Не по понятиям

Вову Адидаса в «Универсаме» не любили впрямую. Его либо уважали, либо побаивались, либо и то и другое сразу. Даже те, кто за глаза позволял себе скривить рот или шепнуть что-нибудь в сторону, всё равно при нём собирались, становились тише и переставали дёргаться попусту. Не потому, что он орал громче всех. Как раз наоборот. Вова почти никогда не повышал голос. Просто рядом с ним становилось ясно, где кончается обычная дворовая трепотня и начинается что-то уже серьёзное. В тот вечер в подвале было людно. Не тесно до духоты, как бывало в сырость, когда курят все сразу и печка даёт такой жар, что стены потеют. Нет — просто много. Свои, полусвои, младшие, те, кто уже имел право сидеть внутри, а не мяться у двери. Кто-то стоял у печки, кто-то на ящиках, кто-то на корточках у стены, кто-то курил у самого входа, пуская дым в щель. Лампочка под потолком светила вяло, жёлтым больным кругом, и оттого лица у всех были как будто потемнее, порезче. Турбо сидел на перевёрнутом ящике и ковырял ногтем бинт на костяшке. Синяк под глазом уже начал желтеть по краям, губа затянулась неровной коркой. С виду он держался как обычно — развалился, куртка нараспашку, взгляд тяжёлый, будто всем вокруг заранее должен. Но Вахит, сидевший у стены с сигаретой, уже знал: это всё наружное. Внутри Турбо до сих пор носило. Просто теперь он хотя бы не бросался на первого попавшегося. Кащей был тут же. Как всегда — чуть отдельно, не лезя в середину, но так, что середина всё равно ощущала его рядом. Сидел на стуле с кривой ножкой, курил медленно, смотрел мало, а видел, как обычно, больше других. Вахиту это в нём никогда не нравилось. И не потому, что страшно. Просто рядом с Кащеем всегда было чувство, что он тебя уже прикинул, оценил, отмерил — даже если сам ты ещё рот не открыл. Вахит делал вид, что сидит просто так, как всегда сидел раньше, будто никуда не уезжал, будто ничего за это время не изменилось. Но сам понимал: сидит уже по-другому. Не телом даже — головой. Слишком много теперь было за пределами подвала. Дом. Раис. Алиса. Жизнь, которую сюда не принесёшь, как ни старайся. И от этого всё вокруг вроде бы осталось тем же самым, а всё равно уже чуть съехало со своего места. Шум шёл обычный. Кто-то спорил из-за кассеты. Кто-то рассказывал, как на рынке одного барыгу чуть не раздели до трусов. Кто-то ржал так громко, что Сивый цыкнул: — Тише ты, блядь, не дома. И именно в эту самую обычную подвальную мешанину Вова вошёл так, что разговоры не оборвались сразу, но как-то сами начали стихать. Сначала только дверь скрипнула. Потом в щель потянуло уличным холодом. Потом на пороге показалась его фигура — высокая, прямая, в спортивной куртке с тремя полосами по рукавам, уже потёртой, но всё равно сидящей на нём так, будто другой одежды он и не признаёт. За эту куртку, за кроссовки, за любовь к шмоткам, которых у остальных и в руках-то толком не бывало, его и прозвали Адидасом. Сначала в шутку, потом с уважением, а потом уже никто и не вспоминал, как его вообще звали без этого. На нём были тёмные штаны, чуть зауженные, чистые, будто он даже в подвал спускался не кое-как, а уже собранным. Волосы зачесаны назад. Лицо спокойное. Ни тени суеты. И только взгляд — внимательный, быстрый — сразу прошёлся по всем. — Здорово, — сказал он. Не громко. Но после этого уже все замолчали окончательно. — Здорово, Вов. — Здорово. — О, Адидас… Он кивнул нескольким, кому-то пожал руку, кому-то просто бросил взгляд в ответ, и встал посреди подвала так, будто не специально туда вышел, а просто место само под него освободилось. Турбо выпрямился первым. Не потому, что подлизывался. Просто при Вове Адидасе почему-то не сиделось развалившись. Вахит тоже поднял голову и внимательнее прищурился. Что-то в лице у Вовы было не то. Не плохое даже. Не злое. А собранное сильнее обычного. Кащей затушил сигарету о край жестянки и тоже посмотрел на него. Вот это заметили все. Потому что Кащей и Вова — это была не просто пара старших. Это были два разных способа держать район. Один — жёстко, прямо, на понятии и силе. Второй — тише, скользче, но не менее крепко. И когда они оба молчали одновременно, даже воздух в подвале делался тяжёлым. Вова не тянул долго. — Я ненадолго, — сказал он. Сивый хмыкнул: — Все мы ненадолго. Кто-то тихо прыснул. Вова скользнул по нему взглядом, и смешок тут же умер. — Я в армию ухожу, — сказал он. И вот после этого наступила та самая редкая тишина, когда люди вроде бы ещё живы, дышат, стоят на месте, а по ощущению — как будто на секунду всё провалилось. Не потому, что кто-то не знал, что это когда-нибудь случится. Знали все. Повестки не с неба падают. Старшие рано или поздно уходят. Но одно дело знать вообще, а другое — услышать вот так, в лоб, в подвале, от самого Вовы. Сивый моргнул. Турбо нахмурился. Кто-то у печки перестал жевать семечки. Вахит почувствовал, как рядом с ним чуть шевельнулся Кащей, но сам головы в его сторону не повернул. — Когда? — спросил кто-то из младших. — На днях. — Прям уже? — А тебе за месяц объявлять надо было? — буркнул Турбо, но без обычной злости. Скорее от неожиданности. Вова чуть усмехнулся краем рта. — Уже. Сказано было спокойно. Но Вахит почему-то понял: самому Вове от этого не легче. Просто он из тех, кто не будет стоять и делать из ухода трагедию. Уходит — значит, уходит. Сказал — и всё. Сивый первым попробовал вернуть разговор в обычный пацанский тон: — Ну ты, Вов, даёшь. Мог бы раньше сказать. — Зачем? — В смысле — зачем? Мы б хоть… — Что “хоть”? — Вова посмотрел прямо на него. — Водку жрать и сопли размазывать? Сивый замолчал. Потому что именно это, возможно, и собирался предложить. Кто-то у стены спросил: — И чё теперь? Глупый вопрос. Но он повис в воздухе правильно. Потому что спрашивали не про армию. Не про вещи, не про повестку, не про сапоги. Спрашивали про «Универсам». Вова тоже это понял. Он медленно провёл взглядом по подвалу, по своим, по младшим, по тем, кто уже мнил себя серьёзнее, чем был на самом деле. — Ничего, — сказал он. — Жить будете. Турбо коротко хмыкнул: — Охуенно ответил. — А что тебе ответить? — Вова повернулся к нему. — Что без меня тут конец света? Не будет. Район стоял до нас и после нас стоять будет. Турбо опустил глаза. Не из обиды. Скорее переваривал. Кащей всё это время молчал. Только смотрел. И Вахиту от этого молчания становилось всё неприятнее. Потому что одно дело — Вова уходит. И другое — кто останется после него тем, на кого будут смотреть. Этого никто пока не говорил вслух. Но об этом уже подумали почти все. И Вова, конечно, тоже. Он повернулся чуть боком, будто собираясь закончить разговор, но потом всё-таки добавил: — Только не борзейте без башки. Сказано было уже не всем сразу, а как будто каждому отдельно. — Не рвите район друг другу. — Не лезьте, куда не тянете. — Мелких не мять. — Своих не кидать. Каждая фраза короткая. Жёсткая. Без лишнего пафоса. И оттого слышалась особенно ясно. — И если кто-то решит, что теперь можно каждый день устроить балаган, — тут Вова очень ненадолго перевёл взгляд на нескольких сразу, включая Турбо, — я потом узнаю. Турбо усмехнулся: — Из армии, что ли? — Хоть откуда. Кто-то снова тихо хмыкнул, уже осторожнее. Вахит смотрел на Вову и думал, что именно в этом и была его сила: говорить так, будто за словами уже ничего не надо добавлять. Ни кулака. Ни крика. Ни второго раза. Потом Вова наконец перевёл взгляд на Кащея. И вот тут стало совсем тихо. Потому что одно дело — подвал, пацаны, общие слова. И другое — когда двое старших смотрят друг на друга в момент, после которого всё уже чуть-чуть будет иначе. Кащей встал. Медленно. Не спеша. Сигарету дожал в жестянке, сунул руки в карманы и подошёл ближе. — Ясно, — сказал он. Всего одно слово. Не “жалко”. Не “жаль”. Не “разберёмся”. Просто: ясно. Вова кивнул. И вот в этом коротком обмене было больше, чем в половине сказанного до того. Турбо напрягся сразу. Вахит тоже это почувствовал. Не потому, что ожидал сейчас драки или выяснения. Нет. Просто в подвале вдруг очень ясно запахло сменой веса. Как в комнате, где переставили тяжёлый шкаф: вроде всё то же, а воздух уже другой. — Справитесь, — сказал Вова наконец. Не как вопрос. Как факт. Кащей чуть склонил голову. — Справимся. И вот после этого Вахит впервые почувствовал не просто неприятное предчувствие, а почти уверенность: с уходом Вовы «Универсам» останется тем же только снаружи. Внутри же всё пойдёт по-другому. Сивый пробормотал: — Пиздец. Тихо, себе под нос. Но в тишине услышали многие. Вова посмотрел на него. — Не пиздец, а армия. — Всё равно пиздец, — честно сказал Сивый, и на этот раз несколько человек усмехнулись уже без страха. Вова тоже усмехнулся — коротко, почти тепло. Потом полез в карман, достал смятую пачку сигарет, вытряхнул одну, прикурил и только после первой затяжки как будто позволил себе стать обычным человеком, а не просто тем, кто пришёл объявить новость. Вот тогда подвал чуть расслабился. Кто-то снова сел. Кто-то полез с вопросами. — Куда отправляют? — Когда проводим? — Уже точно? — А там чё, на два года? Вова отвечал коротко, без охоты вдаваться в подробности. Не потому, что скрытный. Скорее потому, что сам ещё не перестроился до конца. Армия пока была словом. Жёстким, тяжёлым, но всё ещё словом. А когда станет эшелоном, частью, сапогами и чужими командами — это будет уже другое. Турбо подошёл ближе и встал напротив. — И чё, реально уходишь? — спросил он, будто до сих пор надеялся услышать, что это какая-то дурная шутка. Вова посмотрел на него. — А ты думал, отмажусь? Турбо пожал плечом. — Я думал, ты всегда тут будешь. Сказано было грубовато, почти по-дурацки. Но слишком честно, чтобы смеяться. Вова затянулся и выдохнул дым в сторону. — Никто нигде всегда не бывает. После этих слов Вахит почему-то сразу подумал не про Вову, а про себя. Про то, как быстро за несколько дней можно оказаться уже не в той жизни, в которой был до этого. И как глупо вообще думать, что что-то вечно. Он опустил взгляд в пол. Алиса почему-то очень ясно всплыла в голове. Её тонкие пальцы на его рукаве. Вопросы. Тихий голос на кухне. Всё то, чего в подвале не должно было быть. Всё то, что он сюда не принёс и не собирался приносить. — Ты чё такой? — негромко бросил ему Турбо, будто почуял, что Вахит опять ушёл куда-то не сюда. — Нормальный, — отрезал Вахит. Вова перевёл на него взгляд. — Приехал, что ли, наконец? — Ага. — И как Москва? Вахит пожал плечом. — Шумно. — У нас тише? — усмехнулся Сивый. — У нас тупее, — буркнул Вахит. Подвал коротко хмыкнул. Даже Вова слегка улыбнулся. И всё-таки тень новости никуда не делась. Что бы кто ни говорил, как бы ни шутил, все уже крутили в голове одно и то же: Адидас уходит. Кто-то из младших, совсем ещё сопляк, но уже крутившийся рядом, вдруг спросил: — А кого теперь слушать? И опять стало тихо. Потому что такие вопросы не задают просто так. И потому что ответ на них всегда опаснее, чем кажется. Кащей не шевельнулся. Вова тоже не ответил сразу. Смотрел на пацана, потом на остальных. Потом медленно сказал: — Себя сначала слушать начни. Может, человеком станешь. Несколько человек прыснули. Напряжение чуть ослабло. Но Вахит видел: вопрос не умер. Его просто пока отодвинули. Потом кто-то ушёл за пивом. Кто-то потащил ящик ближе к печке. Кто-то начал вспоминать, как Вова однажды в одиночку разогнал троих у рынка, и подвал ненадолго даже ожил по-настоящему — шумно, с перебиванием, с матом, с короткими взрывами смеха. Но теперь во всём этом уже жило прощание. Без громких слов. Без “братва”. Без клятв на крови. Просто все чувствовали: это один из последних вечеров, когда Вова Адидас ещё стоит здесь, в подвале, и от этого сам подвал ещё держится именно так, как держался до сих пор. Позже, когда часть пацанов разошлась, Вахит вышел покурить во двор. Там было холоднее, чем в подвале, но легче дышалось. Из-под крыши капало. Земля под ногами была мокрая, тёмная. Где-то на верхних этажах хлопнула форточка. Через минуту рядом встал Вова. Без куртки нараспашку, без суеты. Просто вышел и закурил, глядя во двор. Постояли молча. Потом Вова сказал: — Ты изменился. Вахит хмыкнул. — Это комплимент? — Это факт. — И ты туда же. — Куда? — В умные. Вова усмехнулся. — Не, я уже ухожу. Могу позволить. Вахит затянулся, выпустил дым и долго смотрел в ночь. Потом всё-таки спросил: — Не ссышь? Вова ответил не сразу. — Ссу, — сказал он спокойно. — Только это никого не ебёт. И вот это почему-то прозвучало честнее всего за весь вечер. Вахит кивнул. Потому что именно так и было. Потом Вова добавил: — Смотри тут. — За чем? — За собой хотя бы. Вахит усмехнулся краем рта. — Сам как-нибудь. — Ну-ну. Они докурили. И когда Вахит уже собирался возвращаться внутрь, Вова вдруг негромко сказал ему в спину: — Кащей теперь сильно вырастет. Вахит остановился. Не обернулся сразу. — И что? — Ничего. Просто не забывай. — Я ничего не забываю. — Вот и не забывай. После этого Вова бросил бычок в грязь и ушёл обратно в подвал. А Вахит ещё несколько секунд стоял во дворе и смотрел в тёмное окно подвала, откуда просачивался мутный жёлтый свет. И почему-то очень ясно понимал: с уходом Вовы Адидаса «Универсам» станет жёстче. Тише. Опаснее. А значит, всё, что и так держалось криво, теперь начнёт трещать ещё быстрее. Старая дача дедушки Суворова стояла на отшибе, за последними огородами, где уже начинались тёмные сады, заборы с перекошенными досками и та особая загородная тишина, которая никогда не бывает полной, потому что в ней всегда что-нибудь живёт своей жизнью: собака гавкнет, ветка заденет стекло, где-то далеко хлопнет калитка, в траве зашуршит кто-то мелкий, а из соседнего дома донесётся радио, которое никто не спешит делать тише. Дом был старый, деревянный, с облупившейся зелёной краской на ставнях и верандой, где половицы пружинили под ногами. От дождей доски потемнели, перила местами растрескались, а в одном углу крыши торчал кусок ржавой жести. Но внутри было тепло, шумно и по-своему даже празднично — как всегда бывает там, где собираются свои и заранее знают: сегодня никто рано по домам не разойдётся. На длинном столе в комнате уже стояли бутылки водки, тарелки с нарезанным хлебом, огурцы, помидоры, варёная картошка в эмалированной миске, банка с грибами, селёдка на блюде, колбаса, нарубленная толстыми небрежными кругами, и какие-то ещё закуски, принесённые каждая из девчонок от себя. В углу на табурете стоял старый магнитофон — серый, с потёртыми кнопками, замотанной изолентой ручкой и хриплым динамиком, но вполне годный для танцев, если его не трогать лишний раз и не дёргать кассету. Народу было много. Не соседские. Не случайные. Только свои — «универсамовские». Пацаны, уже разгорячённые ещё до первой нормальной выпивки, шумели по всем комнатам сразу. Кто-то курил в форточку, хотя дым всё равно стоял под потолком. Кто-то вытряхивал из пакета яблоки прямо на подоконник. Кто-то уже спорил, какую музыку ставить первой. Девчонок действительно было много — больше, чем на обычных подвальных посиделках. И совсем не тихих домашних девочек, которые сидят у стеночки и ждут, пока их пригласят. Эти были свои по-своему: смелые, громкие, с крашеными глазами, с высокими хвостами, в свитерах, юбках, узких брюках, некоторые уже с подведёнными губами, с тем особым вызовом в смехе, когда им нравится быть среди пацанов и они не собираются делать вид, будто стесняются. На кухоньке у плиты двое уже спорили, кому наливать первой. На веранде кто-то хлопал дверью. Из дальней комнаты доносились визги и смех, как будто там уже началось что-то отдельное, не связанное со всем остальным домом. Вова Адидас сидел за столом почти в центре этого шума и выглядел так, будто это всё не вокруг него творится, а он просто разрешил происходящему твориться рядом. На нём была тёмная спортивная кофта с расстёгнутым воротом, чистая майка под ней, волосы зачёсаны, лицо спокойное. Но сегодня даже в его спокойствии было что-то более лёгкое, чем обычно. Может, потому что прощались с ним. Может, потому что все уже знали: скоро армия, скоро не будет этой дачи, этого стола, этого шума для него, и потому сегодня он имел право просто сидеть и позволять себе чуть больше обычного. Кащей был рядом — не прилипал, не держался нарочито близко, но всё равно рядом. Лучшие друзья, и это чувствовалось даже не по словам, а по мелочам: как один без лишних объяснений пододвинул другому стакан; как Кащей, не спрашивая, бросил взгляд на пустеющую тарелку перед Вовой и передвинул ближе блюдо с селёдкой; как они обменивались короткими фразами вполголоса, понятными только им двоим. Между ними не было лишней показухи, зато было то, чего обычно не добираешь снаружи — старая, крепкая привычка быть рядом. — Ну чё, — крикнул кто-то с другого конца стола, уже порядком разогретый, — за Адидаса, пока он нас тут не забыл в своей армии! — Он вас и тут не особо помнит, — лениво бросил Кащей, и стол сразу заржал. Вова только усмехнулся. Стаканы стукнулись. Водка пошла по кругу. Кто-то сразу закашлялся, кто-то геройски не поморщился, кто-то зажевал хлебом и огурцом так быстро, будто боялся, что спирт дойдёт до головы раньше времени. Турбо пил тяжело. Не суетливо, не как те, кто только и ждёт повода, чтобы отключить голову, а зло, упрямо, будто водкой можно было что-то в себе придавить. Внешне он держался как обычно: огрызался, шутил, толкал кого-то плечом, если тот слишком наваливался рядом. Но Вахит, сидевший через пару человек от него, видел: Валеру несёт не веселье. Его несёт то же самое, что несло уже несколько дней — злость, пустота, срыв, который он теперь пытался утопить хоть чем-нибудь. Надя Катешева сидела напротив, ближе к углу стола, и смотрела на него слишком часто, чтобы это можно было не заметить. Она была из тех девчонок, которые не теряются в компании. Не красавица в лоб, не такая, про которую сразу начинают шептаться, но живая, цепкая, яркая. Тёмные волосы, губы с влажным блеском, немного острые черты, взгляд упрямый. И этот взгляд уже давно лип к Валере слишком явно. Все видели. Сам Валера — тем более. Только ему было плевать. Или он делал вид, что плевать, но так давно и так убедительно, что разницы уже не осталось. Надя это тоже знала. И всё равно смотрела. Когда смеялись — на него. Когда наливали — сначала ему. Когда музыка заиграла и девчонки стали вытягивать пацанов танцевать — она даже не делала вид, что выбирает, сразу глазами искала только одного. Вахит это отметил машинально и тут же отодвинул в голове в сторону. Ему сегодня вообще не хотелось особенно влезать ни в чьи любовные дурости. Он сидел, курил в приоткрытую форточку, пил не спеша и наблюдал. После Дагестана — хотя вслух всем говорил, что вернулся из Москвы, и никто особенно не копал — ему всё здесь казалось будто чуть более шумным, чуть более дурацким, чуть более чужим и родным одновременно. Как будто он вернулся в ту же компанию, но сам уже не помещался в неё до конца так, как раньше. — Зима, ты чего как дед? — крикнул Сивый через стол. — Сидит, морду умную сделал, будто нас всех сейчас воспитывать начнёт. — Тебя уже поздно, — отрезал Вахит. — Во-о-от, — довольно протянул Сивый, — вернулся наш. — Из Москвы, бля, — вставил кто-то с веранды. — Из самой, — лениво ответил Вахит, не моргнув. Кащей скользнул по нему взглядом, но ничего не сказал. Вахит это заметил. И заметил, что Кащей вообще в последнее время смотрит на него внимательнее прежнего. Не лезет. Не спрашивает. Но как будто держит в уме, что Зима вернулся уже не совсем тем, каким уезжал. Музыка наконец заорала в полную силу. Магнитофон хрипел, но тянул. Кто-то сразу вскочил, кто-то захлопал в ладоши, девчонки завизжали, освобождая место между столом и печкой. Доски пола загудели. Стекло в серванте дрогнуло. Кудрявый полез было танцевать слишком уверенно, получил смехом в лоб и сам заржал. Тамара, уже разрумянившаяся, с распущенными волосами и совершенно бесстыжим весельем в глазах, обошла стол, нависла над Вовой и, не стесняясь вообще никого, потянула его за рукав: — Адидас, пошли. — Куда? — лениво спросил он, хотя по её лицу и так всё было видно. — В спальню, — ответила она таким тоном, будто звала не в спальню, а просто за хлебом. За столом сразу грохнул смех. — О-о-о! — Пора, Вов! — Прощайся с девственностью, Адидас! — Армия мужиком не сделает, если Тамара не успеет! Тамара только фыркнула и потянула его сильнее. Кащей, не двигаясь с места, усмехнулся в стакан. Вова покачал головой, но встал. Не потому что его уволокли, конечно. Просто позволил уволочь. И от этой лёгкости в движении, от того, как спокойно он поднялся под общий гогот, стало ясно: сегодня ему всё позволено чуть больше обычного. — Не развалите дом, пока меня нет, — бросил он через плечо. — Мы уже начали! — крикнул Сивый. Тамара захохотала и утянула Вову в дальнюю комнату. За ними сразу понеслись свист, хлопки и визги. — Ну всё, — протянул Кудрявый, — теперь точно армия не страшна. — Тебе бы твоя первая не помешала, — отрезала одна из девчонок, и вся комната снова заржала. Шум разрастался. Кто-то уже танцевал в проходе. Кто-то спорил за кассету. Кто-то полез на веранду целоваться. Кто-то ржал, завалившись прямо на табурет. Валера пил уже без счёта. Не валялся, не блевал, не терял лицо — нет, до такого ему было далеко. Но в глазах у него пошёл тот мутный тяжёлый блеск, после которого он либо замолкал совсем, либо начинал говорить резко и зло. Сегодня он был во втором состоянии. И Надя, конечно, это видела. — Валер, пойдём покурим, — сказала она, наклоняясь к нему так, что волосы почти задели его щёку. — Я и здесь могу. — А я не могу. — Тогда иди. Она усмехнулась. — Ну чего ты как чужой? Он посмотрел на неё лениво, с пьяной усталой грубостью. — А я тебе свой, что ли? Надя не обиделась. Наоборот — будто даже сильнее оживилась. Она, видно, давно привыкла к тому, что от Валеры ласки ждать бессмысленно. И, может, именно это её и цепляло. — Сегодня будешь, — сказала она. И, прежде чем он успел отмахнуться, взяла его за рукав и потянула к двери на веранду. Турбо сперва хотел выдернуть руку. Правда хотел. Но водка уже прилично шумела в голове, музыка била в уши, в доме было душно, слишком людно, слишком громко, и Надина ладонь на его рукаве почему-то показалась просто ещё одним течением, в которое проще шагнуть, чем сопротивляться. — Ну пошли, — буркнул он наконец. Они вышли на улицу. Сразу стало прохладнее. После натопленного дома воздух врезался в лицо свежо и почти приятно. От земли тянуло мокрыми листьями, старой древесиной и чем-то садовым, прелым. За домом начинался виноградник — не южная красота, конечно, а спутанные старые лозы на деревянных подпорках, местами осыпавшиеся, местами слишком густые. Летом там, наверное, было зелёно и плотно, а сейчас всё торчало тёмными, голыми, влажными прутьями. Из дома доносилась музыка, уже глуше, и чей-то визг пролетал иногда над крышей, смешиваясь со смехом и аплодисментами. Где-то внутри опять заорали: — Адида-а-ас! — Тамара, не убей его! — Хлопайте, блядь, человеку в новую жизнь! Надя захохотала и, не отпуская Валеру, потащила его дальше, за угол, где было темнее. — Сумасшедшие, — сказал он. — А ты будто лучше. — Я и не говорю. Они остановились среди лоз, где дом уже закрывал ветер, а музыка шла приглушённо, как через подушку. Надя встала совсем близко. От неё пахло духами, сигаретами и сладким вином, которое она явно тянула весь вечер понемногу. — Ты совсем пьяный, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — Тебе-то что. — Ничего. Она улыбнулась. Потом перестала. — Мне давно не “ничего”, Валер. Он смотрел на неё чуть мутно. Понимал, о чём она. Всегда понимал. И всегда отодвигал в сторону. Потому что не хотел. Потому что было плевать. Потому что хватало и без неё всей этой путаницы. Но сейчас был пьяный вечер. Шум за стенами дома. Прощание с Адидасом. Надя тёплая, живая, близко. Инга — уже нет. И пустота внутри, которую хоть чем-то хотелось заткнуть. Надя сама потянулась к нему первой. Не робко. Не спрашивая. Просто поднялась на носках и поцеловала. Валера застыл на секунду. Потом ответил. Не потому, что вдруг понял, как она ему нужна. И не потому, что прозрел. А потому что был пьян, зол, одинок и растрескавшийся изнутри, а чужие губы — это всё-таки не пустота. Надя сразу ожила вся. Руками вцепилась ему в куртку, потом в шею, дышать стала чаще. Целовала жадно, не по-девичьи уже, а так, будто давно ждала именно этого и теперь боится, что он отодвинется. Валера прижал её к деревянной подпорке, лоза качнулась у них над головами. Надя ахнула, но не отстранилась, наоборот — ещё ближе вжалась, и от этого у него внутри всё смешалось окончательно: выпивка, злость, желание доказать что-то неизвестно кому, почти тупое облегчение от того, что можно не думать хотя бы пару минут. Его ладонь уже пошла по её спине ниже. Её пальцы дрожали на его вороте. Она шепнула что-то неразборчивое, и они оба уже почти провалились в то состояние, где дальше не думают, а просто делают. И в этот самый момент за лозами хрустнула ветка. Они оба дёрнулись. — Да ёб… — начал Валера, резко оборачиваясь. Из темноты между лозами показался Вахит. С руками в карманах. С сигаретой в зубах. С лицом человека, который вообще-то шёл сюда не за этим. Он замер на полушаге. Посмотрел на Валеру. Потом на Надю. Потом чуть выше, куда-то в темноту над их головами, как будто был шанс, что если не смотреть прямо, то сцена сама рассосётся. — Бля, — коротко сказал он. — Я отлить хотел. Надя отскочила от Валеры так быстро, будто её обожгло. Щёки у неё вспыхнули даже в темноте. Она поправила волосы, ворот кофты, потом вообще не нашла, куда деть руки. Валера стоял, злой уже не от желания, а от того, что момент сдох так нелепо и по-вахитовски. — Ты охуел? — спросил он. — А я знал, что вы тут огород любовный устроили? — спокойно отозвался Вахит. — Мне теперь разрешения у лозы спрашивать? Надя нервно хохотнула, но смех вышел совсем жалкий. — Я пойду, — пробормотала она. — Иди, — буркнул Валера, даже не глядя на неё. Это прозвучало грубее, чем надо. Надя это сразу услышала. Замерла на секунду, словно ждала, что он окликнет, смягчит, хотя бы посмотрит нормально. Но Турбо уже злился только сильнее. Она выпрямилась, резко, почти с вызовом, и сказала: — Ну и пошёл ты. Потом проскользнула мимо Вахита к дому, шурша по мокрым листьям так быстро, будто убегала не от них, а от собственного унижения. Несколько секунд после этого стояла тишина. Только музыка из дома бухтела через стены, да кто-то внутри опять захлопал и заорал: — Адида-а-ас! Вахит вынул сигарету изо рта и посмотрел на Валеру. — Красиво у тебя всё. — Завались. — Я и так молчу. — Так молча и иди. Вахит кивнул. — Понял. Только теперь мне реально отлить надо, так что если у тебя тут вторая смена намечается — предупреждай сразу. Валера усмехнулся. Криво, зло, но всё-таки почти живо. — Да иди ты нахер. — Уже лучше, — сказал Вахит и пошёл дальше между лоз. А Валера остался стоять один, глядя в темноту, где только что была Надя, и чувствуя, как всё опять возвращается на своё место: злость, пустота, неудобство, будто даже чужой поцелуй не смог пробить в нём ту дыру, что осталась после Инги. Из дома снова донёсся смех. Жизнь там продолжалась. А у него внутри — нет.