Не по понятиям

Подвал в такие дни дышал не сыростью даже, а голодной жизнью, которой наконец-то дали повод развернуться во всю ширину. У самой лестницы тянуло мокрым снегом, принесённым на подошвах, песком, холодным железом перил и магазинной дверью наверху, что хлопала с тем знакомым жестяным звуком, который тут уже давно никто не замечал отдельно. Чуть глубже всё это перебивалось теплом от печки, табаком, хлебом, солёными огурцами, шпротным маслом, водкой, мужскими куртками, девчачьими духами, мокрой шерстью варежек, яблоками из авоськи и тем густым, почти телесным запахом тесного помещения, где люди сидят слишком близко друг к другу и слишком по-настоящему, чтобы стены не впитывали это в себя годами. Стол собирали шумно, с перебиваниями, с руками через руки, с тем нетерпеливым балаганом, который бывает только у своих, когда ещё толком не сели, а уже ясно, что вечер получится. На клеёнку с выцветшими коричневыми цветами ставили всё сразу: хлеб, нарезанную колбасу, банку шпрот, солёные помидоры, огурцы, грибы, картошку в мундире, какие-то консервы, принесённые Вовой чуть ли не мешком, конфеты в шуршащем пакете, две бутылки водки, третью пока в сторону, будто на потом, будто кто-то и вправду собирался соблюдать меру. Девчонки стояли у стола плотнее всех: Надя резала хлеб, Маша ловко раскладывала по тарелкам колбасу и шпроты, ещё одна девчонка из своих, пришедшая за компанию, чистила картошку прямо руками, шипя, когда обжигала пальцы. Парни помогали так, как умеют помогать парни: один тащил табуреты, второй уже лез из банки за грибом, третий хватал нож не потому, что нужен, а потому, что руки должны быть чем-то заняты, четвёртый вместо пользы создавал шум и мешался локтями. — Надь, ты хлеб не пили, а режь, — лениво бросил Сивый, вытягиваясь на табурете и наблюдая за столом с видом человека, который всё уже одобрил, но обязан вставить своё. — Сам иди режь, — отрезала Надя, не поднимая глаз. — Я бы с радостью, но у меня душа тонкая. Я на таком хозяйстве женюсь сразу. Он покосился на Турбо, ухмыльнулся и добавил громче, чтобы все услышали: — Смотри, Турбо, какая Надька хозяйка. Забирай, пока не увели. Турбо, возившийся у печки с перекошенной дверцей, даже не обернулся. — Забирай себе, — бросил он коротко. Сивый заржал первым, за ним Кудрявый, Марат тоже прыснул в кулак. Надя вспыхнула так заметно, что даже в жёлтом подвальном свете это было видно, но ничего не сказала, только резанула хлеб чуть сильнее нужного. Маша покосилась на неё, потом на Сивого и несильно ткнула его локтем в плечо. — Ты бы язык свой тоже на стол выложил, раз он у тебя без дела. — Его на всех не хватит, — довольно сказал Сивый и перехватил её руку, просто чтобы лишний раз тронуть. Маша дёрнула плечом, но руку не выдернула. Это было у них уже привычно, без игры в тайну, без стыда, без показухи. Свои и так всё знали. Вова сидел пока в стороне, на краю дивана у стены, и смотрел на всё это с той лёгкой, почти мальчишеской усмешкой, которая за два последних дня уже успела чуть подтаять в памяти у тех, кто видел его сначала просто вернувшимся, потом молчащим, потом новым. Сейчас он был гораздо ближе к тому Вове, которого здесь помнили телом. Не потому, что снова стал прежним. Просто в тесноте подвала, среди своих, под запах водки и табака, под этот шум, под эти перебивания, под живую суету вокруг стола он как будто легче скинул с себя ту внешнюю сухость, с которой вернулся. Сидел широко, курил, подкидывал реплики в общий гул, один раз сам поднялся и помог передвинуть стол ближе к печке, потом принёс ещё две табуретки, потом вытянул из пакета пачку сигарет и швырнул на стол так, будто ничего и не было между этим вечером и теми годами, когда такие движения казались естественнее дыхания. Марат держался возле него почти безотчётно. То садился рядом, то вставал, то снова подходил, чтобы что-то сказать, то тянулся глазами, когда Вова говорил с кем-то другим. Смотрел так, как младшие братья смотрят на старших, особенно если те долго были не рядом, а в разговорах. Жадно. С гордостью. С той внутренней суетой, которую он сам, конечно, скрыть уже пытался, но пока получалось плохо. — Ты сядь уже, — сказал ему Вова, когда Марат в третий раз за минуту пересел с табурета на край стола и обратно. — А то у меня в глазах от тебя мельтешит. — Я сижу, — буркнул Марат, тут же всё равно снова двинувшись. — Вот именно что буря в стакане. Сивый тут же подхватил: — Это он от счастья. Родная кровь. Щас ещё прослезится и скажет: “Вова, а покажи шрам.” — Тебе показать? — спокойно спросил Вова. — Мне не надо, я нежный. — Тогда молчи. — За это и любим, — ухмыльнулся Сивый. Кудрявый, сидевший спокойнее остальных, только качнул головой и вытащил из банки огурец двумя пальцами. — Любим, он сказал. Сам-то когда в последний раз любил кого-нибудь, кроме своей рожи в стекле? — Я Машку люблю, — без паузы отозвался Сивый. — Слышал? — тут же бросила Маша. — Хоть при людях признался, герой. — А ты запомни, — важно сказал Сивый и потянулся за бутылкой. — Чтобы потом детям рассказывала. — Каким детям, придурок? — Нашим, каким ещё. — Пей уже, — сказала она, но улыбнулась. Смех от этого только сильнее пошёл по столу. Живой, не натянутый. Такой, от которого воздух в тесной комнате становится теплее не от печки, а от людей. Даже Турбо усмехнулся, коротко, в одну сторону рта, и это уже много значило. Он был сегодня шумнее обычного, легче, без той пустырной тяжести, что последнее время сидела в нём слишком заметно. Вова рядом делал своё дело даже без прямых слов. Не вылечивал, не отменял ничего, просто возвращал старый ритм телом, голосом, присутствием. Турбо под это сразу выпрямлялся, оживал, начинал больше двигаться, быстрее подхватывать трёп, громче смеяться, охотнее огрызаться. Зима сидел чуть сбоку, ближе к стене, и пил со всеми спокойно, не торопясь. Он и в веселье не становился другим человеком, но иногда всё-таки улыбался, очень тонко, будто только одной стороной лица, и этого хватало. Смотрел больше, чем говорил. Вставлял шутку редко, зато так, что Сивый потом ещё полминуты хлопал себя по колену и повторял её другим. Когда стол наконец собрали, кто-то из мелких чуть не снёс тарелку локтем, получил подзатыльник, но не обиделся, а только заорал: — Я ж не специально! — А по жизни ты тоже не специально? — лениво уточнил Турбо. — Я аккуратно вообще-то. — Особенно ртом, — хмыкнул Кудрявый. — Сядь и ешь, — сказал Вова. — Только три рюмки. Больше не дам. — Мне что, десять лет? — возмутился Марат. — Нет, ты дурак. Это хуже. Под общий смех Марат вспыхнул, но сдержал ухмылку и всё-таки сел. На него смотреть было смешно и трогательно одновременно: уже рвался быть среди старших наравне, но рядом с Вовой всё равно невольно снова делался младше. Первую наливал Вова сам. Бутылка у него в руке сидела уверенно, тяжело. Гранёные стаканы стучали друг о друга, стол шевелился под локтями, кто-то потянулся за хлебом раньше времени, кто-то уже жевал, даже не дождавшись. — Подожди ты, — сказал Вова одному из мелких, который схватил картошку до тоста. — Не с голодного края. — Я с очень голодного. — С голодного потом ещё съешь. Сейчас сядь ровно. Сивый поднял свой стакан первым. — Ну что, — сказал он. — За Вову. За то, что не скис, не пропал, вернулся живой и ещё на нас смотреть может без матов. — Это пока, — заметил Кудрявый. — Вот именно. Так что пьём, пока он добрый. — За Вову, — повторили сразу несколько голосов. Выпили. Водка пошла шумно, с короткими выдохами, с хрустом огурцов, с моментальным движением рук к хлебу и колбасе. Надя выпила меньше остальных, но тоже не для вида. Маша выпила ровно, без гримасы. Мелкие кто как, морщась, делая вид, что им всё нипочём. Марат свою первую проглотил слишком быстро, закашлялся, получил от Турбо лёгкий, но ощутимый толчок в плечо. — Не гони, — сказал тот. — Не на спор. — Я и не гоню. — У тебя всё лицо врёт. Вова смотрел на это с той самой усмешкой, узнаваемой до боли. — Пусть учится, — сказал он. — Только не у Сивого. — Это почему? — оскорбился тот. — Потому что у тебя после третьей начинается одна большая художественная самодеятельность. — И народ любит. — Народ тебя терпит. — Завидуешь. — Умираю. Снова заржали все. Даже Надя не удержалась, хотя всё равно нет-нет да поглядывала на Турбо из-под ресниц, с той тихой, упрямой женской надеждой, которая, казалось, давно уже сама не знала, на что именно надеется. Он эту её манеру, конечно, чувствовал, и потому держался грубее нужного, будто заранее отмахивался. Но сегодня даже в его грубости было меньше яда, чем обычно. Вторую наливали уже не так строем. Кто-то допил быстрее, кто-то ещё ел. Стол поплыл в живой рваный ритм: один тянул тост, другой перебивал, третий уже говорил о своём, четвёртый спорил поперёк. Вова рассказывал анекдоты, старые, дворовые, армейские, какие-то совсем идиотские, и всё равно они шли. Не потому, что шутки были гениальные. Просто рассказывал он так, что смех поднимался ещё до развязки. С жестами, с тем особым лицом, когда сам уже заранее знает, где все заржут, с сухими паузами, с неожиданным словом в конце. — А этот ему и говорит… — начал он очередной, прищурившись и глядя поверх стакана. — Подожди, — перебил Сивый. — Дай я сяду поудобнее. Я чувствую, сейчас будет искусство. — Искусство у тебя между ушами свистит, — сказал Вова и продолжил. Анекдот вышел про прапорщика, сапоги и мешок картошки. Глупый до безобразия. Под конец ржал уже даже Зима, тихо, опустив голову, а Марат от смеха чуть не уронил вилку в банку с грибами. — Всё, — выдохнул Сивый, вытирая глаза. — Всё, я не могу. Я тебя обратно никому не отдам. — Тебя не спросят, — бросил Вова. — А я и не прошусь. На третьей разговоры уже начали наслаиваться друг на друга. У стола стало тесно, жарко, дымно. Печка нагрела воздух так, что в подвале пахло потом под куртками и горячей водкой ещё сильнее. Надя стянула шарф. Маша засучила рукава. Сивый с расстёгнутым воротом сидел уже вполоборота к ней и к столу одновременно, будто ему обязательно нужно было быть сразу в двух местах. Кудрявый, наоборот, делался от водки только спокойнее, тяжелее, говорил меньше, но метче. Турбо держался хорошо: пил, ел, смеялся, но не расплывался. Вова то ли следил за этим краем глаза, то ли просто и так видел всё сразу. — Служба как? — всё-таки полез кто-то из младших, уже под водкой осмелев. — Там… ну… тяжко было? На секунду стало чуть тише. Не до полной тишины, конечно. Подвал не умел так останавливаться. Но ритм споткнулся. Вова посмотрел на спросившего. Спокойно. Без злости. — Бывало, — сказал он. И всё. Больше не добавил ничего. Не сделал лицо потемнее, не затянулся со значением, не начал вспоминать чужую смерть под водку, как делают пустые люди, которым надо, чтобы их слушали с раскрытым ртом. Просто взял огурец, откусил и перевёл разговор сам: — Лучше ты скажи, как вас тут всех без меня не перестреляли с такими мозгами. Сивый тут же подхватил, и напряжение сняло, как ножом шкурку: — Это Кудрявый нас всех молитвами спасал. По вечерам становился к печке и шептал: “Господи, сохрани дураков, других у меня нет.” — Не других, а тебя, — сказал Кудрявый. — А я и есть лицо коллектива. — Морда, — поправил Турбо. И подвал снова пошёл своим ходом. Где-то после третьей пришёл Кащей. Никто его не ждал на часах, но когда дверь наверху хлопнула и по лестнице потянуло улицей, несколько голов всё равно повернулись почти одновременно. Он вошёл спокойно, стряхнул снег с плеч, окинул всех взглядом и на секунду замер в самой двери, будто примеряясь к этому шуму, которого без него здесь в последние дни стало особенно много. — О, — первым заметил Сивый. — Явился, царь-подвал. — Ты уже спился без меня? — спросил Кащей. — Старался, но Вова спас. — Не умеешь ты даже погибать красиво. Сивый довольно заржал, и в этом было главное: Кащей вошёл не как проверяющий, не как человек, из-за которого надо сейчас собраться и сесть ровнее. Он вошёл своим. Тяжёлым, молчаливым где надо, но своим. Куртку повесил у двери, поздоровался со всеми коротко, Вове кивнул без лишней торжественности, сел почти на равных, взял стакан, но голову держал холодной. Пил, не распускаясь. Больше наблюдал, чем говорил. Иногда усмехался, иногда бросал короткую реплику так точно, что смех шёл второй волной уже после его слов. — За кого теперь? — спросил он, когда ему налили. — За Универсам, — тут же сказал Сивый. — Раз уж у нас праздник. — За своих, — поправил Вова. — Это и есть, — сказал Кащей. Выпили за своих. Потом ещё за тех, кто вернулся. Потом за то, чтобы никто не скис раньше времени. Формальные тосты тут всё равно долго не жили, тут же расползались в трёп, в подколы, в рваные реплики через стол. Но именно в этом и было живое. Мелких гоняли то за хлебом, то за сигаретами, то за ещё одной банкой. Один из них вернулся с такой рожей, будто совершил подвиг, притащив две бутылки лимонада. — А это кто просил? — спросил Турбо. — Я подумал, девчонкам. — Он подумал, — повторил Сивый так, будто это уже было смешно само по себе. — Всё, записывайте. Мы дожили. — Нормально он подумал, — сказала Маша. — Хоть один у вас человеком растёт. — Всё, испортили пацана, — вздохнул Кудрявый. Смех от этого уже шёл легче, ленивее. Водка разогрела всех ровно до той степени, когда плечи расслабляются, но ноги ещё держат. Подвал стал ещё теснее, ещё теплее. На окне-продухе осел пар, лампочка под потолком давала жирный жёлтый свет, на клеёнке блестели капли рассола, хлебная крошка липла к ладоням. Кто-то случайно пролил полрюмки, Надя машинально вытерла рукавом, Турбо рявкнул: «Тряпку возьми, не курятник», а потом сам же встал и принёс старое полотенце. Кащей в этот вечер почти не вмешивался в общий ритм. Не душил его, не срезал. Просто сидел внутри него так спокойно, что от этого и праздник казался крепче. Вова был центром, без всякой борьбы за это место. Его слушали, к нему тянулись, над ним ржали, с ним спорили, ему подливали, его вспоминали через старые дворовые истории. — Помнишь, — начал вдруг Сивый, уже почти сползая с табурета от удовольствия, — как ты за тем типом с рынка бежал, который у Кудрявого кепку сдёрнул? — Это не тип был, это дед, — поправил Кудрявый. — Тем более. И Вова орёт ему на весь рынок: “Стой, старый, я тебя уважаю, но голову отверну!” Подвал лёг. Кудрявый сам засмеялся, качая головой. Вова махнул рукой. — Он сам виноват. Кто кепки чужие трогает? — Ты ему кепку потом обратно надел, — напомнил Марат с восторгом, будто сам это видел, хотя не мог. — Конечно. Я же культурный. — Культурный он, — проворчал Турбо, но усмехнулся. И вот в такие секунды Вова действительно становился очень узнаваемо прежним. Лёгким. Своим. Почти счастливым. Не тем человеком, который вернулся издалека с новым взглядом и редкой тишиной в голосе, а тем, с кем когда-то было просто и шумно. И подвал на это отзывался мгновенно. Становился моложе. Глупее. Живее. Идея идти в ДК родилась не заранее и не торжественно. Просто в какой-то момент Вова, уже наливая кому-то очередную половинку, оглядел стол, табуреты, печку, девчонок, парней, этот тесный жаркий шум и сказал будто между делом: — А что мы тут киснем? Пошли на танцы. — Вот! — сразу подскочил Сивый. — Вот это я понимаю, дембельская мысль. — Я и без дембеля умный был. — Это спорно, — заметил Кудрявый. — На танцы так на танцы, — сказал Турбо, уже вставая. — Конечно на танцы, — подхватил Марат. — А чё сидеть? — Ты язык убери, герой, — сказал Вова. — И так три рюмки уже в глазах скачут. — Нормально у меня всё. — Именно это и пугает. Девчонки зашумели сразу, поправляя волосы, шарфы, одежду, хотя вроде и так уже были при своём. Маша ткнула Сивого в бок, чтобы не сидел, как мешок. Надя быстро убрала со стола нож, подтянула рукава, пригладила волосы так, будто никто этого не заметил. Мелкие заволновались ещё сильнее взрослых, задвигались, зашуршали, один даже чуть не опрокинул бутылку, пока искал шапку. Кащей не поднялся. Вова заметил это первым. — Ты не идёшь? — спросил он. Кащей покачал головой. — Без меня справитесь. — Как скажешь. В голосе не было давления. И лишнего смысла тоже не было. Просто один остаётся, другие идут. В этот вечер всё должно было быть легче, и оно было. Собирались шумно. Надевали куртки в тесноте, толкались плечами, кто-то искал вторую варежку, кто-то ругался из-за чужой шапки, кто-то уже подпевал что-то себе под нос. Вова вышел одним из первых, потом придержал дверь, чтобы девчонки прошли. Турбо вытащил за рукав какого-то мелкого, который снова где-то застрял. Зима натянул ворот куртки повыше и вышел спокойно, как всегда, будто вся эта шумная орава не тащит его за собой, а он сам просто идёт туда же, куда и все. На улице сразу взяло морозным воздухом в лицо. После подвала холод показался почти сладким. Снег под ногами хрустел серо и грязно, не красивым киношным настом, а обычной дворовой кашей, перемешанной с песком, окурками и следами. Фонари жёлто разливали свет по двору, у гастронома хлопала дверь, где-то в арке кашлянул мотор, из чьего-то окна тянуло капустой и жареным луком. Они шли всей кучей, широким рваным строем, шумные, тёплые после водки, с паром изо рта, с сигаретами, с руками в карманах и вечным дворовым ощущением, что мир в такие минуты сжимается до размеров вашей компании. Сивый запел первым, конечно. Не особенно чисто, зато громко: — Я не знаю, что со мной… — Заткнись, — сказал Кудрявый. — Сам подпевай. И через полминуты уже вся куча, ржущая и немного фальшивая, тянула: — Снова седая ночь… — И только ей доверяю я… Маша толкнула Сивого в плечо: — Ты вообще в ноты не попадаешь. — А я душой. — Душой в канаву. Надя шла чуть позади, ближе к девчонкам, но так, чтобы всё равно быть в их общем кольце. Турбо раз или два обернулся, не к ней даже, а просто проверяя, где кто идёт. Вова в дороге был самым живым из всех, не потому, что шумел больше прочих, а потому, что сам этот путь, толкотня, пар, песни, подколы, сигарета на морозе, плечо в плечо со своими явно попадали ему в тело куда-то очень точно. Он шёл легко, смеялся легко, один раз сам подхватил припев, и Марат рядом буквально сиял от того, что всё это происходит именно так. У ДК было уже людно. Из дверей тянуло мокрой шерстью, духами, снегом, музыкой, раздевалкой, гулом голосов и той особой горячей теснотой, без которой никакие районные танцы никогда не обходились. Внутри сразу ударило теплом и шумом. В гардеробе гремели номерки, девчонки поправляли волосы в мутное зеркало, мальчишки уже орали так, будто пришли не танцевать, а брать здание штурмом. Универсамовские вошли своей кучей, шумной силой, не вызывающей драку и не напрашивающейся на внимание, но всё равно сразу заметной. Просто потому, что таких всегда видно: своих много, смех громкий, шаг уверенный, свои девчонки рядом, свои мелкие болтаются под локтями, и весь этот живой табун несёт с собой воздух двора внутрь любого помещения. Музыка гремела громко, жёстко, почти в грудную клетку. Свет в зале был обычный дкшный: тускловатый, но для танцев достаточный, с цветными отблесками от самодельных лампочек, с блеском на волосах, серьгах, пуговицах. Под «Новый герой» уже толкался круг, и в этом круге почти сразу смешались свои. Кто-то прыгал, кто-то пританцовывал на месте, кто-то просто раскачивался в ритм, делая вид, что это и есть весь танец. Алиса была не с ними, а отдельно, но Марат увидел её быстро. Так быстро, как видят только тех, кого заранее высматривают, даже не признаваясь себе в этом. Подлетел к ней с тем прямым, горячим напором, который в нём последнее время жил почти постоянно, и что-то сказал, уже протягивая руку. Алиса сначала отдёрнулась не телом даже, а взглядом, как человек, который не любит, когда его тащат в толпу. Но Марат не отстал, сказал ещё пару слов, уже смеясь, и в конце концов она пошла за ним. Он буквально втащил её в круг, туда, где уже танцевали универсамовские. Свет бил по лицам рвано. Волосы Алисы в этом свете казались темнее, щёки чуть холоднее, взгляд насторожённее. Она стояла среди них всё ещё с тем внутренним чувством, будто это не её место, но Марат рядом держался так естественно, будто никакого другого варианта вообще не было. Турбо заметил её почти сразу. Сначала просто посмотрел, потом подошёл ближе, так, чтобы его голос было слышно сквозь музыку. — Из круга не выходи, — сказал он ей. Алиса подняла на него глаза, не сразу поняв. — Чего? — Из круга не выходи, говорю. Тут так спокойнее. Другие лезть не будут. Сказано было не мягко. И не грубо. По-турбовски, коротко, как приказ, в котором, если прислушаться, больше заботы, чем ему самому хотелось бы показывать. Алиса посмотрела на него холодно, но ничего не ответила. Только осталась там, где стояла. Марат уже опять тянул её в ритм, довольный, что она вообще не ушла. Вова в это время успел подхватить на танец первую попавшуюся девчонку из тех, что стояли у стены и делали вид, будто не ждут, что их позовут. Под быстрые песни это было проще всего: не надо никакой близости, никакой лирики, просто смех, ритм, толкотня, плечи, руки, общий жар. Он двигался легко, без зажатости, будто и не было всех этих лет, будто тело само вспомнило, как должно быть. Сивый уже крутился рядом с Машкой, что-то орал ей в ухо сквозь музыку, она смеялась и отталкивала его ладонью в грудь. Кудрявый танцевал так, как танцуют парни, которым в целом всё равно, как это выглядит, лишь бы было весело. Зима держался чуть спокойнее, но всё равно шёл в общем круге, больше за своими, чем ради самого танца. В этой шумной дкшной духоте всё наконец стало именно тем, чем должно было стать: передышкой. Живой. Тёплой. Чуть дурной. Без тяжёлых мыслей. Без трещин. Без разборов. Без будущего. Только музыка, свой круг, знакомые лица, пот на шее под воротом, чужой локоть в бок, свет по глазам, смех, от которого в груди легче. Когда быстрая музыка оборвалась и в зале на секунду пошёл тот особый ропот, что всегда бывает перед медляком, парни почти строем потянулись к выходу курить. Это получилось у них так слаженно, будто кто-то заранее скомандовал, хотя никто не командовал. Просто привычка. Под медленные многие из них чувствовали себя куда менее уверенно, чем под любой самый дурацкий дискач. — Пошли, — кивнул Турбо своим. — Я щас, — начал Марат, но Турбо уже не слушал, двигаясь к двери вместе с остальными. И именно в эту секунду, когда первый медленный трек только-только поплыл по залу мягче, гуще и тише предыдущего, Марат повернулся к Алисе. На этом всё и замерло. Воздух после школы был уже не утренний, не бодрый, а выдохшийся, сероватый, с тем дневным холодом, который застревает между домами и не столько кусает, сколько медленно влезает под пальто, в рукава, под воротник. У стройки всегда тянуло чем-то особенно мерзким: мокрым песком, ржавым железом, сырым бетоном, досками, на которых уже успели намесить грязи, и ещё этим пустым эхом недоделанного места, где вроде бы никто не живёт, но всё равно вечно кто-то шляется. За забором темнели груды плит, торчала арматура, где-то слабо звякнуло железо, будто ветер шевельнул чем-то незакреплённым. На дороге снега почти не осталось, только серые клочья у обочины да мерзлая каша под ногами, в которой уже отпечаталось полрайона. Алиса шла быстро. Не потому даже, что боялась опоздать или любила куда-то нестись, а потому, что устала. После уроков её с Ритой из параллели оставили рисовать плакат, и от гуаши, клея, мокрой тряпки, ватмана и бесконечных учительских поправок у неё до сих пор ломило пальцы. На ногтях осталась синяя полоска краски, как ни терла. Портфель неприятно тянул плечо, варежки она зажала в руке вместе с шапкой, потому что в школе было душно, а теперь ладонь начинала подмерзать, но надевать всё это обратно не хотелось. Голова у неё была пустая, уставшая и тихая. Она думала только о доме, о том, как скинет ботинки у двери, как на кухне будет тепло, и, может, даже успеет выпить чаю до того, как начнутся обычные вечерние разговоры и шум. Когда впереди мелькнули двое, она сначала не придала этому значения. Просто два парня на улице. Район ими не удивишь. Но уже через секунду внутри что-то неприятно сдвинулось. Они шли не просто навстречу. Они увидели её и чуть сбавили ход, как будто подстроились под её шаг, под её одну-единственную дорогу между стройкой и длинным забором, где особенно некуда было свернуть. Один щёлкал семечки и сплёвывал шелуху прямо под ноги, не глядя, с той ленивой наглостью, которая всегда оказывалась хуже прямой грубости. Второй улыбался. Не широко, не по-доброму, а как-то влажно, отвратительно, время от времени облизывая губы так, будто уже что-то прикидывал про себя. Алиса ощутила это раньше, чем успела назвать. Сначала просто раздражение, такое острое, колючее: только вас мне не хватало. Потом холодок резко прошёл по спине вниз, к пояснице, к животу, и внутри всё как будто провалилось на полступени. Она сжала ремень портфеля крепче и пошла ещё быстрее, стараясь смотреть прямо перед собой и держать лицо так, будто вообще их не заметила. Они перегородили дорогу почти сразу, легко, без суеты, как будто заранее знали, что так и будет. — Девчонка, — протянул тот, что говорил, и улыбнулся ещё шире. — Куда летишь? Давай познакомимся. Алиса молча попыталась пройти сбоку. Сердце уже ударило сильнее, но она всё ещё держалась за ту последнюю, глупую надежду, что если просто не смотреть, не отвечать и идти, то они отлипнут. Не отлипли. Второй сплюнул шелуху почти ей под ботинки и качнулся так, что снова перекрыл проход. — Глухая, что ли? — сказал он без злости, почти весело. — С тобой по-хорошему. — Отойдите, — коротко сказала Алиса. Голос прозвучал не так твёрдо, как ей хотелось. В горле уже начинала сохнуть тонкая, липкая нитка страха. — Ой, какая, — усмехнулся говорливый. — Слышал? “Отойдите”. Вежливая. — Мы ж тоже вежливо, — сказал второй и опять облизнул губы. Теперь она почувствовала страх уже по-настоящему. Не мыслью, а телом. Он разлился сразу весь, от груди до коленей, так быстро, что на секунду у неё даже ослабели пальцы. Она ещё крепче стиснула варежки и шапку в руке. Хотела посмотреть по сторонам, выцепить хоть кого-нибудь, женщину, старика, школьника, кого угодно, но улица как назло была пустая. Где-то далеко, на другой стороне, мелькнула фигура, но слишком далеко, слишком не здесь. Бежать? В голове эта мысль вспыхнула и тут же умерла. Если она сейчас сорвётся, они рванут следом. Это Алиса поняла мгновенно и слишком ясно. — Я сказала, отойдите, — повторила она, на этот раз жёстче, уже злясь на собственный голос. И тут один из них, тот, что всё время молчал и сплёвывал шелуху, протянул руку и дёрнул её за рукав. Не сильно. Но этого хватило. Страх вошёл в неё окончательно. Не тот неприятный озноб, когда просто не по себе, а уже почти паника, от которой ноги вдруг становятся чужими, сердце начинает стучать не в груди, а где-то в горле, а воздух будто делается хуже и меньше. Алиса резко отпрянула, выдернула рукав, и в голове вспыхнула уже не мысль даже, а отчаянный обрывок: Вахит бы… Раис бы… Но Вахита и Раиса здесь не было. — Ты чего шарахаешься? — сказал говорливый, шагнув ближе. — Мы ж просто поболтать. Ты красивая, чё сразу как дикая? От него пахло семечками, табаком и чем-то кислым, несвежим. Второй стоял чуть сбоку, улыбался этой мерзкой влажной улыбкой и смотрел так, что Алисе захотелось вывернуть кожу наизнанку. — Отстаньте от меня, — сказала она уже почти шёпотом. — Да мы и не пристаём, — сказал первый. — Познакомимся, проведём. Ты чего одна-то ходишь? Страшно, наверное. Он сказал это с такой липкой насмешкой, что у неё внутри что-то дёрнулось ещё сильнее. Она сделала шаг назад. Потом ещё один. И поняла, что за спиной уже почти забор стройки, а впереди они. И вот в этот момент, когда внутри стало совсем пусто и гулко, когда руки похолодели так, что варежки в ладони сделались скользкими, а глаза сами метнулись куда-то мимо них, Алиса увидела красное. Сначала только это. Красную вязаную шапку, мелькнувшую за их плечами, как короткий, невозможный в этой серой улице сигнал. Потом уже силуэт, походку, плечи. Петушок на шапке качнулся, и у неё из горла вырвалось раньше, чем она успела подумать: — Валера! Оба парня дёрнулись и обернулись. Турбо шёл спокойно, без спешки, и от этой спокойной походки, от того, как он не ускорился и не замахал руками, стало почему-то ещё легче. Как будто всё уже решилось ещё до того, как он подошёл. Алиса почувствовала это телом раньше, чем умом. Страх не ушёл, нет, но внутри что-то отпустило так резко, что у неё едва не подкосились ноги. Турбо подошёл почти вплотную, но не к ним, а сначала к ней. Посмотрел быстро, одним взглядом, и этого взгляда хватило, чтобы понять: он увидел всё. Её лицо, её дыхание, то, как она стоит, как вцепилась в портфель, как дрожат пальцы. — Иди сюда, — сказал он коротко. Он не повысил голос. Не сделал из этого сцены. Просто протянул руку чуть назад, не глядя уже на неё, и Алиса сама шагнула за его плечо, будто это был единственный нормальный ход. Встала так близко, что почти коснулась его спины грудью. И только теперь почувствовала, как сильно у неё трясёт руки. — А ты кто такой? — с запоздалой бодростью спросил говорливый. Турбо посмотрел на него ровно. — Тебе зачем? — Да мы просто с девчонкой поговорить хотели. — Поговорили? Тот усмехнулся, уже не так уверенно. — Она что, твоя? Вот тут Турбо даже не двинулся. Только чуть повернул голову набок, и в его голосе появилось что-то такое ленивое, почти спокойное, от чего у Алисы по спине прошёл второй холодок, уже другой. — Ты сейчас ещё раз рот откроешь, — сказал он, — и я тебе объясню, как на улице с чужими разговаривают. Никакого крика. Никакой драки. Ничего показного. Но после этой фразы даже тот, что всё время мерзко улыбался, улыбаться перестал. Это было видно почти физически. Лицо осталось тем же, а рот уже нет. Турбо сделал полшага вперёд. Совсем немного. Просто чтобы стало ясно: между ними и Алисой теперь не воздух, а он. — Вы потерялись, что ли? — так же спокойно продолжил он. — Дорогу к своему району забыли? — Да мы ж не… — начал один. — Я вижу, что вы “не”. Ещё раз рядом с ней вас увижу — ноги переломаю. По одной. Чтобы запомнилось. Сказано было почти лениво, без усилия, как человек говорит очевидную вещь, которую не собирается повторять дважды. И именно это сработало. Они не ушли сразу, не так, чтобы развернуться и сбежать, но подались назад. Один криво ухмыльнулся, будто хотел сохранить лицо, но глаза у него уже заметно бегали. Второй бросил остатки семечек в карман и сплюнул в сторону, только уже не так вальяжно. — Больно надо, — пробормотал тот, что говорил. — Вот и иди, раз не надо, — сказал Турбо. Ещё секунду они стояли, как будто решая, можно ли что-то исправить последним словом. Потом всё-таки двинулись мимо. Не быстро. Не красиво. С тем гадким остатком чужой наглости, которая ещё пытается держаться на плечах, когда уже всем ясно, что разговор закончен. Турбо провожал их взглядом до тех пор, пока они не отошли на достаточное расстояние. И только после этого Алису отпустило настолько, что её затрясло по-настоящему. Она не подумала. Вообще не успела. Просто шагнула к нему и обхватила обеими руками за талию, вжимаясь лицом ему в грудь так резко, будто если не схватится сейчас, то упадёт. Портфель ударил её по бедру, шапка и варежки чуть не выскользнули из пальцев, но она этого даже не заметила. От неё пахло холодом, школьной пылью, гуашью и страхом. Настоящим, свежим, почти детским страхом, который ещё не успел остыть внутри. — Спасибо… — выдохнула она в его куртку. — Спасибо… спасибо тебе… Её трясло. Не крупно, не в рыдание, а мелко, частой внутренней дрожью, от которой всё тело делается слишком живым и беспомощным. Турбо замер так, будто его ударили не кулаком, а чем-то гораздо точнее. Руки у него сначала вообще не двинулись. Он будто не сразу понял, что происходит. Алиса, которая при каждом удобном случае смотрела на него как на проблему, как на опасность, как на чужую тяжёлую фигуру из двора, сейчас сама вцепилась в него с такой силой, словно от этого зависело, сможет она дальше идти или нет. Он опустил глаза, посмотрел на её голову, уткнувшуюся ему в грудь, на пальцы, стиснувшие куртку на спине, и на секунду растерялся совершенно по-настоящему. Не знал, куда деть руки, что сказать, как вообще стоять. — Всё, — сказал он наконец, и голос у него получился ниже и тише обычного. — Всё уже. Ушли. Алиса не разжала рук. Он сглотнул. На улице было тихо. Слишком тихо после того, как внутри у неё и у него только что всё било в висок. Где-то за стройкой тявкнула собака, потом снова стало пусто. Турбо осторожно, очень осторожно высвободил из её пальцев шапку и варежки, которые она всё ещё держала вместе с тканью его куртки, и просто взял это всё в одну руку, чтобы не упало. — Ты чего одна тут шляешься? — спросил он мягче, чем сам от себя ожидал. Она только мотнула головой, не поднимая лица. — В школе… задержали… плакат рисовали… Голос дрогнул. Последнее слово почти потерялось у него в груди. — Совсем, что ли, — пробормотал он, не очень понятно, о ней это, о школе или о тех двух. Алиса наконец чуть ослабила руки. Не отпустила совсем, но уже как будто сама начала понимать, что делает. Отстранилась на полшага, и Турбо увидел её лицо. Щёки побледнели сильнее обычного, глаза блестели мокро, на ресницах повисло несколько слёзинок, которые она, кажется, даже не заметила. И как только страх начал отступать, вместе с ним пришёл второй удар. Осознание. Она посмотрела на свои руки, всё ещё лежащие у него на куртке, и тут же вспыхнула. — Я… — начала она и запнулась. Турбо сделал вид, что не заметил этого её мгновенного стыда. Хотя заметил, конечно. Слишком уж резко она попыталась собрать лицо обратно, вернуться в свою обычную колючую собранность, которой только что не было и в помине. — Я провожу тебя, — сказал он просто. Она кивнула. Сразу. Без спора. И это тоже было новым. Они пошли рядом, сначала почти вплотную. Не потому, что договорились держаться близко, а потому, что Алиса пока ещё не могла отойти дальше. Шла быстро, но уже не так ровно, как до этого. Её всё ещё время от времени пробирала дрожь, и она злилась на это, на себя, на улицу, на этих двоих, на собственные слёзы, которых почти не было, но которые она всё равно чувствовала на лице, будто они уже выдали её с головой. Турбо шёл рядом молча первые полминуты, потом покосился на неё и сказал: — Ты лица-то не делай такого, будто я сейчас требовать с тебя что-то буду. Она подняла на него глаза резко, почти сердито. — Я и не делаю. — Делаешь. — Ничего я не делаю. — Ну и нормально, — сказал он. — Значит, показалось. Это было сказано почти с улыбкой, очень лёгко, не для того, чтобы уколоть, а чтобы снять с неё ту первую неловкость. И Алиса, к собственному раздражению, почувствовала, как от этой дурацкой фразы внутри становится чуть легче. — Они… — начала она и сама же замолчала. — Я понял, — сказал он. — Я их раньше не видела. — И не надо. — А если бы тебя там не было?.. Вот тут голос у неё опять дрогнул, совсем чуть-чуть. Турбо посмотрел вперёд, потом на неё. — Был, — сказал он. Она ничего не ответила. Просто сильнее прижала к себе портфель. Прошли ещё немного. Дома становились ближе, люди уже попадались чаще, и от одного этого у Алисы внутри начало постепенно собираться всё назад, в привычный порядок. Страх отступал, но оставлял после себя липкий след. Как будто тело ещё помнило всё лучше головы. — Правда плакат рисовала? — спросил Турбо через пару шагов. Она кивнула. — С Ритой. Только ей в другую сторону. — А тебя отпустили и пошла одна. — Я же не думала… — Вот именно, — сказал он. И тут же, будто поняв, что выходит слишком по-старшему, слишком как выговор, добавил уже мягче: — Дураки они. Такие любят, когда одна и не ждёт. Алиса сжала рот, помолчала и потом тихо сказала: — Я сначала думала, просто отстанут. — Они и хотели, чтобы ты так думала. Он сказал это спокойно, без нажима, и от такой спокойной ясности ей снова стало не по себе. Турбо в таких разговорах обычно был грубее, проще, а тут вдруг говорил так, будто слишком хорошо знал весь этот уличный расклад. Конечно, знал. Просто раньше ей как-то не приходилось слышать это именно таким голосом. — Я испугалась, — сказала она неожиданно для самой себя. Это прозвучало почти сердито. Будто признание её злило. Турбо покосился на неё. — Я вижу. — Первый раз так. — И последний, — сказал он. Она посмотрела на него недоверчиво, но в ту же секунду поняла, что он не бахвалится. Не обещает ей сказочный мир без грязи и шпаны. Просто говорит как человек, который уже внутри себя что-то решил. До её дома оставалось совсем немного. Алиса шла теперь чуть ровнее, но всё равно близко, ближе, чем обычно позволила бы не только ему, а вообще кому бы то ни было. Неловкость уже начала возвращаться медленно, вместе с остатками самоконтроля. Она чувствовала её в шее, в лице, в том, как хочется и не смотреть на него, и смотреть. В памяти всё ещё жило собственное движение, как она вцепилась в него у стройки, уткнулась лицом, сказала это жалкое, благодарное “спасибо”. От одной этой мысли её снова бросало в жар. Турбо, кажется, это чувствовал, но не лез. Только один раз, когда она слишком резко поправила на плече портфель и ремень перекрутился, сказал: — Не сломай его. Второй раз спасать не пойду. Она вскинула на него глаза, и он наконец всё-таки усмехнулся. Не зло. Почти по-человечески. — Шучу, — сказал он. И именно от этой дурацкой, совсем лёгкой шутки Алиса вдруг поняла, что может дышать ровнее. У подъезда они остановились. Дом был уже обычным домом, с облупленной дверью, грязным снегом у ступенек, мокрыми следами, чьими-то детскими санками у стены. Ничего страшного. Ничего особенного. И от этого весь путь от стройки сюда показался ей ещё более странным, как будто она успела прожить внутри него что-то отдельное, не совсем своё. Она взялась за ручку портфеля, потом опомнилась, что шапка и варежки всё ещё у него. Турбо молча протянул их. — Спасибо, — сказала она уже совсем иначе, тише, собраннее. Он кивнул. — Больше одна так не ходи. — Я не специально. — Специально так никто не ходит. На это у неё не нашлось ответа. Она взяла шапку, варежки, прижала к груди. Несколько секунд они просто стояли, и эта короткая пауза почему-то оказалась неловче всего, что было до этого. Уже не страх. Уже не дрожь. Уже другое. — Ладно, — сказала Алиса. — Давай, — ответил он. Она шагнула к подъезду, открыла дверь, но перед тем как войти, всё-таки обернулась. Турбо всё ещё стоял там, у ступенек, в своей красной шапке, с руками в карманах, спокойный, как будто для него это был обычный день, обычная улица, обычные двое чужих и обычная дорога до её дома. Только у Алисы внутри после этого обычного дня всё ещё дрожало. И когда дверь подъезда закрылась за ней, отрезая улицу, она вдруг поняла, что до сих пор чувствует щекой холод его куртки и то, как легко и страшно ей стало в ту секунду, когда среди серой пустой улицы мелькнула красная шапка, а за ней он сам. Радио на подоконнике играло слишком бодро для такой квартиры.Из маленькой кухонной коробки лилась какая-то лёгкая эстрада, певица тянула про любовь и весну, и от этого становилось даже странно, потому что в комнате пахло не весной, а чайной заваркой, швейными нитками, утюженой тканью, вареньем из банки с липким горлышком и тем домашним тихим воздухом, который бывает только там, где никого нет уже несколько часов. На столе лежали ножницы, мелок, тетрадь с записями, игольница, катушка тёмной нитки и кусок материи, который Инга то подгибала, то разглаживала пальцами, то снова откладывала, потому что мыслями всё время соскальзывала куда-то не туда. Чай в кружке давно перестал быть горячим, но она всё равно время от времени делала глоток, зачерпывая ложечкой варенье и запивая его крепкой терпкой сладостью. Сидела она боком на подоконнике, босая, в домашних тонких носках, поджав одну ногу под себя, и шила уже больше по привычке, чем по настоящему усердию. Когда в квартире надолго оставалась одна тишина, она начинала жить отдельной жизнью. Сначала это было приятно. Можно было не собираться лицом, не слушать мамины шаги, не подстраиваться под чужое присутствие. Можно было просто быть. Потом в этой же тишине начинали всплывать вещи, от которых днём обычно удавалось отмахнуться. Вспоминалась бабушка. Не картинкой даже, а кусками: как тяжело опиралась ладонью о стол, когда вставала; как кашляла по утрам за стенкой; как ругалась на сквозняк и всё равно сама первой открывала форточку, если на кухне пахло подгоревшим луком; как сидела здесь же, у окна, расправляя нитки в старой коробке из-под печенья. После смерти деда она так и не вернулась в деревню, переехала к ним в город, прожила в этой квартире последние годы, и теперь даже её отсутствие заняло слишком много места. Мама уехала на несколько дней как раз туда, в деревню, где когда-то выросла сама, где ещё стоял дом, где теперь надо было что-то решать с вещами, с людьми, с поминками, с землёй, с тем долгим хвостом чужой жизни, который всегда остаётся после смерти. Инга осталась одна и сначала даже обрадовалась этому, а потом к вечеру начала всё чаще слушать не радио, а то, как тихо в комнатах. Звонок в дверь прозвучал так резко, что она вздрогнула и уколола палец иглой. — Чёрт, — тихо выдохнула она, машинально сунув палец в рот. Первая мысль была простая, почти успокаивающая: баба Нина из соседней квартиры. Та любила заходить без особого повода, то за солью, то просто посидеть пять минут, которые всегда растягивались в полчаса. Инга слезла с подоконника, поставила кружку на стол, на ходу вытерла ладонь о юбку и пошла в коридор. У двери всё же остановилась и заглянула в глазок. После этого на секунду стало так тихо, будто радио выключили само собой. На площадке стоял Кащей. Не смурной, не злой, не дворовый до хруста в костях, каким его чаще всего и видели на улице. Просто стоял. В тёмной куртке, с холодом на плечах, с шапкой в руке, с собранным спокойным лицом. В одной руке у него были цветы, в другой — мятый полупрозрачный кулёк, сквозь который белели круглые зефирины. Он не мялся, не переступал с ноги на ногу, не делал вид, будто оказался здесь случайно. Но и вломиться своей тяжестью в площадочный воздух тоже не пытался. Просто ждал, пока ему откроют. Инга отступила от глазка так резко, будто он мог увидеть её через дверь. Сердце ударило как-то неловко, впустую, и она сама не сразу поняла, что именно её так выбило. То, что он здесь. То, что он пришёл к ней. То, что в руках у него цветы и зефир. То, что она одна дома. Она всё же открыла. Не сразу, после короткой паузы, которая ей самой показалась длиннее, чем была. Кащей посмотрел на неё прямо. — Пустишь? Голос у него был ровный. Не бархатный, не специально мягкий. Просто спокойный. И от этой спокойности вся нелепость происходящего стала ещё заметнее. Инга сначала посмотрела не на его лицо, а на то, что он держал. — Это что такое? — спросила она, и голос её прозвучал чуть суше, чем хотелось. Кащей поднял руку с цветами чуть выше, словно давая ей рассмотреть. — Цветы. — Я вижу, что не селёдка. Краем рта он усмехнулся. — Тогда уже легче. Инга перевела взгляд на кулёк. — А это? — Зефир. К чаю. Она почему-то почувствовала, как начинает краснеть, и тут же внутренне на себя разозлилась. От того, что вообще стоит и смотрит на него так, будто это всё ей приятно. От того, что приятно и есть. От того, что он пришёл не с пустыми руками, не на ходу, не из шалости и не с тем дворовым напором, которого от него было легче ожидать. Белые гвоздики. Это были именно они, не розы, не какие-то базарные ветки, а простые белые гвоздики, чуть плотные, холодные, с тугими головками. Инга не знала, почему именно от них её так кольнуло. Может, потому что они выглядели слишком взросло. Может, потому что от них несло не глупым ухаживанием, а каким-то серьёзным, почти мужским выбором. — Мама уехала, — сказала она раньше, чем успела подумать. И сразу поняла, как это прозвучало. Кащей не изменился в лице, только глянул на неё чуть внимательнее. — Я ненадолго, — сказал он. Инга отступила в сторону. — Заходи. Он вошёл аккуратно, как человек, который слишком хорошо чувствует чужое пространство. Сразу закрыл за собой дверь без хлопка, разулся у порога, поставил ботинки ровно, будто всю жизнь только и делал, что ходил по чужим квартирам с цветами. От его куртки пахнуло улицей, морозом, старым табаком, влажной шерстью воротника, и этот уличный запах почти сразу вошёл в дом так живо, что маленькая прихожая показалась ещё теснее. Инга взяла у него цветы и пакет. Пальцы их всё-таки задели друг друга, и от этого короткого, совершенно случайного касания у неё внутри что-то слишком остро вспомнило, что она босиком, что на кухне чай, что радио играет всё так же, будто ничего особенного не происходит, а в квартире у неё стоит Кащей. — Ваза где? — спросил он. — На кухне. Они прошли туда вместе. На кухне было тепло, даже душно после лестничной клетки. Лампочка под потолком горела желтовато, стол стоял весь в швейных мелочах, банка варенья осталась открытой, рядом с кружкой лежала ложка, а на подоконнике всё ещё гремело радио. Инга быстро нашла вазу в шкафчике, налила воды. Кащей стоял рядом, близко, слишком близко для этой кухни, и молча смотрел, как она ставит в вазу белые гвоздики. Когда цветы встали, кухня вдруг сделалась какой-то другой. Как будто сама сцена захотела стать настоящей, домашней, невыдуманной. — Красивые, — сказала Инга тихо, не глядя на него. — Ясное дело, — ответил Кащей. — Я ж не лопух. Она всё-таки улыбнулась и сразу же отвернулась к столу, убирая в сторону нитки, ножницы, ткань. Не потому, что решила срочно навести порядок. Просто руки должны были что-то делать. — Чай будешь? — спросила она. — Буду. — С вареньем? — Если дадут. — Посмотрю на твоё поведение. Он сел не сразу. Сначала оглядел кухню коротким, внимательным взглядом. Не шаря глазами, не лезя в чужую жизнь, а как человек, которому всё-таки интересно, как она живёт, чем дышит, что вокруг неё за стены, за стол, за чашки. Потом сел на табурет у стола. Очень спокойно. Без той привычной разваленности, которой на улице и в подвале он иногда пользовался как частью себя. Здесь он действительно был гостем и понимал это. От этого и держался иначе. Не мягче, не слабее, а тише. Инга поставила перед ним чашку, налила чай, достала из кулёчка зефир и выложила на тарелку. Кащей смотрел на её руки. На то, как она двигается по кухне. На тонкие босые щиколотки. На волосы, собранные кое-как, по-домашнему, без техникумовской собранности и без уличной выправки. На неё дома. И от этого взгляда ей всё время хотелось или повернуться к нему прямо, или вообще уйти в другую комнату и там постоять минуту, чтобы перевести дыхание. — Ты как адрес узнал? — спросила она наконец, садясь напротив. — Адрес не тайна века. — Для тебя, может, и нет. — Для меня многое не тайна. — Это я заметила. Он взял чашку двумя пальцами, отпил, чуть кивнул. — Чай хороший. — Обычный. — Ты всё обычное так подаёшь, будто это что-то серьёзное. — А ты всё серьёзное подаёшь так, будто это пустяки. Он посмотрел на неё и усмехнулся уже откровеннее. — Говорливая ты дома. — А ты, значит, думал, я тут молча сижу и в стену смотрю? — Не исключал. — Зря. Радио на подоконнике сменило песню, теперь какая-то мужская тягучая эстрада пела о дороге и расставании. Инга вдруг очень ясно почувствовала эту кухню целиком: жёлтый свет, пар от чая, тёплую чашку в руках, вазу с белыми гвоздиками, швейные мелочи на столе, кулёк из-под зефира, морозный воздух, который ещё не до конца выветрился из его куртки, и его самого, сидящего напротив так, будто он здесь лишний и при этом как будто именно сюда и шёл. — Ты чего пришёл? — спросила она тише. Он не отвёл глаз. — Тебя увидеть. Сказано было прямо. Без обёрток. Без смешков. И от этой прямоты Инге стало жарко так быстро, будто кто-то поднёс к коже ладонь. Она посмотрела в чашку. — Просто так? — А нужен повод? Она хотела ответить что-то колкое, но не нашлась сразу. Не потому, что он сказал что-то невозможное. Наоборот. Потому что сказал слишком просто и честно. — Я не думала, что ты так умеешь, — сказала она. — Как? — Приходить в гости с цветами. И с зефиром. — Я и сам не каждый день это умею. — Видно. Он взял одну зефирину, покрутил в пальцах, откусил. Сделал это без всякой бравады, но от самого факта, что Кащей сидит у неё на кухне и ест зефир, Ингу почти пробило на смех. Не весёлый, а тот тихий, странный смех, который приходит от неожиданности и ещё сильнее сближает. — Смешно тебе? — спросил он. — Немного. — Смейся. — Не буду. — Почему? — А то ты уйдёшь. Он посмотрел на неё чуть дольше нормы. И в этой короткой паузе между ними вдруг впервые отчётливо встал тот самый воздух, из которого уже не получается сделать вид, что это просто разговор на кухне. Не флирт даже. Глубже. Взрослее. Когда человек сидит напротив, пьёт твой чай, говорит негромко, смотрит спокойно, а у тебя от этого по коже слишком живо идёт тепло. — Не уйду пока, — сказал он. Инга почувствовала, как сердце у неё отзывается на эту ерунду сильнее, чем должно. Она тут же взяла ложку, полезла в варенье, чтобы занять руки, но ложка ударилась о край банки чуть громче, чем надо. Кащей заметил. Он всё замечал. — Ты босиком, — сказал он вдруг. Она машинально поджала ноги под табурет. — И что? — Пол холодный. — Мне нормально. — Упрямая. — Смотря с кем. — Со мной тоже? — Особенно. Он усмехнулся. Не обиделся, не стал переигрывать. Вообще здесь, на кухне, Инга впервые заметила, как сильно он умеет не давить. На улице или при пацанах в нём всегда жила та тяжёлая уверенность, из которой другим самим хотелось отойти на полшага. Здесь он сидел иначе. Не меньше весом, нет. Но как будто держал этот свой вес в руках, не раскладывая его по всей комнате. Именно из-за этого рядом с ним и становилось так остро. Они говорили дальше почти о ерунде. О техникуме. О том, что шить она любит только когда никто не стоит над душой. О том, что мать уехала в деревню и вернётся через несколько дней. О бабушке, совсем коротко, без надрыва, и от того ещё правдивее. Кащей слушал не из вежливости. Это тоже чувствовалось. Слушал внимательно, не перебивая, иногда задавал вопрос, который будто показывал: он не просто дождался, пока она договорит, он действительно держал в голове всё, что она сказала. Рассказал и сам пару вещей. Не то чтобы много. Скорее по краям, чуть-чуть. Как шёл мимо, как увидел в киоске цветы, как потом взял зефир к чаю уже почти сам не понимая зачем. И в этой неловкой, неожиданной правде было что-то особенно подкупающее. — Ты всегда такой? — спросила Инга. — Какой? — Странный. — Это да. — Я серьёзно. — Я тоже. Она покачала головой. — Ты с ними один, а тут… другой. — Тут не они. — И всё? — И ты не они. От этого простого ответа на секунду стало совсем тихо. Даже радио, кажется, ушло куда-то дальше, за стекло, за стены. Инга подняла на него глаза. Он смотрел прямо. Не нависая. Не требуя. И всё же слишком близко. Она встала первой. Не потому, что собралась уходить или выгонять его. Просто сидеть стало тяжелее, чем двигаться. Подошла к подоконнику, убавила радио, переставила чашки, хотя переставлять их не было никакой нужды. Кащей поднялся чуть позже. Тоже без резкости. И кухня от этого сделалась совсем маленькой. Когда они оказались рядом у стола, близость вышла уже не случайной. Инга взяла вазу с гвоздиками, будто хотела переставить её с одного края на другой, и в этот момент Кащей положил ладонь сверху на её руку. Не резко. Не жадно. Просто накрыл, останавливая. Инга замерла. Ладонь у него была тёплая, сухая, тяжёлая. От этого простого касания по коже мгновенно пошло что-то слишком живое, слишком ясное. Она повернула голову. Он стоял почти вплотную. Пахло от него теперь не только морозом и табаком, но и её кухней, чаем, сахаром, этим глупым зефиром, который всё ещё лежал на тарелке. — Ты чего? — спросила она тихо. — Ничего, — ответил он. — Смотрю. — Насмотрелся? — Нет. Эти короткие слова сделали больше, чем любое длинное объяснение. Инга не опустила глаз. Не сразу, по крайней мере. Смотрела на него тоже. Видела тёмные ресницы, спокойный внимательный взгляд, тонкую морщину у глаза, след уличного холода на скулах. И странно было то, как естественно он здесь выглядел. Не на этой кухне вообще, нет. Рядом с ней. Он убрал руку не сразу. Сначала сжал её пальцы чуть крепче, будто проверяя, отдёрнется ли. Она не отдёрнулась. Тогда он провёл большим пальцем по косточке её кисти, коротко, почти неощутимо. И только после этого отпустил. Инга выдохнула так, будто до этого не дышала. — Тебе пора, наверное, — сказала она, сама не понимая, ждёт этого или боится. — Пора, — согласился Кащей. Но не двинулся с места. Они оба это почувствовали. Что вот сейчас между словами и телом осталась очень короткая, последняя вещь. И что никто из них уже не хочет делать вид, будто не понимает. Он сделал шаг ближе. Не на неё, а к ней. Разница была именно в этом. Инга подняла подбородок сама, почти не замечая движения. И когда он поцеловал её, это случилось тихо, без рывка, без нахрапистого захвата, без всей той лишней мужской демонстрации, которая так легко убивает даже самое живое. Сначала его губы просто коснулись её губ, тёпло, осторожно, как будто он действительно давал ей последнюю возможность отстраниться. Инга не отстранилась. Только пальцы сами собой сжались у него на вороте рубашки под расстёгнутой курткой. Тогда поцелуй стал глубже. Его ладонь поднялась к её шее, не сдавливая, а удерживая мягко и уверенно, пальцы легли под волосы, в тёплую кожу у затылка. Инга закрыла глаза и на секунду почувствовала себя почти без костей. Не слабой. Просто слишком живой. От того, как он целовал, у неё внутри всё быстро и тихо раскрылось навстречу, как будто это было уже не первое касание, а давно назревшая вещь, до которой они только сейчас наконец дошли. Она сама шагнула ближе, почти прижавшись к нему. Вторая его рука легла ей на талию поверх домашней кофты, сначала просто ладонью, потом крепче, будто он уже не хотел оставлять между ними ни этого воздуха, ни этой осторожной кухонной дистанции. Поцелуй перестал быть только нежным не резко, а постепенно. Через вдох. Через то, как Инга сама потянулась к нему ртом ещё раз. Через то, как его пальцы на шее чуть сильнее вплелись в волосы. Через то, как губы стали требовательнее, горячее, и когда он наконец коснулся её языком, в этом не было ни спешки, ни грубости, только совершенно взрослая, точная жадность, от которой у неё по спине пошла дрожь. Инга тихо выдохнула ему в рот, и от этого он сжал её талию крепче. Она уже держалась за него обеими руками, одна у шеи, другая на плече, и сама чувствовала, как поцелуй меняет её прямо сейчас. Как из чего-то почти невозможного, странного, осторожного он становится настоящим, телесным, сильным. Она отвечала ему так же жадно, как он целовал. Уже не просто принимала, а тянулась сама, открывалась, забывая и про радио, и про чай на столе, и про цветы в вазе, и про всё, что было здесь до звонка в дверь. Когда он чуть оторвался, это оказалось хуже самого поцелуя. Воздуха сразу стало мало. Они остались близко, совсем. Инга чувствовала его дыхание на губах, ладонь у себя на талии, вторую руку под волосами, и от этого тело всё ещё дрожало мелко, тихо, но уже не от страха, а от той взрослой, тяжёлой радости, которая приходит слишком быстро и потому почти пугает. Кащей посмотрел на неё так, будто тоже сам до конца не верил, что эта кухня, белые гвоздики, зефир, чай с вареньем и этот поцелуй теперь лежат в одном вечере. — Мне правда пора, — сказал он негромко. Инга кивнула, хотя внутри сразу всё запротестовало против этих слов. И именно от этого она окончательно поняла, что злится не на него, а на себя. На то, как быстро ей стало хорошо. На то, как сильно это её задело. Он отпустил её не сразу. Сначала провёл большим пальцем по линии её челюсти, очень коротко, будто сам не должен был этого делать, потом отступил на полшага. Взял куртку, надел, снова стал немного тем Кащеем, которого знают на улице, но уже не до конца. Теперь Инга видела слишком много. До прихожей они дошли молча. У двери он обернулся. Она стояла посреди коридора босая, с распущенным дыханием, с чуть припухшими губами, и сама себе казалась одновременно взрослой и ужасно глупой. — Цветы не забудь в воду подлить, — сказал он. Инга хмыкнула, почти сердито, чтобы хоть как-то спастись. — Это всё, что ты сейчас скажешь? — А надо больше? Она не ответила. Только покачала головой. Он открыл дверь, вышел на площадку, потом снова взглянул на неё. — До встречи, Инга. — До встречи, — ответила она. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. И сразу стало слышно радио, которое всё это время играло на кухне, будто ничего не произошло. Всё тот же голос, всё та же музыка, всё тот же вечер в маленькой казанской квартире конца семидесятых, где на столе остывает чай, в вазе стоят белые гвоздики, на тарелке лежит недоеденный зефир, а женщина в восемнадцать лет впервые остаётся одна не просто в квартире, а внутри собственного, слишком быстрого и слишком взрослого счастья. Инга постояла в коридоре ещё несколько секунд, не двигаясь. Потом медленно вернулась на кухню. Посмотрела на вазу с цветами, на чашки, на тарелку, на стул, где он сидел. Провела пальцами по губам и тут же отдёрнула руку, будто её уличили. В груди было тепло, тревожно и зло. Именно зло. На себя, на него, на эту радость, которая пришла и села внутри так уверенно, будто имела на это право. Она подошла к окну, обхватила себя руками и только тогда поняла, что всё ещё дрожит. Не от холода. Не от страха. От поцелуя, который уже случился и всё равно ещё как будто продолжался в ней. На подоконнике хрипловато играло радио. На столе белел зефир. В вазе стояли белые гвоздики. И от этой мирной, почти смешной бытовой картины ей стало ещё труднее дышать ровно.