Тонущие

Дождь в Готэме был другим. Он не очищал, а лишь размывал грязь, превращая ее в серую, вязкую пленку на асфальте. Эмили прижала чемодан к себе, стараясь не задеть ржавую пожарную лестницу, и шагнула из такси прямо в лужу. Водитель даже не дождался, пока она отойдет от машины, рванул с места с ворчанием о «проклятом районе». Она была здесь. Не в том приукрашенном воспоминаниями городе из детства, а в настоящем Готэме. Воздух пах влажным кирпичом, бензином и чем-то сладковато-гнилым — знакомым, но забытым запахом. Поводок ее чемодана заскрипел на неровной брусчатке. Она шла по Пайп-Стрит, где когда-то отец держал ее за руку, спешая в кафе за горячим шоколадом после театра. Теперь фасад театра был заколочен, а вместо кафе — магазин с гаснущей неоновой вывеской. В витрине тускло поблескивали бутылки сомнительного содержимого. Улицы быстро сменились переулками. Фонари здесь работали через один, отбрасывая рваные полосы желтого света на кирпичные стены, расписанные граффити и следами давних поджогов. Где-то хрипела вытяжка, слышался далекий, приглушенный крик. Готэм не рычал. Он шипел. Как пар из люка под ногами. На углу Бейкер-стрит она остановилась. Здесь был маленький парк. Вернее, клочок увядшей травы и сломанные качели. Она вспомнила, как отец катал ее на этих качелях, смеясь так громко, что, казалось, прогоняет тучи. Теперь цепь висела на одной петле, скрипя на ветру. Воспоминание ударило не теплом, а острой колющей болью потери. Папы не было. Его доброе, уставшее лицо осталось в прошлом, в другом, более безопасном городе, который он выбрал для нее. Она выдохнула облачко пара и пошла дальше, быстрее. Квартира оказалась на четвертом этаже кирпичного дома. Лифт не работал, разумеется. Лестница пахла дезинфекцией, старостью и чьей-то дешевой едой. Но сама квартира… Крохотная, но чистая. Одна комната с кроватью, кухонный уголок и окно, выходящее не в стену соседнего дома, а на узкую щель улицы, в конце которой мерцала неоновая вывеска «Аптека». Это было почти чудо. Она бросила сумку на потертый паркет. Комната была пустой, безликой. Ее чемодан казался инородным телом. Эмили подошла к окну. Где-то там, за лабиринтом крыш и труб, был цирк. И он. Мысль о Джероме была одновременно магнитом и запретной территорией. Она приехала не ради него, твердила она себе. Ради учебы, ради нового старта. Старта там, где все когда-то закончилось. Вечер сгущался. Чтобы заглушить гул города и тишину собственных мыслей, она взяла в руки пульт от старого коробкообразного телевизора. Экран мигнул, зашипел. Мелькали кадры рекламы дешевого пива, ток-шоу с кричащими ведущими. Готэм. Она уже собиралась выключить его, когда картина резко сменилась. Тревожная заставка новостей. Искаженное от помех лицо ведущей. «…повторяем экстренный выпуск. Террористический акт на 52-й улице. Совершен группой под предводительством…» Камера выхватила трясущееся изображение с места событий. Оранжевое пламя, обломки металла, похожие на распотрошенную игрушку. Школьный автобус. Рядом — обезумевшие дети в форме черлидеров, их лица в грязи и слезах. И над этим хаосом, в центре кадра, стоял он. Джером Валеска. Время для Эмили остановилось. Звук отключился. Она видела только его. Взрослого. Искаженного широкой, неестественной ухмылкой, которая рвала его лицо надвое. Рыжие волосы, как языки адского пламени, в свете пожара. Он что-то говорил, жестикулировал с клоунской пафосностью, обращаясь прямо в камеру. Он был воплощением хаоса, боли и безумного веселья. Это не был мальчик из цирка. Это был монстр, выросший из его ран. Камера крупно приблизилась к его лицу. Улыбка внезапно стала менее театральной, более… задумчивой. Его взгляд, полный безумного огня, казалось, смотрел прямо через объектив, через пространство, через экран телевизора. Прямо на нее. Эмили отшатнулась, будто получила физический удар в грудь. Она вжалась в спинку кресла, холод проник под кожу, в кости. Сердце бешено колотилось, стуча в висках. Камера дернулась и переключилась на панораму прибывающей полиции. Звук вернулся — сирены, крики, бессвязные слова диктора. Она обхватила себя руками, пытаясь согреть внезапно промерзшее тело. За окном Готэм продолжал жить своей ядовитой, шипящей жизнью. А в ее тихой, чистой квартире теперь висел невидимый, но ощутимый образ. Образ рыжеволосого шута, и его взгляд, который, она поклялась бы, был направлен точно на нее. Обещание, которое она дала когда-то мальчику в цирке, вдруг обрело вес и вкус метала.