Не по понятиям

Рынок гудел, как всегда — густо, липко, с этим вечным смешением голосов, запахов и чужих жизней, которые здесь сталкивались плечами и расходились, не запоминая друг друга. Валера проскользнул между рядами быстро, почти не глядя по сторонам, только глазами выхватывая нужное. Цветы стояли ближе к выходу — ведра с водой, чуть мутной, стебли подрезаны неровно, лепестки местами уже подмёрзшие от утреннего холода. Продавщица — полная, в тёмном платке, с ярко-голубыми глазами, которые и правда бросались в лицо — скучала, опершись локтями о прилавок. Валера остановился, чуть наклонился, будто присматривается к цветам, и сказал с той лёгкой, наглой уверенностью, которой научился за последние месяцы: — У вас глаза очень красивые. Женщина сначала даже не поняла. Потом моргнула. — Чего? — Голубые такие. Прямо… как у артистки. Он не улыбался широко, не строил из себя дурака. Сказал спокойно, почти серьёзно. И это сработало сильнее. Она вспыхнула. Рука сама потянулась к карману фартука, достала маленькое зеркальце — затёртое по краям, с облупившейся краской. Она открыла его, поднесла к лицу, прищурилась, будто впервые за день действительно смотрела на себя. — Да ну тебя… — пробормотала она, но уже не зло. И именно в этот момент Валера двинулся. Рука — быстро, точно, без лишнего движения. Букет вишнёвых хризантем оказался у него в ладони. Он уже развернулся, уже шагнул назад, когда она опомнилась. — Эй! Ты чего?! — крикнула она, и голос сразу стал другим, резким, настоящим. Зеркальце выскользнуло из её пальцев, ударилось о край прилавка и упало на землю с сухим треском. Она даже не посмотрела на него — бросилась вперёд, раздвигая людей плечами. — Стой! Стой, ворюга! Но Валера уже бежал. Он выскочил с рынка, почти врезавшись в мужика с мешком, свернул на дорогу, не глядя, рванул между машинами. Сигналы ударили в уши — резкие, злые, кто-то выругался, водитель грузовика притормозил так, что колёса визгнули по мокрому асфальту. Валера пересёк дорогу и, не сбавляя шага, нырнул за дома, в серые дворы, где звук рынка сразу стал глуше. Там он остановился, согнулся, упёрся рукой в колено, тяжело выдохнул. В груди стучало быстро, горячо. Пальцы сжимали стебли так, что несколько лепестков осыпались прямо на мокрую землю. Он выпрямился. Провёл ладонью по лицу. Усмехнулся сам себе коротко, почти зло. Потом пошёл дальше. К техникуму он подошёл заранее. Облокотился на холодные металлические перила, чувствуя, как через куртку тянет сыростью. Букет спрятал за спину, придерживая его пальцами. Люди проходили мимо — кто-то смеялся, кто-то курил у входа, девчонки переговаривались, стряхивая с рукавов тонкий снег. Он ждал. Не просто стоял — ждал. С этим внутренним напряжением, которое не даёт расслабиться ни на секунду. Он уже прокрутил в голове, как она выйдет, как он подойдёт, как она сначала удивится, потом улыбнётся, может, скажет что-нибудь вроде: “Ты чего это?”, и тогда он пожмёт плечами, скажет “Да так”, и всё снова станет нормально. Почти как раньше. Он ждал именно этого. Инга появилась в дверях. Сразу выделилась среди остальных — не потому что нарочно, а потому что она так ходила. Прямая спина, голова чуть приподнята, шаг ровный, уверенный. Каблуки — тонкие, аккуратные — стучали по ступеням чётко, сухо, как будто каждый шаг был заранее отмерен. Пальто светлое, волосы собраны, серьги едва блеснули в тусклом свете. Валера оттолкнулся от перил. Сердце почему-то стукнуло сильнее. Не как в драке. И не как тогда, когда он бежал с рынка. По-другому. Инга увидела его почти сразу. Остановилась. И в этот момент всё пошло не так. Он заметил это мгновенно. По глазам. Не удивление. Не радость. Даже не раздражение, к которому он уже начинал привыкать. Что-то другое. Холоднее. Ему стало не по себе. Сразу. Он всё равно подошёл. Достал букет из-за спины, протянул ей, как и собирался. — Это тебе. Сказал чуть быстрее, чем хотел. Почти оправдываясь, хотя сам этого не заметил. Наклонился, чтобы поцеловать — привычно, как делал уже десятки раз. Но Инга отступила на полшага назад. Не резко. Спокойно. И именно это было хуже всего. Валера замер на секунду, не сразу понимая, что произошло. — Что-то случилось? — спросил он. Он ждал. Не крика. Не сцены. Он ждал другого. Что она скажет: “Ты где был?” Или: “Почему ты не отвечал?” Или хотя бы: “Я вчера тебя искала.” Что угодно живое. Что угодно, где есть эмоция, за которую можно зацепиться. Он был готов спорить. Оправдываться. Даже ругаться. Но не к тому, что получил. Инга смотрела на него спокойно. Слишком спокойно. И сказала ровно, без надрыва, без дрожи: — Ты пришился. Не вопрос. Факт. И от этой ровности у него внутри что-то неприятно сжалось. — Кто сказал? — сразу ответил он, чуть жёстче, чем собирался. — Не важно. Она даже не посмотрела на цветы. Они так и остались между ними, вытянутые в его руке. — Важно, — отрезал он. — Я тебе сам собирался.. Он запнулся. Потому что понял: врет. И она это видит. Инга чуть склонила голову, и в этом движении было столько холодного понимания, что у него внутри стало ещё хуже. — Когда? — тихо спросила она. Он не ответил. Пауза повисла короткая, но тяжёлая. Валера вдруг почувствовал, что стоит перед ней не так, как обычно. Не на равных. Как будто она уже знает больше, чем он готов сказать, и просто даёт ему шанс не выглядеть совсем глупо. — Я хотел… — начал он. И снова не договорил. Потому что слова звучали пусто даже для него самого. Инга кивнула едва заметно. — Ты всегда “хотел”. И впервые в её голосе появилась эмоция. Не громкая. Не истеричная. Усталость. Она перевела взгляд на цветы. На секунду. — Украл? — спросила. Валера усмехнулся. — А что, сам не могу купить? — Можешь, — спокойно ответила она. — Просто ты так не делаешь. Это было сказано без упрёка. Как наблюдение. И это задело сильнее любого крика. — Да какая разница вообще, — раздражённо бросил он. — Я тебе их принёс. — Вот именно, — сказала она. И снова посмотрела на него. Теперь прямо. — Ты принёс цветы. Но не сказал, что стал частью этого. Валера сжал букет сильнее. — А тебе что, надо было докладывать? — резко спросил он. — Я тебе кто, чтобы отчитываться? Инга чуть прищурилась. — Вот это хороший вопрос. Тишина между ними стала плотнее. Люди проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то толкнул кого-то плечом, дверь техникума хлопнула за спиной, но всё это как будто отодвинулось. Остались только они. Валера чувствовал, как злость начинает подниматься. Знакомая. Удобная. — Я тебе ничего не обязан, — сказал он. Сказал и сам услышал, как это звучит. Грубо. Пусто. Защитно. Инга не ответила сразу. Потом сделала шаг назад. Ещё один. И только тогда сказала: — Я тоже. Она не взяла цветы. Просто развернулась и пошла обратно к ступеням. Тонкие каблуки снова застучали по бетону — ровно, спокойно, как будто ничего не произошло. А Валера остался стоять с этим дурацким букетом в руке. И вдруг понял, что дело не в том, что она узнала. А в том, как она на него теперь смотрит. Как на человека, которого она больше не понимает. И, возможно, уже не очень хочет понимать. В подвал Валера влетел уже тёмный. Не в том смысле, что на улице стемнело. Хотя и это тоже — поздняя осень теперь съедала свет быстро, без жалости. А в том, что лицо у него было такое, с каким лучше не лезть ни с шутками, ни с вопросами, ни даже с обычным “ты чего”. Он шёл быстро, плечами вперёд, челюсть сжата так, что на скулах ходили желваки. Под глазом ещё держалась лёгкая синь от пришивания, костяшки ныли, а внутри после техникума сидело то вязкое, бешеное ощущение, когда человек уже не может ни нормально злиться, ни отпустить. В подвале было шумно. Не обычный гул, не ленивое курение, не карточки на столе. Именно суета. Живая, собранная, с нервом. Кто-то таскал что-то от стены к двери. Кто-то спорил, перебивая друг друга. У стола стоял Адидас, опершись ладонями о край, и говорил коротко, по делу, не повышая голоса, но так, что все всё равно слушали. Рудой тоже был здесь, но опять чуть в стороне, у стены. Курил, молчал, смотрел. И это уже стало почти привычным — его присутствие как подтверждение старой власти, которая ещё не исчезла, но уже не двигает воздух, как раньше. — На поперечном въезде, — говорил Вова, — стоят колёса от “Колхиды”. Три, может, четыре. Огромные, бля, как дома. Перекатим, раскидаем по дороге, и всё. Хочешь в город — плати рубль. Кто-то из мелких прыснул. — И чё, будут платить? Адидас даже не посмотрел на него. — Будут. Не потому что любят нас, а потому что не любят возиться. Ночь, грязь, въезд узкий. Один рубль — не те деньги, чтобы геройствовать каждому второму. — А если кто начнёт кочевряжиться? — спросил кто-то из старших. — Тогда объясните, — сказал Вова спокойно. — Только без самодеятельности. Нам не драка нужна. Нам деньги нужны. Валера не слушал. Вернее, слова проходили мимо него, как шум трубы или капающая из потолка вода. Он подошёл к груше, висевшей в углу на старой цепи, встал перед ней и ударил. Сразу сильно, без разминки, без примерки. Груша дёрнулась, качнулась, вернулась. Он ударил ещё раз. И ещё. Разговор за столом продолжался. Вова что-то говорил про машины, про то, кто где встанет, кого куда поставить, как не суетиться, как быстро собирать деньги и не торчать под фарами. Но для Валеры всё это сейчас было где-то сбоку. В голове стояло другое: её лицо, когда она не взяла цветы. Её голос. Спокойный до холодного. И этот взгляд, с которым она уже смотрела не как раньше — не внутрь него, а будто через него, пытаясь понять, кто там теперь вообще остался. Он снова ударил грушу. Жёстче. С разворота. Так, что цепь звякнула о крюк под потолком. — Ты её убьёшь сейчас, — сказал кто-то в полголоса. Валера даже не повернул головы. Вахит заметил первым. Конечно. Он вообще умел улавливать такие вещи быстрее других. Не потому что был внимательнее всех на свете. Просто Валеру знал слишком давно и слишком по-настоящему, чтобы не услышать по одному удару, что у того внутри сейчас не обычная злость, а что-то хуже. Он отошёл от стола, подошёл ближе. — Ты чё? — спросил тихо. Валера молчал. Удар. Ещё удар. Кулак в старую кожу. Воздух через зубы. Скрип цепи. Вахит подождал секунду. Потом ещё. Понял, что по-хорошему ничего не будет. Подошёл сзади, схватил Валеру за ворот куртки и буквально дёрнул на себя. — Пошли. Валера рванул плечом. — Отвали. — Пошли, сказал. — Я сказал, отвали. Но Вахит уже вцепился крепче. Не для драки. Именно как свой, который знает, что иногда человека надо тащить силой, иначе он себе же хуже сделает. Он потянул Валеру к двери, мимо лавки, мимо мелких, которые сразу затихли, делая вид, что ничего не замечают. Кто-то хмыкнул. Адидас посмотрел на них коротко, но не остановил. Только проводил взглядом — без лишнего интереса, как будто и так понимал: пусть. На улице было сыро и холодно. Снег так и не лёг толком, только по краям двора стояли серые рыхлые кучи, а в колеях под ногами хлюпала чёрная вода. Фонарь над подъездом горел мутно, в его свете пар изо рта казался густым и злым. Вахит отпустил ворот только у стены. Отступил на шаг. Посмотрел на Валеру. — Ну? Тот молчал. Стоял, глядя куда-то мимо него, дыша тяжело, будто не от груши, а от того, что всё это время сдерживал внутри слишком много. — Что она сказала? — спросил Вахит. Валера даже не моргнул. — Откуда ты знаешь, что она? — А кто ещё? — Вахит сплюнул в снег. — У тебя рожа такая, будто ты или её придушишь, или себя. Валера всё равно молчал. Это уже начинало бесить. Не сильно. Скорее по-старому, по-дружески. — Ты чё, совсем? — сказал Вахит. — Я ж не мелкий, чтобы ты тут из себя стену строил. Ноль. Только челюсть ходит. И глаза тёмные, тяжёлые, будто он сейчас не с другом стоит, а сам с собой дерётся. — Валера. Тот наконец шевельнулся. Поднял голову. Но сказал только: — Ничего. Вахит коротко, почти зло засмеялся. — Да ну? А то я не вижу. — Я сказал, ничего. — Иди ты на хуй со своим “ничего”. Они замолчали оба. Во дворе где-то хлопнула дверь. Из дальнего окна тянуло жареным луком. За углом кто-то коротко просигналил. Город жил своей вечерней, промозглой жизнью, а у стены старого дома стояли двое, между которыми уже давно не надо было много слов — и всё равно слов сейчас не хватало. Валера опёрся спиной о кирпич. Закрыл глаза на секунду. Потом открыл. — Она узнала, — сказал он наконец. — Про что? — Про пришивание. Вахит кивнул. Сразу. Без удивления. — Ну и? Валера усмехнулся. Криво. Без радости. — Ну и всё. — Всё — это что? — Это “ты пришился”. Он сказал её интонацией — почти без голоса, ровно, холодно. И от этого даже Вахит понял больше, чем если бы тот начал орать. — Цветы хоть взяла? — спросил он после паузы. Валера посмотрел на него так, что и без ответа всё стало ясно. — А-а, — сказал Вахит тихо. — Понял. Снова тишина. Потом дверь подвала открылась. На крыльцо вышел Адидас. Он не стал спрашивать, что у них тут и кто кому душу выворачивает. Просто окинул обоих взглядом и сказал: — Всё. Поехали. Это прозвучало так, что разговор сам собой закончился. Не потому что всё стало легче. А потому что теперь было уже не до этого. Вова пошёл первым к машине. Старая “Волга” стояла во дворе чуть наискосок, тёмная, с мокрой крышей и грязными колёсами. Двери скрипнули почти одновременно. Кто-то полез назад. Мелкие толкались, стараясь залезть быстрее, но так, чтобы не получить подзатыльник. Кто-то сунул под сиденье мешок с чем-то тяжёлым. Вахит сел сзади. Валера — спереди, рядом с Вовой. И всю дорогу молчал. Фонари скользили по лобовому стеклу, двор за двором, улица за улицей. В салоне пахло бензином, сырой одеждой, табаком и мужским потом. Сзади кто-то тихо переговаривался, Шкет что-то шепнул Фомке, тот хихикнул и тут же заткнулся, когда Адидас бросил через плечо: — Тише. Валера сидел, нахмурившись так, будто весь мир ему сейчас должен. Локоть в дверцу, взгляд вперёд, на тёмную дорогу. Он и не пытался слушать, о чём говорят сзади. Внутри всё ещё жгло, и эта поездка, этот холодный воздух из щели окна, эта “Волга”, эти пацаны — всё вместе только помогало не думать о том, о чём он всё равно думал. На место приехали быстро. Поперечный въезд в город был пустоватый, тёмный, с редкими фарами вдалеке и чёрной полосой дороги, уходящей между занесёнными обочинами. Снега здесь было чуть больше — не сугробы ещё, но достаточно, чтобы вдоль канав и кустов уже лежали белёсые, грязноватые навалы. Колёса от “Колхиды” и правда стояли неподалёку, огромные, тяжёлые, как половина дома. Чёрная резина в грязи, с ржавыми дисками. Их пришлось перекатывать вдвоём и втроём. Земля скользила под ногами, кто-то ругался, кто-то хрипло смеялся от натуги, мелкие путались, но старались не отстать. — Сюда. — Не так, дебил. — Ещё левее. — Всё, держи. Колёса раскатили по местам быстро. Не поперёк всей дороги, а так, чтобы въезд стал узким, неудобным, раздражающим. Чтобы водитель уже заранее понимал: проще заплатить рубль, чем бодаться в этой темноте с чужими пацанами. Потом все разошлись по сторонам. Кто за сугроб. Кто к кустам. Кто к обочине. Фары вдалеке появились почти сразу. Первая машина шла медленно, явно не местная. Подъехала, затормозила. Из темноты вышли двое старших. — Въезд платный, — сказал один спокойно. — Рубль. Водитель — мужик в кепке — сначала вытаращился. Потом начал было спорить: — Какой ещё платный, вы чё… Но голос у него уже был неуверенный. Он видел, что их не двое. Что в темноте кто-то ещё есть. Что проще дать рубль и поехать дальше. Дал. Следующая машина попыталась договориться. — Парни, ну чё вы, свои же, я ж местный… — Тем более местный, — ответили ему. — Значит, знаешь порядок. Тот поругался, но заплатил тоже. Всё шло легко. Почти скучно. И именно поэтому у всех внутри начало подниматься то опасное чувство, когда кажется, что так будет и дальше — просто, гладко, с деньгами в карман и смехом по дороге назад. Потом подъехала “Чайка”. Чёрная. Тяжёлая. С мягким, уверенным ходом. Даже в темноте она выглядела не как обычная машина, а как вещь из другого мира — начальственного, наглого, привыкшего не спрашивать разрешения. Она остановилась резко. Перед самым колесом. Из водительского окна высунулась голова. Мужик лет сорока, в шапке, с лицом, на котором сразу было написано: такой привык, что перед ним расступаются. — Это что за цирк? — спросил он. К обочине вышли трое. В том числе Валера. — Въезд платный, — сказал кто-то из старших. — Рубль. Мужик даже засмеялся. Грубо, коротко. — Вы ебанулись? Какой ещё рубль? — Такой, — ответил Валера. Он сам услышал свой голос и понял, что говорит уже не ради дела. Злость внутри всё ещё искала, куда выскочить. — А если не дам? — спросил водитель, щурясь. — Тогда не въедешь. — Да ну? — Мужик дёрнул машину чуть вперёд, почти касаясь колеса. — И чё, руками меня остановишь? Кто-то из пацанов шагнул ближе. Кто-то уже выругался. А водитель “Чайки”, видно, почуяв, что имеет дело не с шлагбаумом, а с подростками, только наглел сильнее. — Пошли на хуй отсюда, — сказал он. — Щенки. И вот тут Валеру клинануло. Не из-за рубля. Не из-за машины. Не из-за дела даже. Просто всё, что сидело в нём после Инги, после её спокойного “ты пришился”, после собственных слов, после подвала, после всей этой злой тесноты, вдруг нашло себе одну точку. Он нагнулся, схватил с обочины камень — тяжёлый, грязный, холодный — и, почти не думая, с размаху швырнул в машину. Камень влетел в заднее боковое стекло. Стекло лопнуло с сухим, страшно приятным треском и осыпалось внутрь. На секунду всё замерло. Даже водитель. Даже свои. Потом мужик в “Чайке” заорал: — Вы охуели?! И почти одновременно, будто только этого и ждали, где-то вдалеке, со стороны шоссе, прорезался другой звук. Сирена. Резкая. Близкая. Слишком настоящая. — Атас!! — заорал кто-то из мальчишек так, что голос сорвался. И всё разом рухнуло в бег. Кто-то бросился к обочине. Кто-то поскользнулся. Кто-то ещё успел пнуть колесо ногой, будто от злости на весь этот срыв. Валера рванул первым, не оглядываясь. За ним остальные. — Быстрей! — В машину! — Давай-давай-давай! “Волга” стояла чуть дальше, за поворотом, спрятанная в тени. Двери распахнулись одна за другой. Мелкие лезли кучей, кто-то ругался, кто-то застрял, кого-то впихнули силой. Вова уже был за рулём. — Все?! — Все! — Газуй! Мотор рыкнул. Колёса швырнули грязный снег из-под арки. “Волга” дёрнулась и рванула с места, пока сирена ещё приближалась, но фары милицейской машины не успели вывернуть к самому въезду. В салоне все дышали тяжело. Кто-то нервно смеялся. Кто-то матерился сквозь зубы. Шкет повторял: — Нихера, нихера… Фомка, кажется, вообще забыл, как дышать. А Валера сидел спереди, всё так же хмурый, только теперь с чуть саднящей ладонью после броска. Смотрел в тёмное лобовое стекло и чувствовал, как внутри всё ещё кипит — не отпустило, не выгорело, а стало только глуше и опаснее. Вова бросил на него короткий взгляд. — Ты нахера стекло выбил? Валера не ответил сразу. Потом сказал, не поворачиваясь: — Захотелось. На секунду в машине стало тише. Потом Вахит сзади тихо выругался. Не зло даже. Скорее обречённо. Потому что все уже поняли: сегодня Валера бил не по “Чайке”. И даже не по водителю. Он бил по всему сразу, что накопилось и не вышло иначе. А такие удары почти никогда не проходят даром. Дом культуры выглядел так, будто его построили для чужой красивой жизни, а потом отдали этой — настоящей, облезлой, шумной, дворовой — и та постепенно вжилась в него без спроса. Снаружи здание стояло тяжёлое, серое, с колоннами, на которых краска давно пошла трещинами, как сухая кожа. Ступени у входа были стёртые по краям, в сыром вечернем свете поблёскивали мокрые пятна грязного снега. Над дверями висела перекошенная афиша с выцветшими буквами: ТАНЦЕВАЛЬНЫЙ ВЕЧЕР. Изнутри уже пробивался глухой бас, такой, от которого стекло в окнах дрожало едва заметно, но постоянно. Инга пришла туда впервые. Сама бы, может, и не пошла. Ей вообще не слишком нравились такие места заранее — слишком много чужого веселья, дешёвых духов, нарочно громкого смеха, локтей, сигаретного дыма в гардеробе и мужских взглядов, которые считают себя подарком. Но Ира и Диляра решили, что хватит сидеть по домам, и дотащили её почти на характере. — Да что ты как старая, — сказала Диляра ещё у неё в коридоре, застёгивая пальто. — Один раз сходим, не умрёшь. — Я и не говорю, что умру, — ответила Инга. — Тогда не делай лицо, будто тебя ведут на казнь, — фыркнула Ира. И вот теперь они стояли в тесном вестибюле ДК, где пахло мокрой шерстью, дешёвым одеколоном, табаком и пылью от старых штор. Гардеробщица — тяжёлая женщина с усталым лицом — принимала пальто так, будто ненавидела не только молодёжь, но и весь сам факт танцев. На стене рядом с ней висело зеркало в потемневшей раме, и в этом зеркале всё выглядело чуть хуже, чем было на самом деле: свет тусклее, лица бледнее, платья дешевле. Инга сняла пальто и осталась в тёмно-вишнёвом платье с мягкой линией талии и чуть открытыми запястьями. На ушах — маленькие серьги с медовым камнем, тёплым, почти чайным, как она любила. Волосы она оставила распущенными, только убрала назад виски тонкими заколками, чтобы лицо казалось чище и строже. На ногтях — всё тот же приглушённый, пыльно-розовый лак, который рядом с ярко накрашенными девчонками выглядел почти слишком благородно. Диляра, наоборот, пришла почти сияющая — светлое платье с чуть пышной юбкой, слишком смелая для декабря улыбка, серьги-кольца, которые ловили свет при каждом повороте головы. Ира была тише, стройнее, в тёмно-синем платье и с той спокойной аккуратностью, которая всегда делала её похожей на девушку из хорошей семьи, даже если она смеялась громче всех. Когда они вошли в зал, музыка ударила сразу в грудь. Помещение было большое, когда-то, наверное, торжественное. Высокий потолок, лепнина по краям, местами уже потемневшая от времени. Стены выкрашены в тусклый кремовый цвет, который вблизи распадался на слои старой краски и свежих сколов. У сцены справа штукатурка вздулась и облупилась так, что под ней торчала серая неровная основа. Пол — деревянный, местами затёртый до блеска, местами рассохшийся. Сцена в дальнем конце зала была обита тяжёлым красным бархатом, уже вытертым на складках. Над ней висели лампы, дававшие не свет даже, а липкое жёлтое мерцание, в котором все лица становились чуть резче и чуть грубее. На сцене возился парень у аппаратуры — крутил ручки, поправлял провод, лениво перекрикивался с кем-то внизу: — Сейчас поставлю, подожди! — Ты нормальное ставь, а не это говно! — Сам будешь ставить, умник? В зале уже было полно народу. Девчонки стояли кучками — кто у сцены, кто у стены, кто возле колонн. Платья были у всех разные, но почти у всех было одно общее: желание выглядеть взрослее, ярче, желаннее, чем им самим, может, ещё было по возрасту. Кто-то натянул слишком узкое синтетическое платье, блестящее в жёлтом свете как мокрый леденец. Кто-то пришёл в школьной юбке, но с сильно подкрашенными глазами и губами, будто этим можно было перехитрить всё остальное. У кого-то на шее звенели дешёвые бусы, у кого-то волосы были завиты так старательно, что каждая прядь жила своей отдельной гордой жизнью. Парни выглядели проще и наглее. Пиджаки поверх свитеров, расстёгнутые рубашки, у кого-то короткие куртки, снятые и брошенные на подоконник. Волосы зализаны, челки уложены, сигарета за ухом или уже в пальцах. Некоторые стояли с видом людей, которым якобы всё это скучно, но при этом не пропускали ни одной новой девчонки взглядом. Другие уже хохотали, толкались, хлопали друг друга по плечам, будто пришли не танцевать, а проверить, кто здесь чей. Ира огляделась первой. — Ничего себе, — сказала она. — Тут половина города, кажется. — И половина идиотов, — добавила Инга. Диляра засмеялась. — Не строй из себя прокурорскую дочь. Инга покосилась на неё. — Я и есть прокурорская дочь. — Вот именно. Тем интереснее. Они встали ближе к сцене, но не вплотную — так, чтобы видеть зал и при этом не оказаться сразу в чьих-то руках. Музыка шла одна за другой: что-то быстрое, ударное, такое, под что девчонки сначала дёргаются скованно, а через две минуты уже смеются и машут руками свободнее. Свет мигал неровно, иногда почти гас, и тогда зал на секунду становился темнее и опаснее, а потом опять вспыхивал жёлтым. Инга сначала только смотрела. На Диляру, которая уже через одну песню начала танцевать так, будто давно ждала именно этого вечера. На Иру, которая двигалась сдержаннее, но всё равно ловила ритм телом легче, чем делала вид. На девчонок у сцены, которые хихикали, когда к ним пытались подойти местные красавчики. На мальчишек, которые раз за разом выпрямляли спины, проходя мимо зеркала в боковой нише. Потом и сама втянулась — не в общее веселье даже, а в его ритм. В этот шум, в гул пола под каблуками, в ощущение, что хотя бы пару часов можно прожить без тяжёлых мыслей. Тело иногда умнее головы: если музыка громкая, а зал полный, внутри становится чуть легче просто потому, что ты не одна со своей жизнью. Валера в ДК тоже был. Но не рядом. Он пришёл с ребятами — шумной, уже внутренне собранной стаей, где мелкие крутились ближе к дверям, а старшие брали пространство молча. Универсамовские держались как всегда: будто не они пришли на чужой праздник, а праздник вынужден подвинуться под них. Сначала они постояли у стены, потом кто-то двинулся к сцене, кто-то к окну, кто-то сразу на улицу курить. Валера увидел Ингу почти сразу. Она стояла под светом лампы, голова высоко, тонкая шея открыта, серьги ловят тёплый отблеск, и на секунду у него внутри всё стукнуло как надо — по-живому, по-старому. Но дальше пошло не так. Потому что рядом были парни, дым, шутки, этот общий дворовой тон, и он не подошёл сразу. Кивнул ей только издали, она кивнула в ответ, и на этом всё зависло в том самом неудобном промежутке, где человек уже как будто близкий, но подойти к нему при своих — вдруг труднее, чем следовало бы. Потом кто-то из ребят сказал: — Пошли, перекурим. И Валера вышел на улицу вместе с ними. Снаружи было темно, слякотно и резко холоднее. У крыльца толпились курящие. Кто-то спорил о музыке, кто-то матерился на гардеробщицу, кто-то уже договаривался “после” идти ещё куда-то. Валера стоял чуть в стороне, тянул сигарету и всё равно мыслями был внутри. Не прямо у Инги — это бы значило, что всё просто. Хуже: где-то между ней и тем, кем он должен был быть сейчас рядом с пацанами. Именно в это время в зал вошёл Костя. Для Инги — всё ещё Костя. Мужчина из Москвы, потом из утренней дороги до техникума. Не близкий. Не понятный. Но уже осевший где-то под кожей как опасная, тёмная заноза. Он появился без шума. Не как те, кто вваливается смеясь, заранее объявляя себя важным. Просто вошёл, снял пальто, отдал его в гардероб и прошёл в зал так, будто ему не нужно занимать место — оно само найдётся там, где он встанет. На нём был тёмный пиджак поверх чёрной рубашки, ворот расстёгнут, волосы чуть влажные. В жёлтом свете ДК он выглядел ещё старше, чем на улице, и ещё спокойнее. Именно это Инга заметила первой, когда увидела его у колонны справа от сцены. Сердце не ударило. Ничего такого. Но внутри что-то сразу собрало её внимательнее. — О, смотри, — шепнула Диляра, проследив за её взглядом. — Ничего себе. — Кто? — спросила Ира. — Вон тот, у колонны. Тёмный. Инга сделала вид, что ей всё равно. — Обычный. — Конечно, — усмехнулась Диляра. — Поэтому ты так на него и не смотришь. Инга ничего не ответила. Костя действительно не танцевал. Не ходил кругами. Не лез к девчонкам. Стоял у стены, иногда говорил что-то кому-то из знакомых мужчин, иногда смотрел на сцену, на зал, на людей так, будто не просто присутствует, а считывает всё сразу. Под таким взглядом хотелось или отвернуться, или стать красивее, чем ты есть. Музыка сменилась. Потом ещё раз. Снова что-то быстрое, визгливое, с высоким женским голосом в колонках. Девчонки смеялись, крутились, парни лезли ближе, кто-то уже успел поссориться у окна, но пока без серьёзности. Потом со сцены крикнули: — Медляк! Зал сразу изменился. Это всегда происходило одинаково: шум как будто проседал на секунду, девчонки инстинктивно поправляли волосы и лица, парни оглядывались быстрее, решая, к кому успеть подойти первым. Смех становился тише, ближе. Пространство между телами — меньше. Инга ещё успела подумать, что, наверное, Валера сейчас вернётся. Что увидит её. Подойдёт. И всё это неловкое, недоговорённое между ними хотя бы на пару минут снова станет понятным. Но вернулся не он. Костя оттолкнулся от колонны и пошёл прямо к ней. Не торопясь. Без улыбки. Без игры в “ну что, потанцуем”. Подошёл, остановился перед ней и просто сказал: — Идём. Это прозвучало почти как приглашение, почти как приказ и почему-то не как наглость. Скорее как будто он уже всё решил за секунду до подхода, а теперь просто даёт ей возможность либо согласиться, либо сделать вид, что могла бы отказаться. Ира и Диляра замерли рядом так выразительно, что Инге стало смешно и неловко одновременно. — С чего вы решили? — спросила она тихо. Костя чуть наклонил голову. — С того, что ты и так хочешь танцевать. Она могла бы сказать “нет”. И не сказала. Протянула руку. Он взял её не жадно, не сильно, но так, что отпускать уже не хотелось по-глупому. Он вывел её в центр танцпола. Музыка была медленная, с тянущимся, чуть надрывным голосом. Свет приглушили ещё сильнее. Люди вокруг сошлись парами, и зал сразу стал другим — теснее, теплее, опаснее. В медляке всегда есть что-то почти неприличное не потому, что близко, а потому, что слишком многое становится видно по тому, как человек держит другого. Костя положил ладонь ей на талию. Другой рукой держал её пальцы. Не слишком близко. Но и не с той осторожной вежливостью, с которой танцуют почти чужие. Инга чувствовала его через ткань платья — тепло руки, тяжесть тела, спокойный ритм дыхания. Он вёл её уверенно, без суеты, и от этого она вдруг особенно остро ощутила, насколько он не похож на мальчишек вокруг. Ни на тех, кто танцует слишком цепко, будто боится, что девушка сейчас убежит. Ни на тех, кто наоборот держится деревянно от страха. С ним было не легко. С ним было ровно. Как будто музыка не снаружи, а внутри его движений. — Вы всегда так подходите? — спросила она, не поднимая глаз. — Как? — Словно отказа не существует. Он усмехнулся едва заметно. — Существует. Просто ты не хотела отказывать. Инга посмотрела на него. И вот тогда пожалела, что подняла глаза. Потому что под этим взглядом нельзя было спрятаться за иронию. Он видел её слишком прямо и при этом не давил. Хуже — оставлял ей право самой признать то, чего она не хотела. — Самоуверенно, — сказала она. — Зато честно. Тем временем Валера, на улице услышав из открытой двери: — Медляк! — А ну, побежали, дураки! – бросил окурок и вернулся в зал. Он вошёл быстро, ещё с холодом на куртке и дымом на волосах, и сразу взглядом начал искать Ингу. Не среди всех. Среди своих ориентиров: у сцены, у стены, рядом с Ирой и Дилярой. Не увидел. Сердце неприятно дёрнулось. Он перевёл взгляд на танцпол. И замер. Потому что увидел её там. В объятиях Кащея. Не “рядом”. Не “случайно”. Не в разговоре. А именно так: её голова чуть поднята, его ладонь на её талии, их шаги в одном ритме. И на секунду всё остальное — свет, музыка, люди — ушло назад. Осталась только эта картинка, слишком ясная и слишком чужая. У Валеры внутри сразу вспыхнуло то самое тёмное, резкое, от чего потом трясутся руки. Но он не двинулся с места. Просто стоял у входа, будто если шевельнётся, то увидит ещё что-то хуже. Ира первой заметила его. Потом Диляра. Обе сразу замолчали. Инга почувствовала это не глазами, а телом — как меняется воздух. Повернула голову чуть в сторону и увидела Валеру у двери. Лицо жёсткое. Глаза тёмные, тяжёлые. И от этого у неё внутри всё упало не от стыда даже — от предчувствия, что сейчас что-то сорвётся. Музыка закончилась. Костя отпустил её не сразу. На долю секунды позже, чем следовало бы. И этого тоже оказалось слишком много. — Спасибо, — сказала Инга. — Пожалуйста, — ответил он. Спокойно. Как будто не видел у двери Валеру. Хотя, конечно, видел. Именно в этот момент у сцены началась глупость. Сначала просто спор. Шкет, острый на язык, как всегда, сцепился с каким-то пацаном — рыжеватым, мелким, но с наглой физиономией, из тех, кто много на себя берёт, пока рядом есть старшие. — Ты сам смотри, куда прёшь! — огрызнулся тот. — А ты сам смотри, с кем базаришь, — мгновенно ответил Шкет. — Да пошёл ты. — Слышь, щенок… Слово за слово. Плечо в плечо. Люди рядом уже начали коситься. Кто-то даже отступил, понимая, что сейчас веселье кончится. — Ты кого щенком назвал? — заорал рыжий и толкнул Шкета так, что тот врезался в кого-то из девчонок. Шкет, конечно, не отступил. Полез вперёд. И именно тогда в дело влез старший — широкий парень у стены, с лицом уже не подростковым, а тяжёлым. Брат того рыжего. Из Хады Такташ. Это узнали почти сразу, как узнают такие вещи не по паспорту, а по тому, как меняется воздух вокруг. — Ты моего брата руками тронул? — сказал он. Кто-то из универсамовских тут же шагнул ближе. — И чё? И вот после этого уже всё пошло быстро. Очень быстро. Рыжий первый махнул рукой. Шкет вцепился в него. Старший из Хады толкнул кого-то из универсамовских. Тот ответил. Девчонки завизжали и начали отскакивать к стенам. Кто-то скинул стул. Музыку на сцене попытались выключить, но не успели — она ещё несколько секунд надрывно орала в пустоту, пока внизу уже били друг друга. Валера был в драке почти сразу. Инга искала его глазами, и в этот момент было страшнее всего именно это — не сам шум, не визг, не падающие стулья, а то, как быстро он стал частью этой каши. Не к ней рванул. Не к ней. А туда, где уже летели кулаки. Она увидела, как он врезается плечом в кого-то, как машет рукой, как его самого толкают назад, и поняла с каким-то ледяным отчаянием: он сейчас даже не вспомнит, что она тут. — Валера! — крикнула она. Но её голос утонул в общем грохоте. Кто-то у сцены уже орал: — Хадовские, бля! — Тащи его! — Не пускай! — Менты сейчас будут! И именно в этот хаос рядом с ней оказался Костя. Откуда — она даже не поняла. Просто он вдруг был рядом, слишком близко, слишком собранно для этого безумия. Он схватил её за руку. Крепко. Не больно. Но так, чтобы она не дёрнулась по глупости обратно в зал. — Пошли. — Подожди, Валера… — Потом, — отрезал он. И не дал ей снова посмотреть в ту сторону, где уже валились люди, скрипел пол, кто-то ругался так, что перекрывал музыку, а Валера всё ещё был внутри этого — с кулаками, со злостью, со своей новой жизнью, которая опять выбрала не её. Костя потянул её к выходу. Ира и Диляра уже сами неслись следом, бледные, сбитые, прижимая сумки к груди. — Господи, господи… — Быстрее! — Там сейчас всех размажут! В вестибюле кто-то чуть не снёс гардеробную стойку. Гардеробщица орала, чтобы не ломали двери. Пальто путались, люди толкались, кто-то выронил шапку, кто-то искал вторую перчатку в этом кошмаре, как будто она ещё имела смысл. Костя не отпустил Ингину руку ни разу, пока не вывел её на улицу. Холод ударил в лицо сразу. Резко. Как пощёчина после душного зала. На ступенях ДК уже толпились вывалившиеся наружу. Кто-то курил дрожащими пальцами сразу, как вышел. Кто-то смеялся нервно, как всегда смеются после страха. Кто-то орал: — Да их там человек десять! — Наших тоже полно! — Щас менты приедут! Инга стояла, тяжело дыша, и всё ещё пыталась глазами найти Валеру среди дверей, среди лиц, среди выбегающих парней. Но его не было. Костя наконец отпустил её руку. На запястье остался жар его ладони — даже на холоде. — Не лезь назад, — сказал он. Она повернулась к нему. — Там Валера. — Я знаю. — Мне надо. — Тебе не надо туда, — сказал он так спокойно, что ей захотелось или ударить его, или немедленно послушаться. И хуже всего было то, что тело выбрало второе. Потому что где-то внутри, под страхом, под злостью, под поиском Валеры, жило ещё одно острое и уже почти недопустимое ощущение: если бы не Костя, она так бы и стояла там, пока всё вокруг валилось.