Возражения не принимаются

Маленькая леди с копной блондинистых кудряшек, очаровательной родинкой на левой щеке и серыми глазами была прекрасна. Неуверенно стоя на льду, она жалобно поглядывала на своего тренера — на него, на Шейна — и снова и снова взмахивала клюшкой в воздухе. — Так хорошо? — растерянно уточнила девочка, когда Шейн, завороженно смотрящий на нее, так и не прокомментировал её движения. Эту маленькую леди звали Элис, она всего пару месяцев как начала обучение базовым навыкам хоккея в детской группе, ей не так давно исполнилось шесть, и Шейн был влюблен в её отца. Тупо? Безнадёжно? Непрофессионально? Да, Шейн и не спорил. — Это великолепно, дорогая, — пробормотал он, наконец-то, искренне улыбаясь и становясь на колени рядом с Элис. — Ты не устала? Они занимались уже полчаса в индивидуальном порядке, и обычно для таких юных малышек это оказывалось слишком долго и тяжело. Что же касалось Элис, бывшей наполовину русской, наполовину канадкой, её выносливости и настойчивости (и ослиному упрямству) можно было только позавидовать. — Я в порядке, — сказала девочка, смотря Шейну глаза в глаза. — Правда. Папа говорит, чтобы я не врала тебе, если устану. — Оу, — произнес Шейн, не прекращая улыбаться, хотя сердце после каждого упоминания Элис её “папы” жутко начинало ныть в груди. И почему он такой идиот? — Это хорошо. Но, я думаю, нам всё же стоит отдохнуть, пока твой папа не заберёт тебя. Элис — без шуток! — закатила глаза: — Я в порядке. Я могу потренироваться ещё. — Я знаю, дорогая, — согласился Шейн. — Но я… Это мой небольшой секрет, я надеюсь, ты никому не расскажешь его, а не то меня уволят… Я подвернул ногу перед работой, и это я устал, и это мне нужно отдохнуть. Серые глаза удивленно распахнулись, как и маленький ротик Элис. Она в ужасе посмотрела на своего тренера: — Папа говорит, что нельзя ходить больным на работу и в школу! — Оу, да, — закивал Шейн. — Твой папа прав, но я же не мог отменить наше занятие в последний момент. Я бы не простил себе, если бы ты расстроилась из-за сорванного занятия. Элис неловко махнула клюшкой, видимо, изображая какой-то грозный жест в сторону Шейна: — Не делай так больше. — Как так? Не подворачивать ногу? — Нет. Не ходи больным на работу. Папа договорился бы с другим тренером насчёт меня. Шейн ничуть не обиделся, но всё же не упустил возможности подколоть маленькую леди: — То есть, тебе всё равно с кем заниматься? Может, мне тогда стоит поменяться с тренером Пайком? Я отдам тебя ему, а он отдаст мне Джейн. — Что? Нет! — возмутилась девочка, делая резкий рывок на льду и подъезжая к стоящему на коленях Шейну близко-близко. Её прекрасные серые глаза одновременно и пылали праведным гневом, и тревожно мерцали. Секунда — и Элис уже держала Шейна за руку. — Не отдавай меня! — Не буду. Я пошутил. — Правда? — Конечно, правда. Ты моя любимая ученица. — И ты не хочешь учить Джейн? Шейн захихикал. Он не знал, но его веснушки в этот момент как будто сияли ярче. — Нет, дорогая. Если бы я мог, я бы учил только тебя. Но мне нужно помогать всем, кто в этом нуждается, так что… Девочка успокоилась и, важно кивнув, сказала: — Ладно. Тогда давай немножко отдохнем, раз ты устал. Шейн снова хихикнул и вскочил на ноги. Естественно, он был бодр и полон сил. И никакую ногу он не подворачивал, но Элис Розанова была упрямее любого среднестатистического осла, и если Шейн видел, что ей нужно отдохнуть, ему приходилось изощряться на все лады. В прошлый раз, когда маленькая кудрявая леди начала тяжело дышать и беспокойно хмуриться, Шейну пришлось имитировать очень важный звонок. Черт возьми, совсем недавно он даже этого бы сделать не смог, но эта маленькая леди развивала его творческие и актерские способности всё больше и больше. Возможно, ещё несколько лет рядом с Элис, и Шейн сможет, встречая её отца, изображать из себя нормального человека, а не идиота. Но, может быть, он и не изображал ничего. Может быть, он и был идиотом, хотя Роуз, слыша от него такое, говорила ему, что он к себе слишком строг, но чёрта с два Шейн будет её снова слушать. В прошлый раз она сказала ему, что ему подойдут серьги и что он будет горяч, но, в итоге, всё кончилось осуждающим взглядом начальства и безразличным — Ильи. Шейн не снял серьги до сих пор только потому, что они понравились Элис. — Хочешь немного колы? — Да, пожалуйста, — вежливо ответила девочка, когда они оказались в кабинете Шейна, уже переодетые в повседневную одежду. Элис была последней подопечной на сегодня: как только Илья заберёт ее, Шейн сможет отправиться домой, чтобы продолжить своё одинокое бессмысленное существование. Кто знает, может быть, он займётся йогой, прополкой сорняков или чтением последних глав Американских богов. Страдать по хмурому русскому мужику с очаровательной дочкой Шейн точно (неточно) не собирался. — Папа задерживается? — удивилась девочка, когда ни через десять, ни через двадцать, ни даже через сорок минут Илья Розанов не появился. Шейн неуверенно кивнул, выглядывая в окно и не находя глазами знакомого автомобиля. Илья ездил на вызывающем нежно-розовом порше, который было невозможно не заметить, а ещё… Он никогда не опаздывал. Могло ли что-то случиться? Шейн не знал, но сглотнул и решил, что ладно, он засунет всю свою панику от разговоров по телефону (особенно с этим конкретным русским) в задницу и позвонит Илье. — Твой папа не отвечает, Элис, дорогая, — пробормотал Шейн, когда в ответ на свой звонок услышал бесконечные гудки. — Не могла бы ты попробовать позвонить со своего телефона? Возможно, у него не записан мой номер или, я не знаю, он не хочет отвечать мне? Элис кивнула, хмурясь с каждой минутой все сильнее и сильнее. Для своих шести лет она была невероятно сообразительной и самостоятельной, но это не отнимало у нее ни капли очарования. Шейну она напоминала сказочную принцессу. Одетая в симпатичного болотного цвета платье и коричневые босоножки, она была прекрасна, но не это делало её похожей на принцессу. Элис носила миниатюрную диадему! Шейн знал (он не был идиотом), что каждый камень в дорогом украшении являлся драгоценным, потому что, очевидно, Илья Розанов был сказочно богат и не мог отказать своей дочери ни в чем — ни в желании заниматься хоккеем именно “с тем самым Шейном Холландером”, ни в дорогих нарядах, ни в чем-либо ещё. И это Элис исполнилось только шесть! Было немного страшно думать о том, как сильно он разбалует дочь с годами. — Не отвечает, — расстроенно сказала девочка, поднимая глаза от телефона к Шейну. — Папа не мог забыть про меня. Это не было вопросом. И Шейн был согласен с утверждением Элис: Илья просто не мог забыть о своей ненаглядной дочке. Не потребовалось и пары занятий, чтобы Шейн понял, как сильна связь между отцом и дочкой, и, ну, это было одной из причин, почему он так сильно влюбился в Илью. Одна — потому что было еще примерно триста причин попроще и примерно двести — посложнее. — Конечно, он не мог забыть про тебя, дорогая, ты абсолютно права, — согласился Шейн. — Видимо, что-то задержало его. У тебя есть ещё кто-то, кому мы можем позвонить? Кто может забрать тебя? “Только не говори “мама”, пожалуйста” — подумал Шейн, ожидая от Элис ответа. Ему было больно от мысли, что он увидит “ту самую” Ильи, потому что окей, справляться со всей этой болью от влюбленности в женатого мужика было легче, когда его пассия оставалась за ширмой. Он не позволял себе представлять, что у них с Ильёй может что-то получиться, но и не представлял его с кем-то другим — с кем-то конкретным, — и так было легче. Так можно было продолжать жить. — Нет, — в итоге, ответила девочка. — Мне некому позвонить, кроме папы. Шейн опешил. Что за… — Ну эээ… Элис, может быть, бабушка? Дедушка? Тётя? И да, Шейн так и не смог произнести “мама”. Трусливо, но и пусть. — Нет, мы с папой одни, — спокойно ответила девочка. — А ну… У меня есть няня, но она сильно заболела, она в больнице. Мы ездили её навещать вчера. — Окей, я понял. Давай тогда подождем ещё немного? — предложил Шейн, и они подождали. А потом подождали ещё. И ещё. Шейн успел за это время позвонить в главный офис и узнать, что ему стоило делать в гипотетической ситуации, если за одной маленькой леди не приехали родители и связи с ними нет, но ответ ему не понравился. Он не хотел сразу пугать Элис полицией, потому что все еще оставался малюсенький шанс, что Илья объявится — пьяным, заспанным или каким-либо ещё, но целым и невредимым. Что он заберёт дочку и всё будет хорошо. — Знаешь, — решительно заговорил Шейн, когда заметил, что Элис, пытающаяся нарисовать что-то на выданном ей листе бумаги, совсем расклеилась, — мы сейчас с тобой поедем в одно классное кафе, где можно одновременно и кушать, и обниматься с собаками. Как тебе? Подождем твоего папу там. Я напишу ему сообщение с адресом. — О! — девочка заинтересованно вскинула голову, отчего её кудряшки мило задёргались. — Папа любит собак. — А ты? Элис задумалась: — Ну, они милые. — Тогда поедем? — Да. Не сказать, что поездка далась Шейну легко. Трудности начались с поиска детского автокресла и уговоров Хейдена помочь Шейну это самое кресло установить и продолжились тошнотой маленькой леди в его Джипе Чероки. Ее мутило достаточно сильно, чтобы отвлечь от мыслей об отце, но Шейну от этого знания было не легче. Ему чуть ли не в буквальном смысле доставляли боль детские мучения. Особенно, если это были мучения знакомого ему ребенка. А уж если это была Элис… Пресвятые угодники, должно быть, если у него будет собственный ребенок, он сойдёт с ума от беспокойства. Впрочем, по приезде в кафе стало легче. Шейн сразу же попросил стакан воды для Элис, затем помог ей сделать заказ и уже чуть позже повёл знакомиться с местными обитателями. Собак было много: мелькали и совсем крошечные, с ладонь взрослого мужчины, и средние, похожие на длинные хот-доги, и даже более крупные, но, судя по всему, ужасно добрые. Элис сразу же зацепилась глазами за одного такого — старого песочного ретривера, лежащего слегка в стороне и слабо помахивающего хвостом. — Он похож на папу, — неожиданно заключила девочка, сразу же направляясь к собаке. Принесённый для нее фруктовый салат оказался забыт, но Шейн не стал бы настаивать на том, чтобы Элис его доела. Он был не из таких. Ретривер замахал хвостом активнее, как только заметил, что люди идут именно к нему, но с места так и не сдвинулся. Он продолжал лежать, и Шейна это немного удивило. Конечно, пес выглядел уже не молодо — среди его шерсти можно было разглядеть седину, но совсем не двигаться было странно для этой породы. — Как его зовут? — спросила Элис у снующей рядом официантки, и та улыбнулась. — О, это По. Он дружелюбный, так что если захочешь пообниматься с ним — он всегда будет рад. — Почему он не встает? — вмешался Шейн, пытаясь звучать не слишком взволнованно и без каких-либо претензий. В конце концов, если пес был слишком стар, то персонал ничего не мог с этим поделать. Официантка поджала тонкие губы и отвела взгляд, прежде чем пояснить: — У По проблемы с суставами, ну и… Мы пытаемся собрать деньги на операцию, но пока нам это не удаётся. Это больше, чем просто дорого. — Ох, — проговорил Шейн, уже не пытаясь скрыть жалости в голосе. Не то чтобы он был фанатом собак: он никогда не мечтал завести хотя бы одну, но глядя на По, которого Элис сразу же обозначила “похожим на папу”, было трудно оставаться равнодушным. — Как много нужно собрать? — Около семи тысяч долларов. — Конечно, речь шла о канадских долларах, но даже так сумма была огромной для простых работников зоокафе. — И реабилитация. Ему нужен дом. По не сможет восстанавливаться после операции здесь, но никто не соглашается забрать его, потому что, очевидно, это последние годы его жизни. Большинство людей хотят щенка, который пробудет с ними долгие годы, а не взрослого друга, который… Девушка поджала губы и отвернулась, пытаясь сдержать слезы. И это, в итоге, у неё всё же получилось. Она натянула наполовину дежурную, наполовину искреннюю улыбку и добавила несколько слов о том, что если Шейн заинтересован в помощи По и готов сделать пожертвование, то ему стоит обратиться к управляющей. — Папа всегда такой же грустный, даже когда улыбается, — вздохнула Элис, как только официантка ушла, а Шейн сел рядом с ней на мягкий грязно-серого цвета ковёр. По, судя по всему, считал его за свою большую лежанку. — По виляет хвостом, и это значит, что он рад, так папа говорит, но его глаза, они не рады, я вижу. И папа… иногда, когда он улыбается мне, я понимаю, что он не счастлив. Они бы с По поладили. Шейн пораженно сглотнул и постарался не смотреть в сторону нежно гладящей собаку девочки. Иногда дети, что приходили к нему на уроки, говорили слишком взрослые вещи, но никогда ещё он не слышал чего-то настолько душераздирающего. Возможно, дело было в том, что речь шла об Илье, возможно, в том что их окружала атмосфера тревоги, несмотря на веселый смех и лай вокруг, возможно, дело было в восприятии самого Шейна. Возможно, да, но именно это разбило сердце Шейну окончательно, и он подумал: “К чёрту”. У Элис зазвонил телефон — внезапно и громко. Шейн дёрнулся, как дёрнулся и По, и сама девочка, воскликнувшая “папа”, как только рассмотрела имя звонящего на экране. Им оказался Илья. Шейн не слышал, что именно он говорил дочке, но мог различить отдельные “прости”, “слава богу” и что-то на русском. Элис сияла, не забывая свободной от телефона рукой продолжать поглаживать собаку. — Тренер Шейн говорил, что отправил тебе адрес… Оу. Да, пап. Сейчас… Тренер, а какой адрес у этого кафе? Папа разбил телефон и звонит с чужого, он не может посмотреть адрес… Илья Розанов приехал за дочкой в рекордно короткие сроки. Он не выглядел избитым, пьяным или больным, когда зашел в кафе, и Шейн, успевший надумать себе кучу сценариев, облегченно улыбнулся. Илью не похитила русская мафия! Его даже не расшибло в лепешку в любимом розовом Порше! Что может быть лучше? — Папа! Элис улетела от Шейна и По к отцу, ну и… Шейн не стал смотреть на то, как Илья крепко-крепко обнимает дочь, обещая ей, что “такого больше не повторится”, и называет её немного непривычно — “Алисой”. Его бедное сердце было не готово к такому, поэтому он не смотрел, лишь слушал, стараясь подготовить себя к чему-то… Другому. Что скажет ему Илья? Дежурное спасибо? Или не скажет вообще ничего? Быть может пообещает денежную компенсацию за неудобство или накричит за то, что Шейн самовольно увёз его дочь за пределы спортивного комплекса? Или же… — Холландер. Шейн, увлёкшийся собственными переживаниями, нервно вскинул голову и наткнулся на ледяные глаза Ильи. Последний возвышался над ним — сидящим на полу рядом с собакой — мрачной и угрожающей фигурой с маленькой прекрасной леди на руках. — Мистер Розанов? — неуверенно пробормотал Шейн в ответ, потому что сказать глупое “привет” на это ледяное “Холландер” у него язык бы не повернулся. Илья поджал губы и то ли выдохнул, то ли выплюнул фразу: — Я прошу прощения. Этого больше не повторится. Шейн растерянно моргнул и неуверенно улыбнулся: — Оу, ничего… Ничего страшного. Он всё ещё держался за холку По, как за спасательный круг, так что, на самом-то деле его “ничего страшного” было враньём. — Net, — раздалось на русском. Яростно. — Нет. Это не “ничего страшного”. Я у тебя в долгу, Холландер, я сделаю всё, что ты… Илья запнулся и посмотрел на Шейна так, словно тот должен был продолжить за него фразу. — Всё нормально, правда, — покачал головой Шейн, в последний раз пройдясь по шерсти По ладонью, и встал. Так он, по крайней мере, чувствовал себя в большей безопасности, чем когда этот русский бизнесмен смотрел на него сверху вниз. — Это моя работа. — Те, у кого это просто работа, не возят своих учеников по кафе, а звонят в соответствующие службы. Шейн вздохнул. И как это нужно было объяснить? — Да, я люблю свою работу и детей, поэтому это не “просто работа”, а “любимая работа”. И я сделал бы это, — он махнул рукой, показывая на кафе, — для любого из своих учеников. Не только для Элис. Хотя, конечно, она моя любимица. Маленькая леди, всё ещё сидящая у своего папы на руках и внимательно слушающая их разговор, довольно захихикала. Шейн не смог не подмигнуть ей. — Оу, — пробормотал Илья, неожиданно меняясь в лице и как будто бы расслабляясь. Даже голос его потеплел, вроде как, на полтона. — Ты казался мне… другим. Всё это время. Ну… знаешь. Шейн вскинул брови. — Не знаю. — Ну… Я объясню, только давай присядем, если я продолжу стоять, я, кажется, снова упаду в обморок. — Да, хорошо… Подождите, что? Пока они, направляясь к столику, обходили милую пожилую пару, воркующую над лысеющим шпицем, Элис продолжала заглядывать Илье в глаза. Она только раз спросила его: “Папа, ты заболел?”, но, когда Илья пробормотал, что с ним всё хорошо, не стала больше ничего спрашивать, ограничиваясь лишь грустными взглядами. Впрочем, ей очень сильно помогло отвлечься огромное мороженое, которое попросил принести ей Илья, стоило им усесться за столик. Шейна же так просто отвлечь мороженым не получилось, хотя Илья, как мило с его стороны, заказал одно и для него. Шоколадное. Шейн даже съел пару ложек, пообещав себе, что следующие три недели будет завтракать лишь шпинатным смузи, водой и солнечным светом. — Так что случилось? — спросил он, когда вежливые разговоры про кафе и милых собак закончились. Шейн не стал спрашивать об этом при Элис, которую Илья, очевидно, не хотел беспокоить, но девочка уже минуту как доела мороженое и убежала гладить По. Минуту назад! А Илья всё молчал, и ладно, может быть, давно, в свои двадцать Шейн и был социально неловким, но теперь он всего лишь на семьдесят пять процентов такой, поэтому “так что случилось?” смог сказать практически уверенно. — Разве, — спустя небольшую паузу ответил Илья на его вопрос, — ты не хотел узнать, что я о тебе думал раньше? Шейн хотел бы. А ещё Шейн хотел бы зарядить ему ложкой в лоб. Чисто из любви и уважения, конечно же. — Сначала я хотел бы узнать, о каком обмороке шла речь. — Разве это что-то меняет? Шейн, наконец-то, посмотрел Илье глаза в глаза и, увидев там искреннее удивление, признался: — Не меняет, но я правда хотел бы знать. Мы… Элис… Мы тут волновались. Губы Ильи дрогнули так, словно он собирался улыбнуться, но, в итоге, потеплели лишь его глаза. Розанов был предельно серьёзен: — Ты совсем не такой, каким казался мне “издалека”, Холландер. — Что это, чёрт возьми, значит? Илья пожал плечами: — Ты, вроде, передумал узнавать? Тебя же вроде больше интересовал мой обморок, чем моё о тебе мнение. Шейн… Ох… Он серьезно хотел ему врезать, вот что. Конечно, он знал, что Розанов — говнюк, потому что слышал за эти месяцы всякое (и в разговорах того по телефону, и с другими родителями, иногда даже с Элис, но в хорошем смысле, в виде небольших подшучиваний), но с ним — с ним Илья обычно так не разговаривал. С ним он был холоден и профессионален. А теперь? Теперь Илья планировал и над ним подтрунивать и издеваться? — Мистер Розанов, — процедил Шейн, не добавляя больше ничего. И так всё было понятно. — Илья, — поправил тот, наконец-то, ухмыляясь не только глазами, но и губами. Шейн искренне любил его улыбки, даже такие. Они были… очаровательно-розановскими. — Хорошо, Илья, — послушно исправился Шейн, невольно отмечая, что злость на объект своего восхищения помогала ему бороться со смущением. — Так что там с обмороком? Чужие губы дрогнули, и Илья вздохнул, мрачно возвращаясь к подтаявшему мороженому. — Я потерял сознание. Шейн подождал немного, решив, что Илья собирается с мыслями, но как бы не так. Он молчал. Долго. — Где это случилось? — нарушил тишину Шейн, когда пауза затянулась. — В машине. Я… — В машине?! — перебил Шейн чересчур эмоционально. — О боже, ты в порядке? Ты… твоя машина? Илья закатил глаза: — Я прямо перед тобой, Холландер. Цел и невредим. Я успел затормозить на обочине, когда голова закружилась. — Ох, слава богу. — Да, наверное. Я… — Илья пожал плечами. — Я немного… запаниковал. Я попытался выйти из машины, пытался позвонить, я не знаю, куда, но голова, как это будет… а, закружилась, и я вывалился из машины на асфальт. Ударился головой, разбил телефон. Меня довезли до ближайшей больницы мужчины, двое мужчин, я как пришел в себя, оплатил счет и попросил у Майка, одного из них, телефон. Я, blyat, знал, что выучить номер телефона дочки наизусть — лучшая идея на свете. Шейн тревожно нахмурился: — И что сказали в больнице? Этот обморок? Что-то серьезное? Илья осуждающе посмотрел на него. — Что? — не понял Шейн. — Я же сказал… Я… запаниковал. Шейн всё ещё не понимал. — Я не понимаю. — Запаниковал, закружилась голова, Холландер. — Да, конечно, когда кружится голова может быть страшно, но… — Да нет же, — проворчал Илья, — у меня случилась паническая атака, Холландер, и из-за этого закружилась голова, а потом я ещё и приложился ей, и у меня, вроде как, теперь легкое сотрясение, но ничего из этого не смертельно. Только… не смей ничего говорить Элис, я не хочу…. И не смейся. Шейн искренне не понимал, над чем из всего этого он вообще мог посмеяться, но беспокойное выражение лица Розанова подсказало ему, что нужно пообещать. — Не буду. И Элис я ничего не скажу. Илья настороженно посмотрел на него, а потом буркнул, агрессивно водя ложкой по каше, оставшейся от мороженого: — Даже не спросишь, чего я так испугался? — Я эээ… не думаю, что мы достаточно близки, чтобы я мог такое спрашивать, — смутился Шейн. Конечно же, он хотел бы знать, потому что это — всё это — звучало действительно тревожно. — Но я хотел бы спросить про другое. — Про что? — Ты же, надеюсь, не вернулся за своей машиной и не поехал сюда на ней с сотрясением? — Разве я похож на идиота? Я приехал на такси. Шейн удовлетворенно кивнул: — Хорошо. Тогда я подброшу вас с Элис домой. — Не нужно… — Нужно, — прервал его Шейн. — Как её тренер и её… друг, я не хочу оставлять её одну с больным отцом. Вдруг ты снова потеряешь сознание в такси, но теперь уже из-за сотрясения? Ох, а дома? У тебя есть кто-нибудь дома, кто мог бы присмотреть за ней? За тобой? За вами? Илья медленно покачал головой. Потом, правда, пожал плечами: — Я позвоню нашей няне, она говорила, что может посоветовать кого-то на время. — А… Та няня, которая лежит в больнице? — Элис тебе и это рассказала? Может, ты и код от моей банковской карты уже знаешь? Шейн фыркнул, но затем — невольно! — улыбнулся. Сказал: — Нет, только место, где лежат ценные бумаги. Они еще немного помолчали, разглядывая то друг друга, то Элис, которая уже успела подружиться с каким-то мальчиком, прежде чем Илья продолжил разговор. Звучание его голоса все ещё было грубым из-за акцента, но, учитывая выражение лица и смысл фраз, можно было легко сказать, что Шейну он теперь благоволил. — Ты мне казался таким снобом, Холландер. Шейн оторопело переспросил: — Что? Я? — Ты. Я даже предлагал Элис поменять тренера, но она закатила мне такую истерику, что я сразу сдался, но всё понять не мог, что она в тебе нашла. Слова Ильи повисли в воздухе густым, неприятным ощущением, и Шейн почувствовал, как в груди у него неприятно заныло. Вау. Пока он грезил об этом сукином сыне, Розанов презирал его. И за что? Что он вообще такого сделал? Последний вопрос он немного нервно озвучил вслух, надеясь, что Илья не заметит проскользнувшей в голосе обиды, но, конечно же, всё не могло быть так просто. — Я прошу прощения, — серьезно проговорил Илья, неожиданно протянув руку через весь стол и накрыв ладонь Шейна своей. Странный жест, учитывая ещё и торчащую из-под их сплетенных рук злосчастную десертную ложку, но кого вообще интересуют такие мелочи. — Только сегодня я увидел, какой ты, и как много ты делаешь для своих учеников, и даже для их родителей, как много ты сделал для меня и моей Алисы. Я хочу сказать, что ты очень хороший человек, Холландер, и мне жаль, что я думал, что ты зазнался из-за своей прошлой карьеры в большом спорте. Ты просто… Казался мне таким высокомерным. И записать мою дочь в твою группу стоило больших трудов, даже для меня, а я, вообще-то, имею связи, так что я решил… Шейн сглотнул, продолжая смотреть куда угодно, но только не в сторону Розанова. Вот ведь… мудак. Но как же извиняется. — Почему я… Почему я кажусь высокомерным? Что я делаю не так? — Шейн действительно не понимал. Он просто старался быть вежливым и профессиональным. Не меньше, не больше. Как это вылилось в высокомерие? — Прости, — снова извинился Илья, пусть скупо, но искренне, — должно быть, это просто мое предвзятое мнение. Ты клёвый. — Ладно, — медленно проговорил Шейн, пока его взгляд намертво прикипел к руке другого мужчины, накрывающей его собственную. Честно? Он больше никогда не будет мыть её. — Холландер. — Зови меня “Шейн”, раз уж я буду звать тебя “Илья”. — Окей, Мистер Зови-Меня-Шейн, — протянул Илья. — Я должен тебе кое в чём признаться, раз уж мы так быстро стали близки. Шейн нервно моргнул и, наконец-то, оторвал свой взгляд от руки Ильи. — Что такое? Илья выдержал загадочную паузу, а потом вздохнул: — Мне кажется, еще несколько минут и съеденное мной мороженое будет на тебе. — Ох, — выдохнул, а затем ёмко выругался Шейн. — Тебя так сильно тошнит? — Ну… После двух бутылок водки в одно лицо бывало и хуже. Шейн покачал головой: — Сходи в уборную, а я пока предупрежу Элис, что мы уходим. — Предлагаешь мне засунуть два пальца? Так сразу? — ухмыльнулся Илья и подмигнул. — В рот, я имею в виду. Шейн… не понял. Он догадывался, что это, видимо, что-то неприличное и смешное (в понимании конкретно Розанова, конечно же), но даже понятия не имел, что именно. — О чем ты, черт возьми? — себе под нос проворчал Шейн и уверенно встал из-за стола. — Поторопись, Элис будет волноваться, если тебя начнёт полоскать прямо в зале рядом со всеми этими милыми собачками. В конечном итоге, Шейн так и не узнал, вырвало Илью или нет, но свою работу он выполнил на ура. Мальчик, которого звали Майклом и с которым так долго болтала Элис, не очень-то хотел отпускать от себя очаровательную юную леди, но Шейн был непреклонен. Ему стоило лишь сказать: “твоему папе нездоровится”, как Элис перестала окончательно обращать внимания на разочарованного Майкла и его попытки упросить Элис остаться. Ох уж эти шестилетки… — Взять тебе что-нибудь домой? — спросил девочку Шейн, пока они ждали Илью. — Нет, я не голодна, — отказалась Элис, пританцовывая на месте. С ее прекрасными золотистыми кудрями, прелестным платьем и диадемой, в окружении всех этих собак и с юным воздыхателем на горизонте она вдвойне походила на сказочную принцессу. Имя так идеально подходило ей! — Но, может быть, пирожное для папы? Он любит есть сладкое, когда болеет. Шейн улыбнулся: — А когда не болеет, не любит? Элис нахмурилась: — Если он не грустит, то любит. Когда он грустит, он не ест. Только курит. Слова девочки, сказанные так, словно всё это воспринималось ею как должное, задели Шейна за живое. “Папа всегда такой же грустный, даже когда улыбается” — вспомнил Шейн. “Я запаниковал. У меня случилась паническая атака, Холландер“ — вспомнил он и другое. А теперь ещё и: “Когда он грустит, он не ест. Только курит”. Боже. Шейн знал, что ему не стоило анализировать, не стоило лезть не в своё дело, не стоило переживать. Его наставничество — не повод. Его влюбленность — тем более. Но Шейн переживал, анализировал и хотел помочь. Не то чтобы он уже не делал этого, собираясь подвезти этих двоих. Чувствуя, что если не займёт себя уже хоть чем-нибудь, сойдёт с ума от тревоги, Шейн подошел к официантке, чтобы попросить добавить в их заказ ещё несколько пирожных и упаковать их с собой. — А и ещё, — поспешно добавил Шейн, пока девушка не успела уйти. — Можете оставить мне контакт человека, с которым я могу связаться насчёт По? Официантка обрадованно улыбнулась: — О, вы решили присоединиться к нашему сбору? Шейн испуганно сглотнул и пробормотал: — Я… эээ… Если мне позволят, я бы хотел оплатить всю операцию и… забрать его после. Шейн не сомневался в том, что справится с собакой, потому что ко всему, что он делал, он подходил со всей возможной ответственностью. Деньги также не были проблемой: пока он был действующим центральным нападающим самой успешной хоккейной команды в Канаде, он заработал много денег. Очень много денег. И новая работа в NHL тренером лишь множила деньги на его счёте. Возможно, по сравнению с таким богатым человеком, как Розанов, его сбережения были пылью, но он и не продавал какие-то мутные русские удобрения в Канаде, однако оплатить операцию и реабилитацию собаке он мог. И нет, дело было не в том, что Элис сказала, что По похож на Илью. И не в жалости. Дело было в том, что, кроме всего перечисленного, Шейн был одинок, и это ему знатно осточертело. А По… Что же, он выглядел таким же одиноким, несмотря на то, что его окружала куча людей и собак. Ну и да. Что-то в его взгляде от Розанова всё же было. Или Шейн уже сходил с ума. В тот вечер он оказался дома только около полуночи — выжатый и раздосадованный. Стоило ему переступить порог своей спальни, как мысли, так отлично игнорируемые весь день, обрушились на Шейна снежной лавиной. Обморок. Илья. По. Элис. Обморок. Илья. Обморок. По. Обморок. Илья. Илья. Илья. Илья. Шейн скрипнул зубами и бросился на кухню, где лежал его набор идеально сложенных салфеток для уборки. Он взял фиолетовую — цвета его сумасшествия — и принялся протирать пыль на всех имеющихся поверхностях. Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре, раз, два, три… — Блядский боже, — выругался Шейн, когда привычная рутина так и не смогла отвлечь его от смеси стыда и беспокойства. Он облажался. Не сегодня, а раньше, раз первое впечатление Ильи о нём сложилось как о снобе. Высокомерном, зазнавшемся снобе, ничего хорошего из себя не представляющем. Илья даже хотел, чтобы Элис выбрала другого тренера. А ещё… О боже. Шейн резким движением шлёпнул себя по ушам, где до сих пор висели маленькие кокетливые серёжки-гвоздики, и задушенно всхлипнул. Должно быть, пока Шейн пытался выглядеть привлекательнее, Илья презирал его. К счастью, после этого сумасшедшего дня у него не осталось сил на то, чтобы плакать. Шейн положил салфетку в стирку, проверил, запер ли дверь, почистил зубы и завалился спать, крепко сжимая руками себя самого. Когда-нибудь, если все получится, с ним будет По, и Шейн разрешит ему спать на кровати, а если тот не восстановится достаточно, чтобы запрыгивать и спрыгивать, Шейн будет приходить к нему на лежанку, на пол, и обнимать его, думая о чёртовом русском, растоптавшем его сердце и самооценку. И да, не всю, только ту её часть, что отвечала за его мнение о себе, как о личности, потому что то, что он прекрасный хоккеист, Шейн знал наверняка и гордился этим. Храни Господь Розанова, разбившего свой телефон, потому что, если бы не этот факт, Шейн написал бы ему. Спросил бы, как он, как Элис, как справляется та женщина, приехавшая по просьбе их постоянной нянечки. И плевать, что он всё ещё мандражировал, плевать, что он думал о себе и Розанове, думающем о нём, он просто хотел знать, что всё в порядке. Не Элис же ему было писать далеко за полночь. Впрочем, следующим утром его немного отпустило. Он позвонил Элис в приемлемое время: эта прекрасная леди уже посещала Начальную школу и заканчивала обычно около трёх дня, поэтому Шейн позвонил ей в четыре. Он начал разговор с привычного “как ты, дорогая?” и только после того, как Элис завершила рассказ про сегодняшний урок французского языка, который ей не давался “как и папе”, спросил об Илье. — Мадам Рой сварила ему куриный суп. Папа всё съел, а потом заказал себе новый телефон через мой. Но Мадам Рой сказала ему, что у нее “чёткие инструкции” насчёт него и что с сотрясением нельзя сидеть в гаджетах. Папа пытался спорить. Шейн рассмеялся в трубку: — И как? — Я не знаю, меня отвёз муж Мадам Рой в школу. — А сейчас? Ты ещё не дома? — Сегодня у меня музыка после уроков. Я вышла на минуточку. — Так я тебя отвлёк, дорогая, прости. Девочка очаровательно хихикнула: — Я только рада, тренер. Я ненавижу музыку. Я не могу петь! Лучше бы я и в школе ходила на хоккей! Но у них нет программы для моего возраста, только для взрослых. — Ох, Элис, — вздохнул Шейн, — может, тебе стоит потом обсудить это с папой? Возможно, в школе есть что-нибудь получше музыки, пусть и не хоккей. Маленькая леди недолго помолчала в трубку, прежде чем буркнуть: — Всё остальное я не люблю ещё больше. Я люблю только хоккей. — Окей, дорогая, я понял, — тихо рассмеялся Шейн. — Буду ждать тебя на тренировке послезавтра. И ты у меня снова будешь последней, так что передай папе, что я завезу тебя домой сам, пусть никого не просит забрать тебя. — Хорошо, тренер, — с энтузиазмом согласилась Элис, прежде чем попрощаться. Шейн сбросил звонок и стеклянными глазами уставился на экран. С заставки на него безлико взирала стандартная тема, так и говорящая: “да, наш владелец настолько унылый и скучный”. Шейн поднял палец вверх, целясь на иконку контактов, и… опустил. Стоило ли ему перезвонить Элис и сказать, что он ляпнул, не подумав? Что погорячился? Что никуда он её не повезёт? Что, ладно, может, он и повезёт, но ни за что не напросится в гости, так папе и передай… Ха. Как будто Илье не всё равно. — Холландер, ты заснул там, что ли? — прокричал Хейден с другой стороны площадки, где он наворачивал круги вокруг ворот с маленьким мальчиком. Шейн обернулся на него и, предпочитая не орать на всю округу, просто показал другу большой палец. Пусть думает, что у него всё хорошо, а не личностный кризис, помноженный на русского мудака и его красавицу-дочь. Но, ладно, на самом деле, он неплохо справлялся. Закончив занятия, Шейн двинулся на личную встречу с Оливией Морган — женщиной бальзаковского возраста, умудряющейся не только управлять кафе, но и курировать брошенных собак, среди которых был и По. Они разговаривали долго, очень долго: на самом деле, Шейн уже на третьей минуте понял, что его ждёт допрос с пристрастием, но не подал виду. Если эти люди были готовы отказаться от денег, лишь бы По не попал к какому-нибудь живодёру в последующем, Шейн будет только рад ответить на очередной вопрос о напольном покрытии в его доме и возможности его заменить на что-то менее скользкое. В тот же вечер он помог транспортировать По на своей машине до стационара ветеринарной клиники. Вид шерсти на задних сидениях заставил мысли Шейна крутиться вокруг необходимости приобретения какого-нибудь специального пледа или чехла на будущее и миновать мысли о том, как себя чувствует Илья Розанов, что делает Илья Розанов, думает ли о нём Илья Розанов и правда ли он больше не считает его высокомерным снобом. По выглядел встревоженно, пока Шейн нес его огромную тушу на руках — о святое дерьмо, слава богу, что он держит себя в форме, иначе его позвоночник ждала бы грыжа — но стоило им оказаться в клинике, как пёс, неспособный ходить, принялся рваться обратно на оставшихся двоих. Шейну прилетело его крепкой старческой головой в глаз и в челюсть, но, по итогу, тёзка знаменитого писателя был всё-таки передан персоналу. Документы были подписаны, чеки оплачены — оставалось лишь ждать операции и нескольких недель интенсивной реабилитации после неё. Дальше Шейн планировал справляться сам. С чем он не был готов справляться, так это с последствиями собственных решений. — Зачем тебе опять детское кресло? — удивленно уточнил Хейден, когда Шейн подошел к нему с просьбой снова одолжить автокресло в назначенный день. — Снова этот русский мудак забыл забрать свою дочь? Не стоит ли нам доложить об этом куда… Шейн поспешно перебил его: — Нет-нет, Илья не забывал, я сам предложил подвезти Элис. Хейден скептически приподнял вверх брови (обе, поднять одну у него не получалось, что жутко веселило Джеки, его жену и лучшую подругу Шейна после Роуз). — Илья? Когда ты успел с ним подружиться? И зачем тебе подвозить его дочь? Шейн отвел глаза, пытаясь спрятать смущение, которое они, безусловно, транслировали и ответил: — Он сильно заболел. А Элис мне очень нравится. — Вот как, — с сомнением протянул Хейден. — Если ты так говоришь, чувак. Только… Если этот русский тебя запугивает или шантажирует, ты же знаешь, я готов драться за тебя. — О боже мой, — рассмеялся Шейн, — откуда ты это вообще взял? Хейден пожал плечами: — Не знаю, я так чувствую. Так что… Просто помни, что я люблю тебя. Шейн закатил глаза, но коротко обнял Хейдена, прежде чем уйти с его ключами от машины на парковку. План был таков: он быстро высадит Элис рядом с домом и уедет, даже если маленькая леди будет настаивать зайти, вот что. Никакого Ильи, никакого уютного русско-канадского дома, никаких ожиданий. Совсем никаких. Вот только когда всё было так просто? Когда всё шло так, как планировал Шейн? Во-первых, за час до тренировки с Элис Шейну пришло смс от контакта, подписанного как “Папа Элис Р.”, и ладно, это было неловко, потому что всё, что Илья написал ему, складывалось в одно единственное “жду”. И это “жду” при некотором обдумывании можно было счесть даже угрожающим, но Шейн нашёл его скорее претенциозным. Он уже успел разбить свои розовые очки и увидеть частичку настоящего Ильи, а потому легко догадался, что Розанов имел в виду этим своим сообщением — он собирался затащить его, Шейна, к себе на ужин и у того не было права отказаться… Ну, он мог хотя бы попытаться. Во-вторых, Элис, которую на тренировку привезла новая нянечка и которая уже успела переодеться в свою милую детскую хоккейную форму, торжественно вручила ему свой рисунок. — Это я, ты, папа и собаки, — довольно произнесла девочка, сверкая своими белоснежными зубами. — Очень красиво, — с едва заметным надрывом похвалил Шейн, стараясь не заплакать. Черт возьми, что эта семья собиралась с ним сделать сегодня? Убить двойной порцией милоты и заботы? Ах нет, подождите-ка, тройной — потому что, в-третьих, стоило Шейну остановиться около нужного дома и потянуться к ремню безопасности Элис, как дверь со стороны пассажирской двери распахнулась. Розанов, в незастегнутой гавайской рубашке и в довольно коротких шортах, ухмыльнулся ему и повернулся к дочери. — Папа! — воскликнула Элис, тут же протягивая руки к Илье и обхватывая его за шею. Это было ужасно мило — милее даже нарисованного девочкой рисунка, — и Шейн не смог сдержать небольшой улыбки. — Я привезла его! — Ты молодец, moya horoshaya, — проворковал Илья, привычно подхватывая девочку на руки, но не спеша закрывать пассажирскую дверь. — Шейн. — Илья. — Глуши мотор. — Эээ, я… — Живее, Холландер, здесь холодно. “Так одевайся теплее” — хотел бы возмутиться Шейн. “Так застегнись” — хотел бы сказать он. — Так иди в дом, — вместо этого пробормотал он. — Мне нужно ехать. Илья фыркнул: — Никуда тебе не нужно. — Нужно! — возмутился Шейн искренне. Ему нужно было бежать куда угодно и как можно скорее от этой чудесной семьи, пока Розанов не разбил его тупое канадское сердце окончательно. Он уже надумал себе то, чего нет, понадеялся на то, чего быть не могло, и узнал то, чего узнать бы не хотел. Он даже серёжки эти дурацкие вынул после того вечера! — Глуши мотор, — повторил Илья. — Мы с Элис очень хотим, чтобы ты поужинал с нами. В знак благодарности и дружбы. — Да! — поддержала маленькая леди, улыбаясь так, что родинка на щеке — один в один как у её папы, — чуть ли не потерялась в складке кожи. — Папа сказал, что если тебе понравится ужин, ты разрешишь мне называть тебя “Шейном” вне занятий. Шейн сглотнул. Пробормотал: — Элис, дорогая, ты и без ужина можешь называть меня Шейном. Даже на занятиях. Я разрешаю тебе. Конечно, он разрешал. Слова о том, что она его любимица, не были пустым звуком. Такая талантливая, смешная, упорная малышка не могла не оставить в его сердце свой след. — Спасибо, тренер, — воскликнула Элис, тут же добавляя: — Шейн. Спасибо, Шейн. И неизвестно, сколько бы продлилась эта неловкая сцена, в которой Шейн всё ещё находился за рулём, а Илья с дочкой на руках смотрел на него через открытую пассажирскую дверь, если бы не телефонный звонок. Илья нахмурился и, боже ж ты мой, вернул Элис в детское кресло вместо того, чтобы опустить на землю, и полез в карман своих шорт за телефоном. Маленькая леди обернулась на Шейна со счастливой улыбкой — и ладно, стоило признать, что похоже это семейство было в сговоре. Как Илья так быстро сообразил, что с его дочкой в машине Холландер не уедет, было загадкой, но он на все сто процентов был прав. Отвлекись Илья на телефон и опусти Элис на землю, Шейн бы дал по газам. Черт, он бы уже умирал от смущения на границе с США — так бы он втопил. Джип пришлось глушить. Шейн выбрался из машины первым, затем помог сделать это и Элис, подойдя с другой стороны. Девочка довольно улыбалась. Илья, разговаривающий по телефону в двух шагах от них на русском, тоже. — Что-то хорошее случилось? — неловко спросил Шейн, когда Илья закончил разговор и убрал телефон обратно в карман. Шорты из-за этого опасно натянулись, потому что смартфон этого товарища-бизнесмена представлял из себя лопату, а шорты — глупый косплей на нормальные трусы. И почему с такими шикарными бедрами и задницей нельзя было одеваться менее привлекательно, когда рядом находились всякие одинокие и тоскующие Шейны Холландеры, а? — Что? — переспросил Илья, продолжая улыбаться. — Звонок. Случилось что-то хорошее? — А, — удивился Розанов, — да не то чтобы. Eti dolbayoby proebali dve tonny udobrenij. То есть, рабочие потеряли удобрения. К чему ты спросил вообще? Шейн растерянно заморгал: — Эээ… ну… ты… начал улыбаться. — А, — отмахнулся Илья. — Это я не из-за звонка, это я на вас смотрел. Хорошо сработано, moya horoshaya. Элис, которая уже держала отца за ладонь, довольно заулыбалась. — Преступник задержан, сэр. — Тебя ждёт повышение, сержант. И премия. Чего бы ты хотела? — серьёзным тоном подыграл Илья, тогда как его маленькая женская копия что-то ответила на русском. Шейн услышал это что-то как “szhech shkolu” и, что бы это ни значило, Илья весело расхохотался и перевёл всё своё внимание на растерянно смотрящего на них Шейна. — Ну что, есть что сказать в своё оправдание? Шейну нечего было сказать. Он чувствовал себя не в своей тарелке, потому что ему начинало казаться, что Илья и Элис серьёзно. Что они хотят видеть его не из вежливости и не только в благодарность, а просто потому что ну… Он им нравился, что ли? Стол, ломящийся от разнообразных блюд, привел Шейна в священный ужас. Он не знал, что из этого подошло бы для его макробиотической диеты, но подозревал, глядя на блестящую от масла жареную картошку, на которую налегала Элис, что ничего. Боже. Розанов, сидящий напротив него, ел что-то розово-фиолетовое и закусывал огромным куском чёрного хлеба. Шейн же… не мог отказать этим двоим, потому что одинаково тёплые серые глаза смотрели на него с такой надеждой и тоской, словно отказ от этих заморских яств был сродни личному оскорблению. — Ну как тебе? — спросил Илья, как только Элис скрылась в другой части дома. После учебного дня и дополнительной хоккейной тренировки она не всегда, но частенько укладывалась спать на час или два: всё же ей только должно было исполниться семь, и даже с таким упорством и упрямством она всё равно оставалась ребёнком. Илья отправил её отдыхать сразу же, как сосчитал два зевка подряд, и Элис даже не сопротивлялась, лишь обняв Шейна на прощание. — Как мне что? — Еда, — пояснил Розанов. — Компания. Дом. — Всё отлично, — не соврал Шейн, хотя, что касалось еды… Это была не ложь, а небольшая недосказанность. Та часть еды, которая казалась “обычной” для Канады, была потрясающей. Другая часть — та, которую Шейн попробовал из вежливости, — была очень и очень странной, и Шейну теперь нужно было чиститься от шлаков на протяжении десяти дней, да, но это стоило того. Если Илья улыбнётся ему так ещё пару раз, он готов был глотать эти странные уксусно-сладкие помидоры “v rassole” хоть каждый день, запивая всё “kvasom”, который обозначался не иначе как уймись-и-пей-Холландер-он-безалкогольный. — Тогда ты рад, что остался? Раз уж всё отлично? Шейн замер. У них что, викторина? Был ли здесь правильный ответ? — Ну… да. Илья довольно закивал и нахально улыбнулся. Сказал: — Вот и славно. Чего только ломался? — Подожди, что? — Ну ломался… А! Чего отказывался, говорю? — поправился Илья, совсем не выглядя смущённым промашкой. Подумаешь. Не он тут нэйтив спикер, сорри нот сорри. Шейн фыркнул: — Я просто тренер твоей дочери, некрасиво с моей стороны напрашиваться на ужин. — Ты не просто тренер. Ты её любимый тренер, присмотревший за ней в ситуации, которая могла бы стать стрессовой, но не стала. И всё благодаря тебе. Шейн искренне повторил: — Это моя работа и просто человеческое отношение, тебе не следует… — Холландер, — голос Ильи стал совсем уж серьёзным. — У тебя комплексы какие-то, что ли? Шейн вздрогнул и отвел взгляд, уверенно при этом отвечая, что нет, с чего ты это вообще взял, несмотря на предательски дрожащие пальцы. Спасибо, что Илья был достаточно наблюдателен и тактичен (хоть в чём-то!), ведь вместо того, чтобы продолжить расспросы, он перевёл тему. — Встречаешься с кем-нибудь? Шейн осоловело моргнул и потянулся за своим стаканом (уже с обычной водой, к счастью, а не с этим странным kvasom). Поспешно глотнув воды и только чудом не подавившись в процессе, он уточнил: — Прости, что ты сказал? Илья выглядел позабавленным. — Я спросил, встречаешься ли ты с кем-нибудь. Википедия говорит, что ты не женат, но насчёт интрижек она не может быть в курсе. Сам понимаешь. — Я эээ… Я не… Нет, я… К чему вообще вопрос? У тебя намечается какая-то вечеринка для парочек? Илья пожал плечами, распахивая тем самым свою гавайскую рубашку на груди ещё сильнее. Соски у него были аккуратные, слегка выступающие над кожей; родинки, звёздным небом раскинувшиеся по телу, волнами стекали вниз к животу, где от пупка и до кромки трусов виднелась тень блядской дорожки; мышцы груди и брюшного пресса издевательски намекали, что хреновый из Шейна спортсмен, если у бизнесмена, по всем канонам обязанного иметь пивное пузо и лысину, тело было лучше, чем у него. — Нет. Никаких вечеринок для парочек у меня не намечается. Так что, ты не ответил. У тебя есть кто-нибудь? — Я… Нет. Нет у меня никого нет, но всё-таки, зачем… — Тогда пойдешь на свидание со мной? — спросил Илья этим своим глубоким, проникновенным голосом с дурацким акцентом, и да, Шейн ну совсем капельку оказался к этому не готов. Дёрнувшись, словно от удара током, он случайно сбил со стола свой стакан, и тот, ожидаемо, разлетелся на тысячу мелких осколков, которые Шейн, бросившись под стол, суетливо попытался собрать руками. Пальцами. Ладонями. Илья выругался, судя по всему, на русском, вскочил следом и, опустившись на пол, принялся отбирать у него осколки — и тоже голыми руками. Ни больше ни меньше два идиота. — Прости-прости-прости-прости-прости, я куплю тебе новый… — начал было Шейн нервно, стараясь то ли склеить новый стакан, то ли пораниться, но Илья цыкнул на него немного непривычным, но понятным звуком. — Успокойся, Холландер. Шейн. Не надо так паниковать, окей? Кивни, если окей. Окей. Шейн действительно кивнул, параллельно стыдливо закусывая губу и размышляя о том, аннулируется ли теперь приглашение на свидание, пока Илья аккуратно забирал из его ладоней осколки. По всей видимости выходило, что нет, свидание не аннулируется, Шейн ещё не успел достаточно сильно проебаться. Видимо, нужно было разбить не стакан, а новенькую плазму. Или розовый пошлый порш Ильи. Или не досмотреть за его дочкой. Или… — Этот стакан — ерунда. Главное, что ты не поранился. А если стакан — это лишь повод… Тогда ты просто не хочешь идти со мной на свидание или, наоборот, так сильно хочешь, что истеришь? Шейн, вообще-то, был храбрым мальчиком, просто иногда эта его часть личности, которую он так и не смог побороть и которая не совсем понимала некоторые чувства и эмоции и тяжело переживала социальные взаимодействия, перевешивала всё. Это было как попасть в аквариум по ту сторону — видеть людей через толстое стекло и толщу воды, слышать их, отвечать им, но как-то замедленно и неловко; хотя в иных, менее стрессовых ситуациях, Шейн из года в год проявлял себя всё лучше. Всё эмоциональнее. Особенно с детьми. С животными. Родителями. Друзьями. И в тот раз с Розановым… тоже. Блять. Шейн со всей силы вцепился пальцами в свои же бедра и вздрогнул. Боль отрезвляла. Заземляла. Помогала сосредоточиться. — Я… — храбрый. — Хотел бы. Пойти. С тобой. На свидание, да. Храбрый Шейн Холландер на полу, на коленях и в осколках, но кого это вообще должно волновать? — Но есть какое-то “но”? — уточнил Илья. — Или почему ты тогда так нервничаешь? Шейн продолжал пялиться на собственные пальцы, скрюченные у бедер. Храбрый, храбрый мальчик. — Эээ, разве ты не натурал? У тебя дочь… — Я би. — А её мать? — Отсутствует последние года три. О, наверное, уже почти четыре. Если захочешь, потом расскажу. Шейн сглотнул: — Грустная история? — Как сказать, — отмахнулся Розанов, — скорее, поучительная. По крайней мере, я остался с гражданством и прекрасной дочкой, а ей достались лишь несколько миллионов и запрет на приближение. Как по мне, хорошая сделка. — О боже, — пробормотал Шейн. — Запрет на приближение? Вы русские все такие сумасшедшие? — Вообще-то, она канадка, — хохотнул Илья, ненавязчиво захватывая руки Шейна своими, тёплыми и лишь слегка огрубевшими. Шейн пробормотал: — Точно, я же знал. — Ммм, — довольно протянул Илья, по-кошачьи довольно ухмыляясь, — искал информацию обо мне? — Как и ты обо мне, — уже чуть более уверенно парировал Шейн. — Так я этого и не смущаюсь, а вот ты, маленькая хоккейная звёздочка, кажется, никак не перестанешь краснеть. — Эй! — Что? Я говорю только правду. — Тогда почему… Почему в интернете ни слова о вашем разводе? Илья закатил глаза: — Кому вообще нужен в этой вашей Канаде обычный бизнесмен, вроде меня? Вот на русском языке ты бы нашёл парочку новостей тех лет и то… Такая себе новость. Так что? Ты готов пойти со мной на свидание? Обещаю, что у меня нет жены. И даже секретных любовников. Я свободен, чист и готов умолять тебя простить меня своим языком в твоей заднице за то, что сделал о тебе когда-то пару поспешных выводов. Святое дерьмо… Шейн в ужасе уставился на этого идиота, говорящего подобные вещи, в то время как они даже ни разу не целовались — и с трудом, но всё же признался себе, что ему это нравилось. Боже, кто бы знал, как ему нравилось! У него никогда не было грязных разговорчиков с кем-то, кто был ему симпатичен (хотя, если уж говорить совсем честно, не было даже с теми, кто нет), и только теперь Шейн понял, чего оказался лишён все эти годы. Не разговорчиков, конечно же. Розанова. С его грязным языком, милой дочкой и неожиданной заботой. С его кудрями, русским акцентом и россыпью родинок. С его “Холландер”, с его “Шейн”, с его “пойдёшь со мной на свидание?”. И кто вообще приглашает на свидания так скоро? Разве они не должны провести в муках выбора, ну кто его знает, ещё лет эдак семь-десять? — Хватит думать, Шейн, — мягко попросил Илья, уже откровенно баюкая чужие ладони в своих. — Судя по всему, думать — это не твоё. — Пошёл ты. — О, а ты кошечка с коготками, да? — Завались. — Только если ты заткнёшь мне рот чем-нибудь существенным. — Илья! — “Илья” — это не “нет”. Значит, да? — Я, — Шейн вырвал из рук Розанова свои ладони и закрыл ими пылающее лицо. В какой же жопе он находился. — Я не… Тут твоя дочь в соседней комнате! Илья фыркнул: — Не в соседней, а на втором этаже. И я отведу тебя в спальню. И мы закроем дверь. Элис будет спать не меньше часа, а вот наша дорогая няня иногда заваливается в неподходящий момент. Однажды я… — Замолчи. — Так это нет? Илья, казалось, шутил. Шейн, по крайней мере, не мог поверить в обратное. Ну не мог же этот человек предложить ему отсосать через минуту после того, как позвал на свидание! Окей, ладно. Этот — мог. Илья ещё и не такое мог. — Если для тебя важно сначала поужинать в дорогом ресторане при свечах, то не проблема, — словно прочитав его мысли, заверил Илья уже куда более серьёзным тоном. Шейн боязливо раздвинул пальцы и открыл глаза… …чтобы увидеть самодовольно ухмыляющегося Розанова. Тьфу на него. — Я отведу тебя в ресторан и отсосу под столиком, пока ты будешь пить вино. — Я не пью, — простонал Шейн, окончательно отрывая руки от лица. — Ну ты и мудак. — Я? — делано возмутился Илья. — Я предлагаю тебе самое лучшее, что у меня есть — себя! Шейн рассмеялся. — А как же Элис? Илья нахмурился: — Blya, da uzh, neuvyazoyaka vyshla. Ты прав. Тогда обойдёмся без минета. Шейн даже не успел облегчённо выдохнуть, потому что окей, ему нужно было морально подготовиться к этому — к Розанову, к минету, к сексу, — когда Илья уже вбросил новое предложение: — Тогда как насчёт петтинга? Я умею очень хорошо тереться и дрочить… — О боже, Илья, захлопнись. И Илья действительно захлопнулся в тот день. Ненадолго, правда. Шейн, морально выжатый, но при это до ужаса счастливый только-только оказался у себя дома, когда контакт “Папа Элис Р.” написал ему: “Как насчёт завтра в восемь?”. Шейн вздохнул (довольно) и нажал на вызов в FaceTime. На экране уже через несколько секунд появилось лицо Ильи крупным планом, а за ним, с опозданием, копна его кудряшек. — Ты успел соскучиться по мне за эти полчаса? — насмешливо промурлыкал Илья. — Нет, хочу видеть твоё лицо, когда буду тебе отказывать. — Не шути так. — Я не шучу. Не могу завтра в восемь. — Тогда как насчёт завтра в девять? — Илья. — Что? Тогда в десять? Шейн закатил глаза. — Завтра ко мне приезжают родители, я правда не могу. — Есть какой-то повод? — Да нет, они периодически заглядывают. — Ммм, да уж. Тогда что насчёт вторника? Шейн слабо улыбается, глядя на экран: — Нет, я обещал проведать По в больнице. Илья вопросительно приподнял бровь, безмолвно спрашивая, кто такой, черт возьми, этот По. — Тот пёс из кафе, ты, должно быть, даже не обратил на него внимания, у тебя же всё-таки сотрясение было, и вообще… Я решил забрать его себе, когда его, ну… выпишут после операции. — О, — лицо Ильи удивлённо вытянулось. — Я не понимаю, о какой операции речь, но круто. Любишь собак? Шейн растерянно пожал плечами. Он помнил, что Элис говорила ему: Илья любит собак, и он мог бы воспользоваться этим, чтобы понравиться Розанову ещё чуточку сильнее, но это был бы уже не он. Не Шейн. Он так не мог. — Не то чтобы я люблю их. И не то чтобы не люблю. Я отношусь к ним нейтрально, просто По запал мне в душу. Я не хочу, чтобы он умер больным и одиноким. Я знаю, что ему осталось не так долго, он уже стар, но я хочу, чтобы его последние годы жизни были самыми лучшими, понимаешь? Илья на экране бесстрастно кивнул. Впрочем, когда он заговорил, голос его отдавал лёгкой хрипотцой, и Шейн мог бы поклясться, что где-то там, на другом конце города один конкретный бизнесмен сдерживал накатывающие слёзы. — Ты воспринимаешь его больше как личность, нежели собаку, да? — Наверное, — неуверенно протянул Шейн. Он и сам не знал. Просто так чувствовал. Илья прокашлялся. Лицо его всё ещё было словно наспех приклеенная маска — невозмутимое, но помятое. Этакая хорошая мина при плохой игре. — Могу я поехать с тобой во вторник? И если это будет не слишком поздно, я бы взял с собой Алису. А в среду мы могли бы поехать на свидание. Шейн, как будто бы случайно, отвёл телефон немного в сторону, чтобы Илья не увидел смущение на его лице и пробормотал, собравшись: — Тебе действительно хочется пойти? — Конечно, — ответил Илья, и это прозвучало даже слишком честно. В назначенный день Шейн всё поверить не мог, что они и правда сделали это. Проведя вечер с родителями (которые, естественно, завалили его вопросами о том, как скоро у него появится хоть кто-нибудь, ведь, сынок, тебе уже тридцать лет, пора что-то делать), посетить ветеринарную клинику оказалось чуть ли не облегчением. Его будущий лучший друг всё ещё не ходил, но выглядел достаточно хорошо, получая, со слов врача, оптимальные дозы обезболивающих. Задние лапы По были гладко выбриты, что смотрелось бы забавно, если бы не длинные швы на коже и несколько гематом вдоль них. Доктор заверил, что это нормально для первых дней и скоро пройдёт. Элис, внимательно слушавшая его, позже нагнулась над По и тихо прошептала ему на ухо, что даже с такой нелепой стрижкой он самый красивый пёс. По пути домой девочка не затыкалась о том, что если Шейн заберёт По домой, то это теперь им с папой придётся приезжать к Шейну в гости, а не наоборот, ведь псу будет одиноко, если хозяин уедет. — Нельзя оставлять его одного, — задумчиво бормотала она, дрыгая ногами на своём автокресле. Они ехали на машине Ильи — и нет, не на порше, на другой, более семейной машине, — поэтому Шейн с лёгкостью обернулся на эту маленькую леди, чтобы поддержать разговор. — Собакам всегда приходится ждать людей, Элис, дорогая, от этого никуда не деться. Они же ждут, когда мы уходим на работу. — На работу — это другое. В гости же нужно ходить вместе! Илья весело хохотнул за рулём. Шейн обернулся на него: — Ты же так любишь собак, почему ещё не завёл одну? С твоим состоянием ты мог бы даже нанять собаке отдельную няньку. Улыбка Ильи потекла: скривилась странной дугой и снова попыталась вернуться обратно. — Я… — начал было он, но на помощь отцу пришла Элис. — Папа слишком грустный для собаки. И Шейн вспомнил. Точно. Паническая атака, “папа всегда грустный, даже когда улыбается” или как там Элис говорила, Шейн уже плохо помнил. А ещё “папа” не ел порой, только курил. Чёрт возьми. Стоило как-нибудь невзначай спросить Илью об этом? Но имел ли Шейн на это право, если они пока даже до свидания не дошли? — Папа не грустный, — ответил дочери Илья. — Папа просто ждал своего собственного Шейна. Если я заберу Шейна к нам домой, то у нас будет и домашний хоккеист, и собака в придачу, правильно? Элис восторженно завопила. Шейн же со священным ужасом в глазах уставился на Илью. Тот, отвлекшись от дороги всего на мгновение, но успев рассмотреть его красное лицо, расхохотался. — Когда-нибудь. Не прямо сейчас, Холландер, не делай такое лицо. Шейн не выдержал и выругался по-французски, потому что ругаться при ребенке, знающем английский, он бы не стал. Он бы и по-французски не стал, но Илья вынуждал его! Как можно обсуждать такие вещи при Элис? — Илья, — напряжённо и очень тихо пробормотал он. — Не шути так, Элис может подумать, что ты серьёзно, она всё-таки ещё очень мала. — Но я серьёзно, — ответил Розанов, даже не пытаясь понизить громкость голоса. Шейн попытался шикнуть на него, но как бы не так. — Когда мы поженимся, конечно, ты будешь жить с нами. Значит, и По будет. — Илья! — Вы поженитесь? — вклинилась Элис. — Да! — Мы… Мы не… — Пап, тогда я смогу называть Шейна папой? — Да. — И я даже смогу хвастаться, что он мой папа? — Конечно. — Даже перед Джейн? — Перед всеми, — заверил Илья, задорно подмигивая дочке через зеркало заднего вида. Его выражение лица в этот момент было столь нахальным, что не будь Розанов за рулём, Шейн вмазал бы ему с левой. С правой не стал бы, потому что ну… Такое красивое личико портить сильно всё же было жалко. Ну, по крайней мере, Элис, увлеченную рассуждениями, какое платье она наденет на их свадьбу, не тошнило в дороге. Это было во вторник. В среду же состоялось обещанное ресторанное свидание — и нет, Шейн не позволил Илье забраться под стол и отсосать ему, как тот изначально хотел. Они ограничились разговорами про хоккей, Элис, собак и, господи боже, удобрения. Илья не слишком много говорил про свой бизнес, а если уж начинал, то переводил всё в только ему понятные шутки про аммиачную селитру, помидоры и взрывы. Шейн с опаской косился в свою тарелку, где как раз-таки лежали кусочки томата, и ловил себя на мысли, что слишком влюблен, раз даже это находит очаровательным. — Хочу трахнуть тебя, — без обиняков заявил Илья, когда они вышли из ресторана. Горячие щёки Шейна холодил вечерний ветер, но это не спасало. Он не привык к такому. Но хотел бы привыкнуть. — Окей? Ладно. Да, ладно. — И? — Что “и”? — растерялся Шейн. — Я должен сказать, что тоже хочу тебя? Илья фыркнул: — Net. Ты должен пригласить меня к себе, потому что у меня дома дочь и её няня. — А, ну да… Но у тебя много комнат. — Да, но в наш первый раз, я бы хотел, чтобы тебе не пришлось сдерживаться. Хочу слышать тебя. Хочу, чтобы ты стонал во весь голос. И всё ещё хочу отсосать тебе под столом, раз ты не дал сделать мне этого в ресторане. Шейн нервно оглянулся по сторонам. Прошептал: — Ты не мог бы потише? Мы ведь ещё даже не отошли достаточно далеко. — Пусть слышат и завидуют, Холландер, так это и работает. — Чёрта с два! И хорошо, ладно. Шейн рассмеялся. Они цеплялись друг за друга, словно два сошедших с ума перевозбуждённых подростка: улыбались, пытались коснуться друг друга, пока бежали к машине в своих костюмах-двойках, кричали что-то, отдалённо напоминающее слова. Целовались. Шейну нравилось ощущение губ Ильи на своих; нравились его широкие ладони, скользящие под пиджаком, поверх рубашки; нравилось давление чужого тела на своё; нравились их смешавшиеся друг с другом ароматы. — Ты сводишь меня с ума, Шейн Холландер, — прошептал Илья, разрывая поцелуй с мягким звуком и очаровательно повисшей ниточкой слюны. Несмотря на то, что вечер стоял довольно поздний, они видели друг друга довольно хорошо, благодаря приглушённому освещению около ресторана. — Я представлял, как трахну тебя с тех самых пор, как увидел эти твои веснушки в реальной жизни. Какой идиот отбеливает их на твоих фото, м? Шейн слабо улыбнулся, опираясь на машину Ильи: — Кажется, ты говорил, что думал, что я мудак. Точнее, сноб. Илья ухмыльнулся: — Это не мешало мне представлять, как я трахаю тебя прямо там, в раздевалке. Или прямо на катке. Знаешь, учу тебя манерам. Вытрахиваю из тебя спесь. Втрахиваю полезные вещи, понимаешь? Шейн застонал. Стыд, накатывающий волнами, впрочем, не перекрывал возбуждения. — Заткнись. — О нет, я ещё не дошёл до главного, — признался Илья, опуская обе свои руки на задницу Шейна. — Потом ты проколол уши. — М, да? Я думал, ты даже не заметил. — О, sladenkij moj, я заметил и только и мог мечтать о голом тебе, одетым только в эти серьги. Почему ты их больше не носишь? — Я… Илья… — Тебе стоит вернуть их, Шейн. И если ты этого ещё не сделал, проколоть кое-что ещё. Как насчёт сосков? Это сделало бы их такими чувствительными, я бы мог… — Илья… — Я бы сосал их целыми днями, Шейн, веришь? — Илья! Красный не только щеками, но и ушами, шеей и белками глаз, Шейн выругался по-французски. “Merde” — воскликнул он и оттолкнул Розанова от себя. Тот, впрочем, почти не пошатнулся, но послушно поднял руки вверх. — Vsyo-vsyo, molchu. Молчу, окей? — Может, поедем уже? — нервно уточнил Шейн, проходясь ладонью по своим волосам. — Ко мне. — Приглашаешь на чай? Или как вы там говорите… Посмотреть Нетфликс? — Приглашаю заняться сексом, — ответил Шейн, гордясь своей смелостью, несмотря на дрожащие пальцы. Господь наш Небесный! У него будет секс с настоящим мужчиной. С Ильёй Розановым! С тем самым, от которого он без ума; с тем самым, поехавшим вместе с ним навестить старого больного пса; с тем самым, который несмотря на свои собственные явные ментальные проблемы, растит великолепную дочку. С тем самым Ильёй, который сейчас перед ним и который проявляет такое очевидное взаимное желание, что не верить в это — нереально. — Это же будет не на одну ночь, правда? — выпалил Шейн, концентрируясь на ощущениях своего тела, прижатого к прохладному металлу. Так ждать ответа было спокойнее. Безопаснее. Легче. — Мы же не… Ты же не исчезнешь завтра утром, не попрощавшись? Илья мягко улыбнулся. Глаза его сияли: — Шейн, дорогой, я обещаю тебе: если мне придётся уйти рано утром, я не просто разбужу тебя, чтобы попрощаться. Я унесу тебя с собой. И знаешь… Очнёшься ты уже под венцом и с кольцом на пальце. Возражения? Шейн зажмурился, стараясь подавить улыбку влюбленного глупца, открыл было даже рот, чтобы что-то сказать, но Илья перебил его. Сказал: — Возражения не принимаются.