экзамен

Йонака не выходила из комнаты уже несколько дней после экзамена. Результаты уже объявили, но она не интересовалась ими. Дело было не в страхе — это было вселенское отчаяние. Она готовилась к этому экзамену как проклятая — не дни, не недели и даже не месяцы. Два долгих года ушли на подготовку. Без выходных. Каждый грёбаный день. Родители должны были поддержать? Смешно! Отца волновало только наличие спирта в крови и активированного угля после возлияний, а мать переживала не за дочь, а за то, что из-за плохих результатов им придется платить миллионы йен за её учебу. Поэтому Йонака арендовала квартиру ещё за неделю до экзамена — знала, что эта женщина доведёт её до нервного срыва. «Йона, ты хорошо подготовилась?» «Йона, почему не занимаешься?» «Йона, ты что, хочешь, чтобы мы работали пять лет без отдыха, чтобы оплатить твою учёбу?» А теперь она продолжала пилить её мозг, названивая почти без остановки. Но звонки не доходили до Йоны — телефон остался на балконе, куда она вышла закурить перед экзаменом, и так и не забрала его обратно спустя две недели. Сейчас она лежала на кровати. Хотелось есть? Может, в туалет? Ей не хотелось даже хотеть. Она просто смотрела в потолок, иногда выдавливая из себя одну-единственную слезу. Просто существовала — семнадцатилетняя девушка, чьей жизнью не интересовалась даже она сама. "Маленький человек", никому не нужное существо, словно Акакий Акакиевич из гоголевской «Шинели». Живот урчал уже сильно, и иногда Йонака даже теряла сознание. Тогда она совершала максимум физической активности за эти дни — протягивала руку к тумбочке с бутылкой воды. А если становилось невмоготу, жевала бумажные записи для подготовки, теперь уже бесполезные. Вредно? А кого это волнует? Выделительная система будто остановилась вместе с её волей. Кажется, только благодаря запору и отсутствию позывов к мочеиспусканию она ещё не обгадила кровать. На одиннадцатый день своего существования на грани жизни и смерти Йонака во сне (если так можно назвать дрему, заменявшую здоровый сон все эти два года) почувствовала гнилой запах. Не тухлое яблоко, не скисшее молоко. Это был запах гноя, засохшей крови и испражнений. Она гнила. Врастала в кровать. Йона открыла глаза, её лицо не выразило ни единой эмоции. Наверное, она даже не возмутилась бы, если бы при педикулёзе вошь пробежала по её лицу. Но сейчас повсеместный зуд ощущался ещё сильнее. И запах никуда не делся — это не было сном. Но девушку это не поколебало ни на секунду. Она даже не сменила положение, просто вздохнула и закрыла глаза. С каждым следующим ночным "сном" гнилостный запах становился всё интенсивнее, будто разлагались уже сами ноздри. И когда её едва не вырвало желчью, эметофобия — единственное доказательство, что она ещё в себе, — одолела эту медленную смерть, и она встала. Больно. Адски больно. Даже пальцы ныли, умоляя лечь обратно и лежать до остановки сердца, но Йона потерла виски и попыталась встать на ослабевшие ноги. По ощущениям, она была невесомой, но ноги не держали даже этот вес, поэтому в ванную она поползла. В душ она залезла прямо в одежде — в майке и трусах, включила горячую воду и сидела на плитке до тех пор, пока на спине не появились ожоги. Потом встала и открыла холодную. И, о Боже, это было самое лучшее ощущение за последние два года. Она запрокинула голову, закрыла глаза, чувствуя себя так, будто летит. Конечно же, в этот миг эйфории она упала в обморок. Один Бог знает, сколько пролежала там, но очнулась, хватаясь за голову. На затылке была кровь — видимо, ударилась о плитку. Собрав все остатки сил, она скинула одежду и помылась твёрдым куском мыла, резко пахнущего голубикой, вымыла даже волосы. Вышла из душа голая, с мокрой головой, укуталась в первое попавшееся полотенце и вышла на балкон. Воздух на улице напоминал парное молоко — тепло, даже душно. Она взяла сигарету, сделала одну затяжку, потом другую, глядя на город. И никотин неожиданно заставил её пойти в туалет. После долгого запора это ощущалось как сброс тонны веса. Даже живот перестал так сильно болеть. Теперь она наконец могла позволить себе поспать. Прямо на этой кровати, которая ещё недавно смердела гнилью и мертвечиной. Только теперь не глядя стеклянными глазами в потолок, а лёжа на боку и обнимая подушку. На следующий день вернулся аппетит. Нет, он не вернулся — её разбудил волчий голод, желание сожрать всё, что увидит. Она проснулась и поползла на кухню, открыла холодильник, а там… Ничего. Вернее, много чего. И всё просрочено. Судорожно она начала проверять каждый продукт, вплоть до замороженного мяса, в надежде, что хоть что-то ещё съедобно. И нашла питьевой йогурт со злаками. Тут же открыла крышку и сделала большой глоток, о чём мгновенно пожалела. Она была слишком слаба, и даже не была уверена, что сможет есть. После единственного глотка начались рвотные позывы, и Йона, дрожа, сглатывала слюну, лишь бы не вырвать. Страх рвоты был для неё самым сильным страхом на свете. Спустя минут пятнадцать ей всё же удалось утихомирить желудок. Но больше в тот день она не ела. Вечером, когда она боролась с желанием снова превратиться в овощ и меняла пропотевший спальный комплект, из подъезда донёсся плач. Сначала Йонака подумала, что ей мерещится, но нет — плач становился всё чётче, и она поняла: это не ребёнок, а кошка. Йонака замерла, прислушиваясь. Жалобный звук, то затихая, то нарастая, бился о стены подъездной шахты, словно мольба о помощи. Что-то внутри дрогнуло — не мысль, а инстинкт, глубже отчаяния. Она накинула на плечи халат и, цепляясь за стену, вышла на площадку. Источник был где-то этажом ниже. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как дрожат колени, но не остановилась. В углу, на голом бетоне, сидел крошечный рыжий комочек. Котёнок, возможно, отставший от матери или выброшенный. Он поднял на Йону огромные испуганные глаза и жалобно мяукнул. Йонака медленно присела на корточки, протянула руку. Котёнок отпрянул, затем, обнюхав пальцы, прижался к её ладони тёплым лбом. Вдруг она осознала, что плачет — не одна скупная слеза, а тихо, беззвучно, щеки стали мокрыми. Нежность, острое и неожиданное чувство, заполнила пустоту внутри. «Ладно, — прошептала она, осторожно поднимая дрожащее тельце. — Пойдём». В квартире она достала последнюю банку тунца, не глядя на срок годности, размяла его в миске. Пока котёнок жадно ел, Йонака села на пол рядом, гладила его по спинке. Он урчал, вибрируя, как маленький моторчик. Она посмотрела на балкон, где лежал забытый телефон. Потом на котёнка. На миску с водой, которую поставила ему. На свои грязные, но живые руки. Завтра, может быть, она позвонёт матери и выскажет ей все, что у нее накопилось. Или просто выйдет в магазин за едой — и для себя, и для этого рыжего существа, которое теперь, кажется, стало частью её мира. В первый раз за долгие годы она почувствовала не тяжесть, а хрупкую, едва уловимую нить — связь, которая тянулась от её сердца к другому живому созданию. Этого было мало, но достаточно, чтобы сделать следующий вдох. И ещё один.

...

Так к чему это я? Какими бы страшными ни были экзамены, твоя жизнь — дороже. Может быть, ты сейчас плачешь. Может, сидишь и недоумеваешь, какой придурок и на каких веществах сидел, чтобы это написать. Может, в мыслях споришь со мной, доказывая: «Я буду как эта Йонака, только она выжила, а я подохну, потому что мне моя жизнь не дорога». Посмотри в окно. Послушай ветер, вечный городской шум или стрекотание сверчков в деревне. Вдохни запах яблок и вишни в саду или запах побелки в подъезде. Всё это имеет смысл. И ты — тоже. У тебя нет никого ценнее, чем ты сам, и никакой экзамен не предскажет твою судьбу, если ты захочешь жить или изменить эту жизнь. Дай себе отдохнуть. Покатайся лишний раз на качелях во дворе, сфотографируй красивый закат, купи вкусную еду или попробуй новое хобби. Ты не робот, который сутки напролёт обязан впитывать информацию, как губка, готовясь, не смыкая глаз. Ты — это ты. Ты самое ценное, что у тебя есть. Всё зависит только от тебя. И любите зверушек, конечно же. Кошечки и собачки — это счастье.