Как умеет

      Холодный дождь часто-часто тарабанит по крышам, разбивается о лужи на асфальте и щёлкает его по носу. По рукам стекают мутные капли, смешанные с кровью, тяжёлое пальто давит на плечи, и уставшие ноги несут его ещё медленнее. Сегодняшняя зачистка выдалась на редкость тяжёлой. Крыс оказалось на порядок больше, чем они рассчитывали изначально, и действовали больно складно — может, и в их рядах затесались крысы. (Нужно позже обговорить с боссом.) Здорово подорвали и утопили ярко-красную любимицу Чуи, затем тяжело ранили половину его отряда и чуть не проделали в его груди сквозное огнестрельное. Это злило. Чертовски злило. Он перебил почти всех шавок группировки самостоятельно. Жестоко и особо болезненно. Хотя злоба отпустила его только после того, как он проконтролировал перевоз всех тяжелораненых в госпиталь при мафии. И тогда на него навалилась усталость. Тягучая, облепила со всех сторон и давила на его плечи вместе с мокрым пальто.       Любимицу подорвали, служебных машин он не стал дожидаться. Ноги сами понесли под проливной дождь домой.       В подъезде он оставил за собой длинный мокрый след, а в лифте — огромную скользкую лужу.       Сил вынуть из кармана ключи от квартиры уже совсем не осталось, и он уткнулся лбом в стену, зажимая пальцем клавишу звонка. В тишине ночи дребезжание за дверью было слышно особенно хорошо, как и шаркающие торопливые шаги, и щёлкающий поворот замка, и тихий скрип двери, и мягкий сонный голос: — Всё, Чуя, я уже здесь, — его палец аккуратно убрали со звонка и протиснули руки под мышки. — незачем так шуметь.       Он помнит, как ответил что-то невнятное и на гудящих ногах, ведомый Дазаем, зашёл в квартиру. Смутно помнит, как тот его раздевал, ополаскивал от кровяных разводов, обтирал полотенцем и обрабатывал немногочисленные пустяковые раны. Совсем не помнит, как оказался в пижаме, укрытый одеялом, в тёплых объятиях. Но это приятное ощущение в памяти отложилось. И почти сразу провалился в сон.

***

      Он идёт по темноте, чёрной, непроглядной. Чем дальше заходит, тем сильнее его пробирает дрожь. Всё дальше и дальше, а темнота всё гуще, всё обтекаемее. Он почти может сжать её в руках.       А холод всё глубже в него пробирается, зубы стучать начинают. Он останавливается. Смотрит по сторонам и испуганно отшатывается назад, когда прямо перед ним вспыхивает высокое извивающееся пламя. Чуя вглядывается в него. Оно странное. Тепла совсем не ощущается. В этот же миг вокруг него, одно за другим, вспыхивают точно такие же пламена. Они высятся перед ним, словно громадные змеи, но не греют.       Чуя тянет руку всё ближе и ближе, ему хочется согреться. Но от огня будто дует лютый мороз. И он бесстрашно вступает прямо в центр пламени. Одежда на нём загорается, и кожа во мгновение начинает пузыриться, а тепла всё нет. На запястьях раздуваются волдыри и лопаются с противным хлюпаньем. И всё же совсем не греет.       Он так бы и стоял в непонятках, не выдерни его из огня чужая рука. — Пацан, сдохнуть торопишься?       Чуя сразу понял, что грозно смотрящий на него он — это Арахабаки. Накахара никогда не видел личину бога, поэтому тот всегда приходит к нему в его же оболочке, хотя и намеренно искажённой кровавыми узорами порчи. — Мне холодно. — Так просыпайся! — выкрикивает тот, и голос отдаёт эхом от темноты. — А то треснешь. — Тресну? — Чуя хмурится, но его уже с силой толкают в грудь, и он, теряя равновесие, летит куда-то вниз, в расступившуюся и с удовольствием поглощающую его черноту.       Он вздрагивает всем телом и приоткрывает тяжёлые веки. Сердце колотит грудь изнутри, и его руки ещё секунду бьёт остаточная дрожь. Сон. Это всего лишь их спальня. Никакого огня.       Солнечный свет выглядывает из-за небрежно задёрнутых штор, режет глаза, и Чуя зажмуривается, под веками пляшут цветные круги. К нему приходит ощущение холода, прямо как во сне. Оно пробирает до самых костей, и теперь дрожь идёт не по рукам, а по всему телу, прячась где-то глубоко внутри.       Он натягивает сползшее одеяло по подбородок, прижимает колени к груди и утыкается в них лбом. Теперь Накахара чувствует тяжесть головы и острую пульсирующую боль в затылке. Чувствует, как слабость обнимает его со спины и свинцом вливается в руки, ноги, шею. Ощущает всю грузность неподъёмных мышц.       Чуя недолго решается и выпускает руку из-под своего одеяла, чтобы стянуть с Осаму второе и накрыться им поверх. По руке бегут мурашки, и волосы встают дыбом. Дазая он не нащупал, зато потянул на себя его одеяло, взваливая сверху.       Дрожь продолжает колотить его. Прямо как во сне. Холодными пальцами он ощущает горячесть своего дыхания. И всем телом чувствует, как матрас прогибается под чужим весом.       Дазай медленно, нарочито театрально, ползёт по кровати на четвереньках, не сдерживая улыбки. Он наклоняется над чуиным ухом и тихо шепчет, щекоча дыханием: — Чу-уя, — пальцами левой руки Осаму играючи «шагает» от бедра до плеча, огибая все изгибы свернувшегося тела, и скользит ладонью к шее. — ты сегодня так долго спишь. Пора вставать, я соскучился.       Накахара вымученно мычит тихое: «Мне плохо, отвали», и тёплой ладонью Дазай ощущает жар чужой шеи, округляет глаза и касается лба. Тот отдаёт в тёплую руку Осаму адским пламенем, и он её одёргивает. Чуя ворочается, а затем накрывается одеялом с головой.       Дазай глупо хлопает глазами, кажется, перемалывая шестерёнками представившуюся ситуацию. Но она кажется настолько нереальной, невозможной в этом мире, и он вполголоса поражённо спрашивает: — Чуя, ты заболел? — Поразительная наблюдательность, — раздражённо язвит Накахара, а после коротко, сквозь плотно сжатые губы, стонет, прижимая руки к затылку. — Чё-ёрт...       Он осматривает силуэт Чуи ещё раз и, закрывая глаза, тихо отсчитывает до пяти. Ничего не поменялось. Всё осталось по-прежнему. Чуя заболел.       Не веря своим глазам, Осаму сполз на пол и присел у края кровати, где лежала накрытая голова Чуи. — Чуя, — почти прошептал он и аккуратно, на пробу, потянул краешек одеяла с волос. — Чуя, тебе плохо?       Не почувствовав сопротивления, Дазай стянул одеяло до подбородка, осматривая лицо. Накахара приоткрыл всё такие же слезящиеся глаза и увидел, как глаза напротив округлились.       Осаму замолчал. Взгляд бегал от бледности лица до покрасневших белков, щёк и носа. Таким он видел Чую лишь пару раз в далёкие шестнадцать, когда болел вместе с ним после затянувшихся игр с Элис на нижних этажах мафиозных подвалов. Тогда она заставила их играть в прятки. Первый же заход длился около двух часов. Бродя вдвоём по сырым промозглым камерам и коридорам, они успели продрогнуть. Элис играла нечестно.       От воспоминаний его пробрала дрожь, и он тряхнул головой, прогоняя навязчивые картинки.       Чуя снова застонал и зажмурился, прижимая руки к голове. Осаму со взволнованным взглядом положил свою ладонь на рыжие пряди и пару раз провёл от макушки до затылка. — Чуя, — взгляд снова заметался по бледному лицу. — голова болит? Подожди, я сейчас.       Он задержался на хмурых бровях и, стараясь не шуметь, выскользнул из спальни.       В отличие от Осаму, особым иммунитетом не отличавшимся, Чуя прямо пылал здоровьем. И те пару раз в мафии — единственные, что видел Дазай за все семь лет, что знает его. И в те моменты их обхаживала Коё на пару с Мори. Сам же Осаму никогда не заботился о больных людях. Просто не приходилось. Что нужно сейчас делать, понимал только в теории, вспоминая свои частые простуды и действия Чуи на практике. Как выяснилось позже, всё оказалось куда сложнее.       Спешно перебирая коробочки с таблетками, он искал и знакомые со спасительными пилюлями от головной боли, и какую-нибудь с жаропонижающим. Нашлись они, на удивление, быстро, дольше он знакомился с инструкцией, рассчитывая дозировку.       Выдавив из блистеров себе на ладонь, Дазай поспешил обратно. — Держи, — он дождался, пока Чуя приоткроет завесу одеяла, болезненно постанывая, усядется на кровати, и протянул три таблетки со стаканом воды. — тут и от головы, и от температуры.       Накахара закинул таблетки в рот и жадно, в несколько глотков, осушил стакан, сказав негромкое: «Спасибо», лёг обратно.       Осаму ещё какое-то время посидел у кровати, в волнении ёрзая на месте, а затем аккуратно отодвинул пальцем рыжие пряди в сторону и коснулся лба ладонью. Чуя устало приоткрыл глаза и прохрипел: — Что ты делаешь? — Температуру смотрю, — отвечает он, но слова приобретают неуверенную вопросительную интонацию. — спадает ли. — ’Саму, — выдыхает Чуя и снова закрывает глаза. — не прошло и десяти минут. Имей терпение. — Да? — Дазай опустил руку и потупил взгляд. — Извини.       Его угнетало, когда оказывалось, что он знает не всё на свете. Когда в ситуациях, где нужно действовать, он понятия не имел, что нужно делать. Когда те немногочисленные люди, за которых он действительно волнуется, нуждаются в помощи, а он не может помочь. Чуя знает. Знает о том, в какое состояние Осаму вводят подобные мысли. И знает, что он хочет облегчить его муки, просто ещё не понял, как это делается. — ’Саму, — Накахара смотрел на него из-под прищуренных слезящихся глаз, уже съедаемого собственным разумом. — достанешь тёплое одеяло? Мне холодно.       Дазай будто выплыл из пучины, оторвал взгляд от пола и, кинув: «Да, сейчас», торопливо полез в шкаф. Чуя перенаправил его внимание на действие, вытягивая из водоворота самоуничижения, и наблюдал за реакцией. Осаму чуть оживился, выуживая два вакуумных пакета. — Это верблюжье, а это синтепоновое, — он продемонстрировал оба пакета и, не дожидаясь ответа, открыл крышечку первого. — Верблюжье теплее.       Чуя тихо хмыкнул, приоткрывая один глаз, и наблюдал, как настрой Осаму становится чуть позитивнее. Теперь нужно придумать для него ещё пару-тройку заданий, чтобы закрепить результат.       Сверху на Накахару мягко легло тёплое одеяло, и Дазай принялся поправлять его с боков, подминая под него. Увидев, как сосредоточенно он это делает, Чуя не смог сдержать тихого смешка, больше похожего на выдох, и слабой улыбки. Осаму остановился, настороженно посмотрел на него, но увидел, что, кажется, всё хорошо, улыбнулся в ответ с каким-то радостным облегчением и снова сел на пол. Карие глаза, казалось, посветлели. Но результат всё же надо закрепить. — Спасибо, — Чуя, не отводя от него взгляда, накинул незаправленный краешек одеяла на лежащую рядом руку Осаму и холодными пальцами погладил её, пригревая себя. Сейчас обычно прохладные руки Осаму казались Чуе неплохой грелкой. — а поесть приготовишь? — Поесть? — он неуверенно нахмурил брови и чуть поджал нижнюю губу. Дазай не мастер готовки, он знает только азы, и его коронные блюда — тосты с ветчиной и простенький омурайсу, да и тот через раз разваливался. И сейчас нужно приготовить не просто что-то лёгкое, а при этом ещё и съедобное. А справится ли он? — Может, я лучше доставку закажу? — Ну нет, — боль в голове уже стала тише, и Чуя позволил себе подразнить Осаму, пряча улыбку в одеяле. — когда-нибудь ты должен был научиться варить куриный бульон и рис. Сейчас отличная возможность. — Ты точно этого хочешь? — Дазай недоумевал.       Этот вопрос они, казалось, решили, как только съехались. В принятии решения участвовали не только они, но и воспламенившаяся сковородка, и горелый рис для онигири, и его глубоко порезанный палец. В общем, оплакивая почившую сковородку, Чуя вынес вердикт — готовкой Осаму не занимается. В первую очередь из соображений безопасности. Конечно, со временем он старался учить его простым блюдам, но у Осаму был невероятный талант — сгорало в огне и утопало в соли почти всё. А за неимением у Чуи времени кулинарные уроки пока пришлось отложить. Поэтому ничего, кроме уродливого омурайсу, Дазай приготовить ещё не способен. И для него стала непонятна эта внезапная мазохистическая просьба. Чуя ведь не мазохист. — Я имею в виду, ты ведь всё прекрасно понимаешь и действительно хочешь этого?       У Накахары руки никак не согревались, поэтому он беспардонно скользнул ладонями Осаму под футболку, медленно, терпя ноющую боль в плечах, и облепил ими тёплые боки под выкрикнутое с придыханием: «Чуя!». Тяжёлую голову он удобно устроил на его бёдрах, и ладони поскользили дальше, заключая Дазая в объятия. Так было даже лучше. Теплее. Но мурашки всё равно крупным стадом побежали по рукам и рёбрам.       Одеяло чуть сползло, и Осаму, ёжась от касания холодных пальцев, натянул его Чуе на плечи, снова поправляя. Рука сама потянулась к спутанным ото сна рыжим прядям, аккуратно поглаживая. — Почему ты думаешь, что не справишься? — хотелось посмотреть ему в глаза, но ладони, наконец почувствовавшие тепло, держались хотя и мягкой, но мёртвой хваткой. Он и не желал им противиться, да и сил на это не находилось, поэтому уткнулся замёрзшим носом ему в живот и звучал приглушённо. — Ты ведь чёртов гений.       Ладонь Осаму замерла на его макушке, и Чуя услышал, как тот шумно сглотнул. Кажется, нащупал. — Мы ведь когда съехались, ты вообще ничего в готовке не понимал. Помнишь похороны сковороды? — ладонями Накахара чувствовал, как напряжена его спина, и уже привычно начал её поглаживать. — А сейчас уже омурайсу почти по-шеф-поварски готовишь. Тебе просто нужна практика. — он с усилием отнял руки и вяло, мученически мыча, перевернулся на спину, чтобы видеть его лицо. Хотя глаза слезились, всё слегка плыло и слипалось, он хотел посмотреть. — Я в тебя верю.       Осаму отвёл взгляд куда-то в сторону и пытался сдержать смущённую улыбку. Чуя укрылся плотнее, и уголки губ слегка приподнялись. Ну вот, получилось. — Если Чуя так хочет, то я попробую. — он аккуратно положил ладонь на лоб, снова проверяя температуру. — Но не жалуйся, если будет невкусно. Или придётся ещё кого-нибудь из кухонных отпевать. — Хорошо. — усталость, противная, тягучая, с новой силой навалилась на него, и он прикрыл глаза, продолжая тише. — Можешь просто сварить рис или бульон. Там всё просто. Нужна будет помощь — спроси у меня.       Они молчат некоторое время. Осаму не глядя поглаживает его по волосам, водит пальцами по лбу и уже думает, как будет бороться с продуктами и плитой. Мысленно проверяет ящички, но не находит в них поварёшку. Опускает взгляд, хочет спросить Чую, но натыкается на ровное дыхание и расслабленное лицо. Чуя уже заснул. — Отдыхай. — он аккуратно перекладывает голову Накахары со своих бёдер на подушку, стараясь не разбудить, расправляет одеяло, пару секунд разглядывает его сонное умиротворение и легко касается губами лба. Уже не такой горячий.

***

      Окно на кухне приоткрыто, голубые шторы распахнуты, свежий прохладный воздух ползёт по полу, щекочет и леденит Осаму ступни, поэтому он резким движением надевает тёплые тапочки и поднимает ноги повыше.       Он уже некоторое время изучает пошаговые рецепты приготовления рисовой каши и лёгкого овощного супа. Простой бульон, на его скромный обывательский взгляд, показался недостаточно питательным и сытным. Поэтому, поразмышляв, он понял, что овощной суп — самое то. Но между рисовой кашей и супом выбрать так и не смог, решив готовить и то, и другое.       Варка риса и овощей в бульоне — что может быть проще? Сначала Осаму так и подумал, уже доставая две кастрюли. А потом вспомнил свою горелую яичницу на прошлой неделе. Энтузиазм от веры Чуи пришлось пока чуть отодвинуть и засесть за просмотр рецептов. И если с окаю — рисовой кашей — всё было понятно и до этого, то овощных супов оказалось великое множество. Он подозревал, что одним рецептом всё не ограничится, но их было действительно немеренное количество.       Вместе с овощными поисковик выдал ему рецепты и различных вариаций мисо, и раменов, и мясных, и крем-супов. Но взгляд почему-то зацепился за фотографию супа с фрикадельками. Здесь уж он долго не думал, принимаясь изучать.       К сожалению, в их холодильнике не нашлось ни фрикаделек, ни батата. Поэтому первой в очереди на готовку встала каша.       Осаму тщательно промыл рис несколько раз, пересыпал в кастрюлю и залил водой, решив подглядеть в рецепт. «Дать настояться около 25–30 минут». Он немного потупил взгляд, в раздумьях почесал голову и глянул на часы.       Больше двух часов Чуя навряд ли проспит, поэтому время у него, с учётом поиска и ознакомления с рецептами, оставалось немного. Посидеть и понаблюдать за неторопливо настаивающимся рисом, если он хочет успеть приготовить и суп, не получится. Пришлось отставить рис и вернуться к инструкции с супом.       Он, следуя каждому шагу, нарезал овощи некрупными кубиками, чуть не срезав себе крупный кусочек кожи с пальца, и сгрузил в кастрюлю с водой. Щёлкнул рычажком, включая конфорку, и принялся за соль. Солил и пробовал воду несколько раз, чтобы в этот раз точно не промахнуться. Поднёс ложку ко рту ещё раз. На этот раз вроде самое то.       Снова глянул на часы. За фрикадельками и бататом сходить всё ещё нужно. Он ведь быстро! Магазин в трёх минутах ходьбы. С этими мыслями он и ушёл, аккуратно прикрыв входную дверь.

***

      Только вот Осаму — чёртов гений! — допустил слишком много дыр в своём плане на скорую руку. Впоследствии они его и затянули.       Он не учёл, что после дождей возле их дома появляется большая, просто громадная, лужа, которую приходилось обходить по другой дорожке, а это занимало лишнее время.       Не учёл он и разнообразия фрикаделек, и возможность длинной очереди в это время. А она, как некстати, была.       В магазине, вместо запланированных пятнадцати, он провёл почти пятьдесят минут. До квартиры пришлось бежать, надеясь, что оставленная на плите кастрюля с овощами не выплюнула всё содержимое на столешницу, если вообще не загорелась. Уже стало плевать и на огромную лужу, — возможно, прямо сейчас у него горит квартира — и на слишком долго едущий лифт. На их двадцатый этаж он поднимался пешком.       Ключ в замочной скважине проворачивается дважды, Осаму, стараясь не шуметь, бросает кроссовки посреди коридора и в мокрых носках, оставляя следы на паркете, торопится на кухню.       Разгорающегося огня он не застал, но вот вода в кастрюле пузырилась и с шипением выливалась за пределы. Дазай, уже взвинченный своими мыслями, не подумав, схватился за крышку, снимая с кастрюли, но та обожгла его горячим металлом. Он болезненно пискнул, но донёс крышку до деревянной дощечки. Вода в кастрюле поутихла, и Осаму оставил её кипеть, а сам открыл кран с холодной водой и спешно сунул под струю обожжённые пальцы. Теперь, когда одна из его рук была травмирована, продолжать будет сложнее.       Взгляд упал на вторую кастрюлю. Там всё ещё настаивался рис, уже впитав в себя всю воду и сильно разбухнув. Осаму взялся за ручку и подставил кастрюлю под поток воды, немного долив.       Щёлкнул другую конфорку и поставил рис вариться. Теперь можно выдохнуть и забыть про него ещё минут на тридцать.       Оставалось самое сложное — чистка батата. Любые острые предметы в быту были Осаму противопоказаны. Удивительно, как ловко он обращался с ножами в бою, но насколько неуклюже в домашней обстановке. Помимо ожога, он рискует всё-таки отрезать себе кусок ладони.       И всё же его энтузиазм заметно поубавился. Ему хотелось порадовать Чую вкусным обедом, помочь ему быстрее поправиться, но дыры в его стратегии всё ширились, и так удачно, как хотелось, уже не получится.       Батат он чистил не торопясь, упёршись макушкой в кухонный шкафчик. Брови сосредоточенно съехались к переносице, нижняя губа закусилась зубами, но во взгляде то и дело проскальзывало расстройство.       Он убавил огонь, закинул в кастрюлю фрикадельки, с шипением одёргивая руку от горячего пара — та сразу болезненно запульсировала, накатывая обжигающими волнами —, и принялся нарезать криво почищенный батат. Кубики выходили совсем не ровными: какие-то были очень крупными и приходилось резать их ещё на четыре поменьше, какие-то выходили слишком маленькими, но с ними уже ничего не поделать.       Батат в бульон он сгружал осторожно, приставив доску к краю, вытянув руку и сделав два шага назад. Брызги, выпрыгивающие из кастрюли, его не задели, и это даже порадовало.       Обожжённая рука снова начала пульсировать, и он полез в морозилку, найдя там упаковку со льдом. Ему нужнее.

***

      Оставшиеся минуты Осаму время от времени помешивал суп и кашу. Каша была подозрительно клейкая, бульон за время его пребывания в магазине успел прилично выкипеть, и суп теперь больше походил на рагу, залитое водой. Это расстроило его ещё больше.       Снова сидя за столом, Дазай подпирал щёку ладонью и невидяще смотрел в окно. Там, кажется, кто-то шлёпнулся в ту злосчастную лужу и громко ругался, но это звучало где-то на уровне его мыслей. Это ведь действительно было так просто — закинуть ингредиенты в кастрюлю и иногда помешивать. Но он даже с этим не справился. Какой же он гений.       В дверях возник Чуя, уже переодетый, с влажными от пота в хвосте волосами. С его ссутулившихся плеч свисало и тянулось по полу синтепоновое одеяло. Кажется, чувствовал он себя уже лучше.       Он тяжело прошаркал к столу, сел напротив и, некоторое время рассматривая не замечавшего его Дазая, спросил: — Ну что, обедать будем?       Осаму отмер, перевёл взгляд на Чую и тут же стыдливо его потупил. Голос его был тихим, каким-то виноватым. — Давай всё-таки доставку?       Чуя удивлённо поднял брови и заглянул Дазаю за спину, увидев там две кастрюли. И, конечно, его рабочий беспорядок. Всё и так стало ясно, но он не мог не уточнить: — Почему? Ты же готовил.       Осаму накренил голову, совсем спрятав стыдливый взгляд в волосах. — Я не уверен, что это можно есть. — он помолчал, теребя край толстовки, а затем выдохнул и продолжил ещё тише. — У меня ничего не получилось.       Чуя попытался заглянуть ему в глаза, но он не давался, опуская голову всё ниже, а потом и вовсе закрыв лицо ладонями. У Накахары сердце сжималось, когда Осаму загонял себя в угол, придавливая сверху наковальнями из вины, стыда и горечи. На это тяжело смотреть. — Ты не уверен, а я ещё не пробовал. — он решительно встал из-за стола, выхватывая из ящика две ложки. — Ну вот каша. Вот... — Чуя на мгновение замолк, решая, что же это в кастрюле. — Вот суп.       Он открыл крышку и окунул ложку в кашу, отправляя в рот. Несолёная, без каких-либо приправ, но более чем съедобная. Во вторую ложку набрал бульона, овощей и фрикадельку. А вот суп оказался немного пересоленным, но Чуя, не показав вида, прожевал и проглотил. — Ты сам-то хоть пробовал? — Чуя взглянул на Осаму и, увидев, как его плечи ссутуливаются, а голова почти касается стола, спешно добавил. — Я про то, что это вкусно!       Дазай не отозвался, не поднял головы, продолжая сидеть на стуле. Чуя отложил ложки, подошёл к нему и приобнял за плечи, наклоняясь. — Ну я серьёзно! — он чуть потряс его, скользя рукой к голове и вьёршивая волосы. — Мне понравилось. Наложишь мне в тарелку? — Чуя врушка, — глухо буркнул Осаму, наконец показывая лицо. На нём снова красовалась смущённая сдерживаемая улыбка. — Я не мог приготовить чего-то вкусного. — Как это не мог? На плите вон твои достижения. — он наклонился чуть ниже, теперь уже смотря Дазаю в глаза. — ’Саму, наложишь мне? Я есть хочу. — Ну если Чуя так хочет. — улыбка сорвалась и гордо расцвела на лице.