Полинялый свитер ещё пахнет порошком

      Санс сегодня снова прогулял занятия. Он собирался прийти, честно. И он даже был там за пять минут до звонка. Но чем скорее близилось время урока, тем резче трепетала его душа и тем сильнее он колебался. А чем сильнее он нервничал, тем больше ему хотелось курить, хотелось ощутить холод в костях и вообще выбраться к чёрту из давящих стен школы. Так что да, он сдался: слинял, как только услышал стук каблуков миссис Ирен за углом. Он сам не понял, как вдруг оказался где-то в лесу за пределами школы. На мгновение он запаниковал: голова кружилась от резкого перемещения, он в очередной раз прогулял уроки, хотя обещал Папирусу и своим друзьям там быть, а главное — он не понимал, в какой части леса находился. Дыхание давалось с трудом, отдавало пульсирующей болью в левой глазнице, несмотря на свежий воздух. Стоило ему схватиться за виски и упасть коленями в снег, как от холода его голова просветлела и пришла ясная мысль: «Да какая разница, в какой части леса курить?».       Санс вытащил из кармана куртки пачку сигарет и зажёг одну золотой отцовской зажигалкой, предварительно прикрыв огонёк руками. Эту зажигалку он однажды нагло выкрал из кабинета Гастера, надеясь разыграть отца, но тот просто купил новую, и эта зажигалка негласно перешла в собственность Санса. Он отмахнулся от воспоминания. Прежде чем затянуться, он вылез из сугроба и огляделся. Даже стен школы видно не было: одни деревья и заснеженные кустарники. Он прислонился спиной к стволу высокой сосны. С тоской Санс посмотрел на тлеющую в его руке сигарету.       «Курение вредит вашему здоровью», — прочитал он с пачки уже, наверное, в сотый раз. Что-то внутри постоянно заставляло его перечитывать эту надпись крупным шрифтом. Словно напоминая себе о последствиях.       Сигарета не была осознанным выбором. Это была череда случайностей: детское любопытство, когда он впервые увидел отца курящим; стресс, который Санс не мог снять привычными способами; компания постарше, которая дала ему сигарету ради шутки, не зная о его семейной ситуации. Та первая сигарета была паршивая, и если бы они через неделю не принесли бы упаковку подороже, он бы не посмотрел на сигареты снова.       Каждая сигарета уходила, оставляя за собой чувство стыда, вины и страха быть пойманным. Даже его друзья сказали бы, что он придурок, раз выкуривает по три сигареты в день, а не как они — по сигарете раз в три дня.       …Иногда он курил и четыре. Эта тенденция начинала пугать его самого.       Санс выдохнул, поднёс сигарету ко рту и затянулся. Первым, как всегда, пришёл горький, едкий вкус пепла и жжёной бумаги. Он привык его игнорировать. Но сразу после этого всё пошло наперекосяк. Вместо привычного тепла, разливающегося под рёбрами, он ощутил спазм в груди, сопровождаемый колющей болью. Дым не пошёл дальше, а словно упёрся в толстую резиновую мембрану где-то в грудной клетке. Санс попытался вдохнуть дым глубже, но тут же пожалел об этом, когда от усилий у него в ушах зазвенело, а в глазах забегали мошки, смешиваясь с блёстками на снегу.       — Д… кх-кхе… — он подавился дымом, — дерьмо!.. — Звук трескающегося напряжения заполонил черепушку Санса. Он увидел, как на периферии сверкает его мана, короткими жёлтыми искрами падая в снег, но развеваясь на ветру до соприкосновения с ним.       Санс отпустил затяжку — наконец, сдался — и закашлялся, но из него вырвался сухой, лающий кашель, каждый толчок которого отзывался болью в солнечном сплетении. Сигарета упала в снег, а освободившуюся руку он прижал к скрипящим рёбрам. Когда воздуха снова стало не хватать, он резко вдохнул, чем спровоцировал новый приступ неконтролируемого кашля. Мир накренился, и на секунду ему показалось, что вдалеке перед ним нарастает чёрная метель. Ствол сосны больше не ощущался за спиной, и Санс понял, что всё это время стоял, согнувшись в три погибели и стиснув руками ноющие рёбра. Навязчивая слабость накатила на него, когда Санс признал её присутствие, и пальцы впились в старый свитер под курткой. Недуг подкосил его ноги, словно умолял свалиться в приятно-морозный снег Сноудина. Пошатываясь, он вырыл себя из сугроба, в который погряз во время кашля.       «Я… чёрт, я в спортивках?» — Санс мысленно простонал от осознания своей тупости. Когда он вырыл ноги из сугроба, он сразу почувствовал, что ноги его от колен до пят целиком промокли, а когда посмотрел вниз, увидел: он умудрился перепутать тёплые тяжёлые штаны и тонкие спортивки, которые едва надевал с переезда из Нового Дома. Что? Почему он в кроссовках? А, ну, это нормально. Он ходил так уже две недели, потому что найти зимнюю обувь по размеру для монстров было настоящим испытанием. А он не любил испытания.       «Я промок до нитки. Нужно вернуться домой и просушиться. И отлежаться, наверное. Сегодня я с сигаретами явно не в ладах…» — Санс оглядел высокие хвои вокруг себя. Где, чёрт возьми, дом?!              …Час. Грёбанный час Санс потратил на то, чтобы найти дорогу домой. Он практически выбил входную дверь ногой — не сделал этого только потому, что его тело одолевала слабость. Ему повезло добрести до обрыва — от него он знал, как дойти до тропы, а оттуда ему лишь оставалось добраться до города. Если бы не маленькая удача, он бы просто сдох от холода, потерявшись в относительно небольшом лесу Сноудина. Отец за такое вручил бы ему премию Дарвина.       Добило его то, что, оказавшись дома, он почувствовал себя достаточно смелым, чтобы сократить путь на второй этаж и миновать семь злосчастных ступенек. Мимолётное заклинание стоило ему до слёз пронзительной болью в висках. Он затащил себя в комнату, взмывая от боли, а его глазницы отчаянно искрились бело-голубыми всплесками.       У него не осталось ни сил, ни желания заниматься сушкой, поэтому план согревания сократился до «раздеться» и «в своей комнате».       Стиснув зубы от нового приступа слабости, он стащил с себя куртку, кремовый полинялый свитер и промокшие штаны, швырнул всё это на пол и рухнул лицом в подушку. Леденящий холод пронзил его кости, когда они коснулись непрогретого матраса. Последнее, что он сделал, прежде чем отрубиться, — это дрожащей от мороза рукой написал Папирусу, что сегодня тот домой чапает сам, и никаких «пойти домой вместе».       

***

      Как и у всех младшеклассников, занятия у Папируса закончились достаточно рано, и уже через несколько часов он был дома. Закутанный с головы до пят, он удивился, что обувь Санса — эти дурацкие кроссовки, которые он ленился сменить на настоящую зимнюю обувь — дома, а самого Санса не видать.       «У них отменили уроки? — предположил Папирус. Но нет, не складывалось: Папирус видел его класс в школе. — Опять прогулял!» — нахмурился он, расстроенный поведением старшего брата. Понуро надувшись, он стал раздеваться. Снял любимый жёлтый шарф, серые перчатки, ярко-красную куртку. Чтобы дотянуться до вешалок, ему пришлось, ворча, притащить с кухни стул. Крючки были расположены слишком высоко для него, и вместо того, чтобы их поменять, Санс называл это «стимулом к росту». Папирусу оставалось понять, был ли это стимул к росту буквально или намёк «возьми молоток и сделай сам»?       — БРАТ? — нетерпеливо позвал Папирус, повесив куртку и спрыгнув на пол. Он вернулся на кухню, чтобы вернуть стул на законное место и проверить, не оказался ли там случайно Санс. Как и ранее, его, конечно, на кухне не оказалось. Но проверить всё равно стоило, ведь Сансу очень нравилось тренировать его «секретное межпространственное заклинание».       — БРАТ! — Папирус сердито выдохнул, аккуратно повесил перчатки сушиться на кухонную батарею и без раздумий побежал на второй этаж, искать Санса в его комнате.       Без стука — его крик и так был достаточным предупреждением — он вломился в его комнату. Папирус затих, прищурился и проморгался, пытаясь привыкнуть к внезапной смене освещения. Скоро он заметил свернувшуюся фигуру на кровати. Рядом на полу беспорядочно валялась его мокрая одежда.       — ФУ, КТО ТАК ОДЕЖДУ МОКРУЮ БРОСАЕТ… А КУРТКУ-ТО В КОМНАТУ ЗАЧЕМ БЫЛО ТАЩИТЬ! — разочарованно буркнул Папирус, прежде чем подойти к постели Санса и проверить, спит ли он или притворяется. Что-то было не так…       — САНС? — Папирус недоверчиво сжал кулаки, протянутая рука повисла над затылком Санса. Его брат лежал, лицо втянув в подушку и, кажется, немного светился золотистым туманом над головой. Папирус замер и обеспокоенно пробормотал: — Ой-ёй…       Он осторожно встал на цыпочки, опираясь одной рукой на матрас Санса, и отодвинул одеяло от его лица. Оно выглядело бледным, даже для скелета, в каком-то смысле мраморным: магия просвечивалась из глубины костей, образуя на поверхности ключиц бледно-голубую сетку из возбуждённой маны. Его веки трепетали, словно он собирался проснуться, или ему виделся плохой сон. Папирус едва коснулся лба брата тыльной стороной ладони, словно боялся разбудить его или напугать. Папирус ахнул от того, какой лоб Санса был горячий и сухой.       — САНС? БРАТ, ПРОСНИСЬ… — Папирус неуверенно толкнул его в плечо, затем ещё раз и ещё, но Санс только сдавленно простонал на усилия младшего. Прислушавшись, Папирус мог слышать его хрипы, когда Санс выдыхал в подушку. Папирус ещё раз сравнил температуру его лба и своего. Ему нисколько не показалось: его брат болен! Папирус отошёл от постели, прижав руки к груди, и стал размышлять, что же делать. Первое, что он заметил, — что в комнате очень душно, и его брату наверняка очень жарко.       «Надеюсь, на улице не слишком холодно для него, — подумал Папирус, приоткрывая окно. Его душа немного расслабилась, когда он вдохнул свежего воздуха. Ветра не было, так что открыть окно ему показалось безопасным. Папирус услышал, как Санс немного шевелился под одеялом. — Он во сне дышит так, словно набегался…»       — ДЕЙСТВИТЕЛЬНО! — Папирус строго скрестил руки на груди. — В ТАКОЙ КОМНАТЕ НЕТРУДНО РАЗБОЛЕТЬСЯ! — Он отворил окно ещё немного шире и вернулся к брату. — ТЫ СЛИШКОМ ГОРЯЧИЙ! ПЕРЕГРЕЕШЬСЯ! Я ПРИНЕСУ ТЕБЕ ДРУГОЕ ОДЕЯЛО!       Через пару минут он вернулся из своей комнаты с собственным одеялом. У Папируса было несколько разных одеял, потому что он любил вариативность. Среди этих одеял было байковое. «Надеюсь, оно подойдёт», — подумал Папирус, на ощупь сравнивая две ткани. Он осторожно стянул с брата его шерстяное одеяло, хотя столкнулся с незамедлительным сопротивлением: Санс мало того, что плотно укутался, так ещё и в ответ на действия Папируса сжал одеяло сильнее. Но хватка оказалась достаточно слабой, чтобы Папирус всё-таки отобрал у больного шерстяное одеяло и укрыл его байковым. К тому моменту комната уже проветрилась, и Папирус закрыл окно.       «Хм-м, твоё одеяло влажное… — Папирус бросил взгляд на брошенную на пол одежду всю в мокрых пятнах.— Неужели ты так глупо переохладился?»       С преувеличенным вздохом он пнул одежду Санса подальше от кровати, словно отметал мусор с рабочего стола. Он повторно проверил температуру — стало немного лучше. Но только немного. Поза Санса, к спокойствию Папируса, тоже немного изменилась: теперь он лежал на боку, так что уже было видно его лицо. Папирус услышал, как тихо трещит мана в глазницах Санса, и это не могло быть хорошо. Монстрам давно известно, что если магия не подчиняется или ведёт себя беспокойно, — это плохой знак. Ярким примером могут быть бурления лавы в ЯДРЕ или снежные бури в Сноудине.       — Я МОГУ О ТЕБЕ ПОЗАБОТИТЬСЯ, БРАТ! НО ТОЛЬКО НЕМНОГО! — Папирус сжал кулачки. Он не был уверен, слышит ли его теперь Санс, когда ситуация немного улучшилась.       «Потому что дальше я начну сильно волноваться…» — Он сомкнул руки в замочек и немного поник. Но затем, что в его характере, быстро засиял толикой уверенности.       — ПОКА ТЫ ОТДЫХАЕШЬ, Я БЫСТРЕНЬКО ПЕРЕКУШУ ТЕМ, ЧТО ЕСТЬ, А ПОТОМ ЕЩЁ РАЗ ТЕБЯ ПРОВЕРЮ И ПРИНЕСУ ТЕБЕ ВОДЫ!       «Надеюсь, на этот раз ты проснёшься», — подумал он, выходя из комнаты и предварительно оставив дверь открытой. На всякий случай.              Папирус оставался рядом с братом весь вечер. Он устроился у него на полу, обложившись учебными материалами и выполняя домашнее задание. Каждые двадцать минут он менял Сансу холодную тряпку на лбу. Состояние брата, к облегчению Папируса, стабилизировалось. Когда Папирусу казалось, что в комнате становится душновато, или когда Санс начинал немного ворочаться, он ненадолго проветривал комнату. Хотя его беспокоило, что к вечеру может подняться сильный ветер, и проветривание станет проблемой.       Через два часа, как раз когда Папирус закончил, Санс пошевелился в постели и стянул тряпку со лба. Младший подбежал к нему прежде, чем он успел что-либо сказать.       — БРАТ, ТЫ ОЧНУЛСЯ! КАК ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ? — от внезапного возгласа Санс поёжился и прижал запястья к шипящим глазницам с тихим стоном. Он стянул с груди одеяло и приподнялся на локтях.       — М-мх, Папирус?.. Т-тише, голова трещит… — сонно пробормотал Санс. Медленно он приходил в себя и вспоминал, что произошло. Он помнил коридоры школы, холод, он был мокрым и замёрз, а потом он добрался до постели, согрелся и…       Санс попытался говорить, но лишь сорвался на сухой мучительный кашель. Папирус забрал тряпку у Санса из рук и вернул в тазик с водой.       — ТЫ ЗАБОЛЕЛ! У ТЕБЯ БЫЛА ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ВЫСОКАЯ ТЕМПЕРАТУРА! НО Я ЕЁ «СБИЛ»! — с гордостью заявил Папирус, надеясь немного успокоить брата — убедить, что он в умелых ручках. — СЕЙЧАС ТЕБЕ ЛУЧШЕ? ТЫ ПОМНИШЬ ЧТО-НИБУДЬ ЗА ДЕНЬ? — На вопрос Санс лишь покачал головой. Всё, что он помнил, — это плывущие перед глазами кадры его комнаты, простыни и постоянный искрящийся шум в черепушке, который со временем поутих и позволил нормально поспать.       — Д-да, лучше. Спасибо, братан. — Санс поднял руку, чтобы потрепать младшего по голове, но сдался и вернул её на место. Его зрение было мутным, и каждое движение сбивало его координацию.       — …ВЫПЕЙ ВОДЫ. ВОТ, У ТЕБЯ НА ТУМБОЧКЕ, Я ПРИНЁС. — Папирус сел к Сансу на матрас и рукой показал на пластиковую бутылку.       Санс кивнул, сел в постели и потянулся за бутылкой. Он сделал несколько глотков, его мысли немного прояснились. Прежде он как-то не замечал мутную дымку и рябь в глазах. Санс спустил ноги к полу и снова закашлялся.       — САНС! — Папирус встал перед ним, предупредительно выставляя перед собой руки. — ОСТАНЬСЯ В ПОСТЕЛИ. ЛУЧШЕ СКАЖИ, ЧТО НУЖНО, И Я ЭТО ПРИНЕСУ!       Санс отчаянно хотел сопротивляться, но и сам чувствовал, что без одеяла и нагретой постели превращается в беспомощную ледышку. Он стиснул зубы и притянул одеяло на колени.       — Принеси, кхе-кхе!.. нашу домашнюю аптечку. Всю.       Папирус обеспокоенно кивнул, наблюдая за тем, как его брат согнулся над постелью. Его ослабленное тело не могло держать даже собственную спину. В таком состоянии ему явно не стоит вставать.       — ХОРОШО! ТЫ ГОЛОДЕН? — спросил Папирус, но Санс мотнул головой.       — Только аптечка, Папс, — с трудом произнёс Санс на выдохе. Сейчас Папирус заметил, что его брат дышал с трудом и в основном через рот.       Папирус кивнул и молча вышел из комнаты. Ему пришлось смириться с тем, что Санс отказывается есть. В конце концов, ему от еды может стать хуже, если не быть осторожным.       Пока младший вышел, Санс наклонился и сунул руку под кровать. Там, в пыли, у него всегда была заначка тёплых носков, потому что холодными ночами он ленился ползти за ними к комоду. И обратно: ленился класть их на место, поэтому просто кидал с глаз долой под кровать. Санс натянул одеяло на спину, а на ноги надел носки.       Когда Папирус вернулся, Санс уже сидел, прислонившись спиной к стене, и притянул к груди колени. Он без лишних слов забрал контейнер, наполовину полный препаратов от головной боли и температуры. Часть из них была просрочена на год. В первую очередь Санс, конечно, искал непросроченное жаропонижающее. Он проглотил одну таблетку, запив большим количеством воды, а остальной блистер оставил на комоде. Папирус с плохо скрываемым интересом наблюдал, как его брат уверенно роется в куче лекарств и среди множества странных названий находит что-то ему нужное.       «Как настоящий медик, — подумал Папирус с гордостью, но быстро нахмурился. — Вот только умудряется довести себя до такого состояния!»       После жаропонижающего Санс схватил ингалятор, который наконец заметил над всеми лекарствами. Папирус помнил этот ингалятор: после него становилось легче дышать. Санс прижал его ко рту, сделал резкий вдох и сразу закашлялся тем же сухим кашлем. Потупив мутный взгляд в коробку ещё немного, Санс опустил её на пол и устало протёр глазницы предплечьем.       — СКОРО ТЕБЕ СТАНЕТ ЛУЧШЕ? — наконец спросил Папирус.       — Да, да… — голос Санса был хриплым, но он изо всех сил старался держать себя бодро. — Я встану завтра утром. — Он взял градусник из контейнера.       — ТЫ УВЕРЕН? ТЫ ВЫПИЛ ВСЕГО ОДНУ ТАБЛЕТКУ. МОЖЕТ, Я ПОЗВОНЮ ПАПЕ И СПРОШУ, ЧТО ЕЩЁ МОЖНО СДЕЛАТЬ? — предложил Папирус. Санс напрягся в плечах, но сразу скрыл это, уверенно махнув головой.       — Если так сильно хочешь помочь, — Санс снова сухо закашлялся, болезнь неприятно раздирала ему горло, — хм-м… Намочи полотенца и положи мне их на батарею. Какие-нибудь неиспользуемые, хорошо впитывающие. Хорошенько отожми их, прежде чем принести, ладно? А то они намочат пол.       — ХОРОШО! — Папирус обрадовался. По крайней мере он мог контролировать температуру и влажность в комнате Санса, а значит, он мог помочь. — Я ТАКЖЕ ПРИНЕСУ ТЕБЕ ПИТЬЕВОЙ ВОДЫ!       — Договорились, братан. — Санс натянул улыбку, чем окончательно убедил Папируса, что ситуация под контролем.       Когда Папирус вернулся, Санс уже спал или, по крайней мере, дремал. Папирус тихо повесил полотенца и вернул бутылку с водой на тумбочку, где Санс легко достал бы её. На тумбочке лежал градусник, и ртутный столбик показывал чуть выше тридцати восьми.       Папирус отошёл от его постели и вымученно вздохнул. Хотя физически он не устал, почти всё время он чувствовал какую-то внутреннюю срочность, которая его, великого Папируса, совсем немного вымотала.       

***

      С тех пор, как Санс уснул, он больше не просыпался до самого утра. Сначала Папирус собирался ночевать в его комнате, но места там, очевидно, для него не было, да и Санс казался в порядке, так что Папирус всё-таки вернулся в свою. Утром он не сразу вспомнил, что Санс болен, и чуть не начал собираться в школу, а когда вспомнил, — бросил рюкзак и побежал проверить брата. В комнате старшего не оказалось, поэтому Папирус спустился на кухню, ведь больше Сансу негде было быть. И он там был: допивал чай без сахара. Папирус мог только предположить, какую дрянь его брат ел пару минут назад. За исключением бледности и излишней вялости, Санс выглядел хорошо. Привычно для них, они обнялись, и раз Папирус уже был здесь, он решил сразу позавтракать.       За столом Папирус закономерно спросил Санса о самочувствии и температуре. И хотя и то, и другое немного отклонялось от нормы, Санс упрямо твердил, что всё в порядке, он почти здоров, и это «остаточные симптомы». Папирус, конечно же, не купился так легко и твёрдо заявил, что останется дома присматривать за братом. Брату идея пришлась не по нраву: сначала он мягко уговаривал Папируса, потом начал раздражаться, а под конец едва не накричал. Папирус, заметив, как напряглись плечи Санса, вовремя отступил. Не хотел лишний раз тревожить больного — тот и так выглядел измотанным после вчерашнего.       Так что Папирус согласился. Санс тут же расслабился, улыбнулся и пожелал хорошего дня. С тучей тревоги Папирус ушёл.              …Днём Папирус вернулся из школы. Весь день он думал о больном брате. Пару раз думал позвонить ему или даже отпроситься с уроков, но не хотел этим досаждать старшему. Санс вырос, и уже не был тем «больным, слабым» монстром, каким его считали с рождения. Но у Папируса осталась привычка приглядывать. Он вспоминал слова отца: тихие предостережения, просьбы, странные правила. Быть рядом, всегда держать телефон заряженным, не оставлять Санса наедине с незнакомыми детьми. Никто в городе так и не прознал, что с Сансом было не так, а со временем все забыли. Санс уже привык. Папирус — нет.       Выключенный в гостиной свет сразу стал плохим предзнаменованием. Комната освещалась только телевизором, звук приглушён. Свет от экрана освещал диван, так что Папирус уже видел, кто там лежал. Он повесил куртку, снял сапоги и тут же протопал к дивану, строго скрестив руки на груди.       — …Сап, — лениво поздоровался Санс. — Экран заслоняешь. — Папирус опешил от такой наглости. С обидой он фыркнул, обвинительно указывая на Санса.       — ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО ЧУВСТВУЕШЬ СЕБЯ ХОРОШО! — Он упёр руки в бока. Пакет, который он держал всё это время, зашелестел у него на бедре, привлекая внимание Санса.       — Прости, братан. Был уверен, что худшее позади. Эй, что там?       — СНАЧАЛА СКАЖИ, КАК ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ! А ПОТОМ Я ПОДУМАЮ, ЗАСЛУЖИВАЕШЬ ЛИ ТЫ ЭТОГО! — заявил Папирус, от чего Санс сжался. Давно прошли времена, когда его ругали взрослые. Теперь он опустился до того, что это делал его любимый младшенький.       — М-мх, оке-е-ей, — простонал Санс. — Кашель… — он притянул к груди колени и закашлялся. Болезненнее, чем вчера. — Кха-кха!.. Н-на месте, как видишь. Температура… — Папирус перебил его, тут же оказавшись рядом и прижав руку к его лбу.       — ВЫСОКАЯ, БРАТ! Я ПРИНЕСУ ЛЕКАРСТВО!       Санс не успел пробормотать «спасибо», как Папирус уже скрылся на лестнице. Санс виновато потёр затылок. Он увидел, что пакет Папируса остался возле дивана. Любопытство пересилило Санса, так что он открыл его. Внутри оказалась банка брусничного варенья. Санс умиротворённо вздохнул. Папирусу нравилось пробовать новое. Кью Си нравилось закупать новое к себе в магазин.       Санс не сопротивлялся лекарству, это было бы глупо. Пока Папирус ставил чайник, он выпил жаропонижающее и переключил канал по телевизору. Обсуждение неудачно поигравших на реке детей его мало интересовало.       Попробовав варенье, всё раздражение Папируса тут же улеглось, и он свободно заговорил с Сансом о прошедшем дне. Поужинать кисло-сладкими бутербродами оказалось хорошей затеей и приятной переменой. Санса успокоило, что конфликт с братом миновал. Хотя над ним всё ещё висело облако вины и беспокойства. Санс ведь был уверен, что это просто переохлаждение. Что он переборет это без проблем. Теперь лечение затягивалось.       «Завтра будет лучше», — сказал себе Санс.       «ЗАВТРА Я ТОЧНО ОСТАНУСЬ ДОМА», — предупредил его Папирус, и Санс больше не противился.              Перед сном Папирус принёс в гостиную своё постельное. Он впервые спал в гостиной в этом доме, и это было жутко. В гостиной окно располагалось прямо над диваном, и любая тень снаружи казалась ему начинающейся бурей. Но хрипы Санса баюкали Папируса, и он вскоре уснул на противоположном конце дивана.       Его разбудил стук.       Папирус, спавший чутко, легко услышал его. Он протёр глаза и выпрямился. Звук повторился где-то рядом. В тусклом свете фонаря за окном он увидел, как со столика медленно, дрожа, поднимается пустая керамическая чашка.       — Санс? — сонно прошептал Папирус.       Затем чашка рванула. Не упала — а будто её швырнуло взрывной волной. Она врезалась в восточную стену и разбилась с оглушительным звоном. Папирус громко взвизгнул. Санс дёрнулся всем телом, но не проснулся. Вместо этого пространство вокруг него замерцало.       — С-САНС! — испуганно закричал Папирус, вскакивая с дивана.       Тело его брата на диване стало вдруг рябить и смазалось в поле зрения, как старый негатив. На мгновение Санс исчез с дивана, но тут же появился. Папирусу хотел верить, что это лишь его воображение. Но затем с Сансом это произошло снова. и снова. Через десять секунд он уже мерцал, как чёртова новогодняя гирлянда, а его одежда испачкалась в пыли, снегу и ещё какой-то дряни с улицы. Папирус ахнул, бросился вперёд и буквально вдавил Санса в диван, надеясь, что это его угомонит.       — ОСТАНОВИСЬ! ПРОСНИСЬ! — Папирус почувствовал, какой невообразимо горячей была грудь Санса. К нему медленно подкралось осознание: рёбра Санса тоже светятся. Папирус тут же потянулся ко лбу Санса. Тот бился в беспамятстве, хрипло стонал, и каждый раз, когда рука Папируса касалась его, он отшатывался, словно от боли. Вокруг него заплясали крошечные голубые искры, потрёскивая, как статическое электричество. На ткани дивана и на полу начинал таять снег.       Папирус схватил свой телефон со стола и набрал номер отца. Пока шёл вызов, он пытался разбудить Санса, но всё безуспешно. Вызов превысил лимит ожидания.       — …Я ПОМОГУ, ТОЛЬКО НЕ УХОДИ! — в голосе Папируса звенела настоящая паника. Он швырнул телефон на стол, отпустил футболку брата и помог ему сбросить одеяло. Санс снова исчез на долгую секунду, чем здорово напугал Папируса. Несмотря на переживаемый ужас, он поспешил на кухню за холодной водой.       Папирус вернулся к Сансу и приложил мокрую тряпку к пылающему лбу брата. Эффект был не мгновенным. Целую минуту, которая казалась вечностью, Санс бился в дрожи, прежде чем его попытки «спастись» ослабели. Папирус, дрожа, сменил нагретый компресс и снова набрал отца. Ответа не было.       Осторожно уложив брата, он принёс миску со льдом. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Папирус сел рядом и начал протирать лицо Санса ледяной водой, снова и снова, шепча утешения, которые нужны были ему самому.       — А-ангел… — прошептал Папирус, прижимая руку к груди. Никогда ему не было так страшно. Он обессиленно опустился перед диваном и положил на него голову. Произошедшее казалось ему нереальным. Движения, которые он совершал, спасая своего брата, словно были не его.       …Он поднял голову. Санс мирно хрипел, как и перед сном, и хотя лоб его был почти в норме, грудная клетка всё ещё зловеще светилась.       Не глядя, Папирус снова взял телефон и позвонил.       Ещё раз. Затем ещё раз. И ещё. Нет ответа.       Гудки только сильнее расстраивали его, так что он перестал звонить.       — Всё хорошо… — Папирус положил руку на руку Санса. — Всё в порядке. Ты отдыхаешь. — Папирус стоял на коленях рядом, мокрый, дрожащий от холода и адреналина. Тишина, наступившая после бури, была оглушительной. Только тогда он услышал настойчивую вибрацию. Входящий вызов заставил его подпрыгнуть. Он незамедлительно взял трубку.       «…Папирус, почему ты не спишь? Пять утра», — раздражённо спросил Гастер по ту сторону.       Папирус замер, глядя в пустоту. Слёзы выступили в глазницах. Сначала из него вырвался только сдавленный всхлип. Потом голос, тонкий, разбитый, полный абсолютной, детской беспомощности:       — П-ПАПА! САНС, ОН… ОН ЧУТЬ НЕ…       «Что такое, Папирус?» — тон Гастера находился на грани между нетерпением, беспокойством и усталостью.       — САНС ЧУТЬ НЕ ИСЧЕЗ.              …Звонок прервался. Папирус обессиленно опустил телефон. Он прижал ладонь к лицу и постарался успокоиться, как сказал ему папа по телефону. Он смотрел на спящего брата, на осколки керамики на полу, на мокрые пятна. Он позволил себе немного поплакать, обхватив себя руками, и ждал, пока прибудет подмога.