и стариной. — Это наш ковчег, — заявила она. И они начали его наполнять. Не вещами — ощущениями. В маленькие пузырьки Лика наливала аромамасла: морской соли, жасмина, свежего огурца. — Это для запахов, — поясняла она. — Воздух там будет особенный. Она скачала десятки звуков: от криков дельфинов до скрипа мачт старых кораблей, упаковав их в отдельную папку на планшете. — Это саундтрек. Принесла мешок крупной морской соли, шерстяное одеяло цвета штормовых волн и даже небольшую модель парусника из темного дерева. Ева наблюдала за этим, смеясь сквозь слезы. Это было безумием. Прекрасным, спасительным безумием. И вот настал день. Тот самый бледный день, который Лика выбрала нарочно. — Сегодня, — сказала она, входя в комнату без стука. На ней был толстый свитер, на шее — синий шарф, будто связанный из северного ветра. — Сегодня мы отплываем. Одевайся теплее. Она помогла Еве одеться: мягкие лосины, два свитера, теплые носки. Не парадный наряд для путешествия, а доспехи для битвы со слабостью. Лика была бережна и тверда одновременно, как опытный фельдшер. — Куда мы едем? — шепотом спросила Ева, когда Лика закутывала ее в огромный плед поверх пальто. — В тайную бухту. Очень далеко. Закрой глаза с самого начала пути. Не открывай, пока я не скажу. Это главное правило. Ева закрыла глаза. Лика подхватила ее на руки — легко, как ребенка, хотя Ева была почти ее роста. От этой легкости, от полного доверия в груди у Евы что-то дрогнуло и потеплело. Она чувствовала, как их выносят из квартиры, как спускаются по лестнице (Лика отказалась от лифта, сказав, что «на кораблях нет лифтов»). Потом — прохладный воздух подъезда, запах сырости и лака для пола. Скрип открывающейся двери. И — тишина. Не городская, а какая-то приглушенная, мягкая. Лика бережно уложила ее на что-то мягкое в машине. Завела мотор. И началось. Ева, с закрытыми глазами, слушала. Сначала был город: гул, короткие гудки, стук колес по стыкам плит. Потом звуки стали реже, плавнее. Лика включила музыку — не ту, что была подготовлена, а просто тихую, инструментальную, похожую на полет птицы над водой. — Мы выходим в открытое плавание, — сказал голос Лики, и Ева почувствовала, как машина набирает скорость. Она пыталась угадать маршрут, но скоро сдалась. Это было неважно. Она доверилась. Полностью. Как никогда никому в жизни. Время потеряло смысл. Оно текло, как та вода за стеклом. Ева дремала, просыпалась от толчков на кочках, снова погружалась в полусон. Лика иногда брала ее за руку, не говоря ни слова. Наконец, машина замедлилась, свернула куда-то в сторону, покатила по неровной поверхности и остановилась. Мотор смолк. Наступила тишина, полная, глубокая, нарушаемая лишь шорохом ветра. — Остался последний переход, — сказала Лика. Ее голос был приглушенным, торжественным. — На шлюпке. Держись за меня. Она снова взяла Еву на руки. Теперь под ногами хрустел гравий, потом — трава. Воздух стал другим. Чистым, холодным, влажным. Он пах… пах ничем и всем сразу. Лесом, мокрой землей, свободой. Ева услышала скрип дерева, легкий толчок. — Мы плывем, — прошептала Лика у самого ее уха. На самом деле, они просто шли. Но Ева, с закрытыми глазами, ощущала легкое покачивание. Лика шла неспешно, ритмично, и это действительно было похоже на движение по воде. Ветерок усилился, он гудел в ушах, забирался под плед. — Чувствуешь? — спросила Лика. — Это дыхание океана. Оно соленое. Попробуй. Ева приоткрыла рот, и ей показалось, что она и вправду чувствует на губах соленую влагу. — Я чувствую, — выдохнула она. Они «плыли» еще несколько минут. Потом Лика осторожно опустила Еву на ноги, но не позволила ей открыть глаза. — Стой. Слушай. И она включила запись. Не просто шум прибоя. Это была симфония. На фоне мерного, тяжелого гула накатывающихся и откатывающихся волн слышались крики чаек, далекий звон буйка, даже скрип, похожий на тот, что издает рыбацкая лодка. Звук шел с разных сторон — Лика расставила маленькие колонки. Он был объемным, живым, всепоглощающим. — А теперь… запах. Раздалось шипение, и воздух наполнился ароматом. Не просто «моря» из пузырька. Это был сложный букет: водорослей, нагретых на солнце камней, свежей рыбы, цветущего где-то тамариска. Лика создавала мир по крупицам. Ева задрожала. От восторга, от переизбытка чувств. — Лика… — Тихо. Не открывай. Последний штрих. Она положила Еве в руки что-то тяжелое, холодное, неровное. Камень. Мокрый, шершавый камень. — Это галька. С того самого пляжа. Потом дала прикоснуться к чему-то мокрому, шелковистому и прохладному — куску водоросли. Потом — к гладкой, отполированной водой дощечке. И тогда Лика обняла ее сзади, прижалась щекой к ее виску и сказала, и в ее голосе была вся нежность вселенной: — Теперь посмотри. Ева открыла глаза. Она стояла на краю старого, заброшенного карьера. Громадная чаша, вырытая в земле много лет назад, теперь заполнилась дождевой водой. Вода была темной, почти черной, и в ней отражалось низкое, бегущее серое небо. Вокруг возвышались стены из желтой глины и песчаника, поросшие по верху чахлыми соснами и кустарником. Ветер гудел в этой каменной чаше, вздымая на воде суровую рябь, бьющую о каменистый «берег». Это не было морем. Это было его отражением в кривом зеркале. Его тенью. Его квинтэссенцией. И это было прекрасно. Невероятно, сюрреалистично, безумно прекрасно. Лика расставила свои колонки по краю обрыва. Возле большого валуна уже лежало их одеяло, стоял термос, лежали две чашки. И на одеяле, будто выброшенные волной, лежали их ракушки, камни, деревянный кораблик. Ева не могла говорить. Она смотрела на эту суровую, странную, бесконечно далекую от тропиков красоту, слушала настоящий ветер, смешанный с записью океанского рокота, вдыхала искусственный, но такой убедительный запашок соли и чувствовала холодную шершавость настоящего камня в ладони. И все это сливалось воедино. В Море. Ее море. — Вот оно, — тихо сказала Лика, не отпуская ее. — Самое тайное море на свете. Его нет на картах. Оно есть только для тех, кто может его увидеть. Ева обернулась и прижалась к ней, спрятав лицо в ее шерстяной свитер. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания — не от горя, а от огромности подарка. — Оно… настоящее, — выдохнула она. — Конечно, настоящее, — Лика целовала ее в макушку, в виски, смахивая слезы своими грубоватыми пальцами. — Оно настоящее, потому что ты его чувствуешь. Потому что мы здесь. Вместе. Они устроились на одеяле, укрывшись вторым. Лика налила в чашки горячий чай с лимоном и имбирем. — Пей. Это грог старого морского волка, — она подмигнула. Ева пила, смотрела на «море» и чувствовала, как холод внутри отступает, сменяясь тихим, ровным теплом. Слабость никуда не делась. Она висела на ней тяжелым плащом. Но сейчас этот плащ казался не таким уж тяжким. — Как ты нашла это место? — спросила Ева. — Случайно. Заблудилась, когда искала редкие осенние цветы для композиции. Увидела это и подумала: «Боже, это же похоже на море на другой планете». И поняла, что приведу тебя сюда. Обязательно. Они молчали, слушая «волны» и настоящий ветер. Потом звуки прибоя стихли, остался только ветер. И в этой естественной тишине было не меньше музыки. — Знаешь, что самое главное в море? — сказала Лика, глядя вдаль, на темную воду. — Что? — Что оно бесконечно. Кажется, что у него есть край — горизонт. Но это обман. За горизонтом — снова оно. Оно никогда не кончается. Как и все самое важное. Она повернулась к Еве, взяла ее лицо в ладони. Ее руки пахли землей, чаем и холодным ветром. — Ты думаешь, твоя жизнь - это маленький остров, который скоро скроется под водой. Но это не так. Ты - это море. Твоя любовь, твои мысли, то, как ты меняешь мир вокруг себя — даже просто тем, что есть в нем. Это и есть бесконечность. Она не боится ни боли, ни времени. Ева смотрела в ее глаза, такие живые, такие бездонные, и верила. Верила каждому слову. Потому что Лика не лгала. Она создавала реальность. Ту, в которой хотела жить сама и в которую привела Еву. — Я хочу… хочу почувствовать это, — вдруг сказала Ева. — Бесконечность. Лика улыбнулась. Она встала, помогла подняться Еве. Подвела ее к самому краю, к тому месту, где «вода» начинала биться о «берег». — Закрой глаза снова. Ева закрыла. Лика встала позади, обняла ее за талию, крепко-крепко. — Теперь слушай только ветер. Забудь про записи. Забудь про карьер. Просто слушай его. Он был здесь до нас. Он будет здесь после. Он несет на себе истории кораблей, пение китов, крики людей с других берегов. Он — дыхание планеты. А ты — часть ее. Ты дышишь с ней в такт. Почувствуй это. Ева слушала. И сквозь слабость, сквозь боль, сквозь туман в собственной голове она стала различать в завывании ветра миллионы голосов. Шепот листьев с другого континента, эхо далекого шторма, зов, такой древний, что ему нет названия. И ее собственное дыхание, тихое и неровное, вплелось в эту симфонию. Стало ее частью. В этот миг не было болезни. Не было угасания. Была только бесконечность — суровая, ветреная, настоящая. И двое людей на ее краю, держащихся друг за друга. Когда они вернулись в город, в бледную комнату, было уже глубоко за полночь. Ева была истощена до дрожи в коленях, но в глазах у нее горели огоньки — отражение того самого, другого, небесного света. Лика уложила ее в постель, растерла холодные ноги, дала лекарства. — Спасибо, — прошептала Ева, уже почти во сне. — Ты подарила мне целый океан. — Это только начало, — поцеловала ее в лоб Лика. — У этого океана много берегов. Мы исследуем их все. Она погасила свет и присела в кресло у кровати, взяв Еву за руку. Ева уснула почти мгновенно, с улыбкой на губах. Во сне она снова слышала ветер. Но теперь это был не ветер над карьером. Это был ветер над самым настоящим, безграничным морем. Ее морем. Их морем. На тумбочке, рядом с пузырьками, теперь лежала не одна ракушка. Их было две. Вторая была меньше, более темная, и Лика нашла ее сегодня на «берегу» их тайной бухты. Две ракушки, лежащие рядом, как две половинки одного целого, как два сердца, отбивающие такт под шум бесконечных, невидимых, но совершенно реальных волн.