Аксиология двух сердец

По прибытии домой Линч ворчал на невынесенный мусор как-то неосознанно, словно даже не слыша самого себя, ибо внутри всё кипело, взрывалось и металось с такой силой, что перебивало абсолютно любую мысль. Да и как он вообще смел жаловаться на своих близких, осознанно, на протяжении долгого времени подвергая их неимоверной опасности, налево и направо разбрасываясь их жизнями? Линч никогда не считал себя психом, но ему сразу показалось, что слова этой "злой" версии его, что зловеще покряхтывала и периодически кидалась на него с целью вырвать глаза или сразу сердце в психиатрической лечебнице, имеют вес. С тех пор, как его накрыла жестокая волна правды, поглотившая его целиком и разом, он не может без поднимающейся, как взбаломученный осадок на дне пруда, со дна души истерики, что каждый раз душила его, сочилась слезами из глаз или придушенными воплями из груди, норовив перерасти в катастрофу апокалиптических масштабов. Так было и сейчас, когда с еле ворочающегося языка сорвалось: "могли бы хоть мусор вынести...". Голос был хриплым и едва слышным, до деручей боли в глотке сорванным, в стеклянных, не знающих уже много дней сна очах раздражение неумело прикрывало бесконечную боль, усталость, вину и тревогу, а в помутнённом от нейролептиков и тяжёлых условий рассудке всплывали детали... Тёмные, вьющиеся на здоровые красные смеющиеся детские щёки волосы и открытая всему миру улыбка племянника, выразительные и вечно бодрые глаза сестры и их по-матерински ласковый взгляд, и... Когда в сознании представали далёкие, за линзами очков, но удивительно красивые, прямо как звёзды, угольные глаза, клянущаяся в вечной дружбе и преданности улыбка, и каштановые кудри, Линч с глухим вскриком, словно именно этот портрет доставлял ему больше всего боли, ударял себя в грудь, отчего тут же шипел из-за пары сломанных рёбер, скрипел зубами и судорожно дышал. — Это я... — выдавил из груди Линч, хмурясь и хватаясь за голову, по углам черепной коробки которой начинал раздаваться раскатистый едкий смех его новоиспечённого, крайне нежелательного собеседника, — Это я волоса его не стою... Верные стальные ноги уже собирались наконец отказать своему обладателю и повалить его бренное тело на пол, как неожиданно послышался звонкий голос за стенами дома, заставивший парализованно выпрямиться, однако не упустивший возможности ещё раз миллион раз вонзиться чем-то острым в истерзанное сердце Линча. Звук открывшейся входной двери полностью окунул его в омут. — Лили, лапушка, я на месте... Адвокат точно нужен вообще? Впущенный дверями голос был гораздо более уставшим и замученным, чем обычно, но всё таким же звонким и живым. Достаточно живым, чтобы Линч захотел сразу сделать уйму вещей – но прежде всего повергнуться на пол и разрыдаться. Кинуться в объятия прибывшего даже не пришло ему в голову – разум ежесекундно царапал на подкорке, как алмазом по стеклу, напоминание о том, что он не достоин. Линч даже не упал, а продолжал стоять, как молнией сражённый, пока в комнату не зашёл плетущийся к тумбочкам Джон, чрезмерно взволнованно разговаривая по телефону, оттого не видя ничего вокруг. Со вздохом от усталости и непрекращающегося потока слов возбуждённого женского голоса из телефона он присел спиной к незамеченному Линчу и, зажав телефон между ухом и плечом, выдвинул ящик шкафчика. — Свидетельство рождения-то ему зачем? Может ещё справку о рождении ему подать, а? — роптал он – совсем не так горячо, как ему свойственно всегда, а тише... Когда голос из динамика стал ещё громче и нервнее, он зашипел из-за неприятного импульса, уколовшего его ушную раковину, — Ну чего, Лиль, нам бы найти его сначала, а потом такие безумные бабки твоему адвокату отдавать... — рывшись в содержимом шкафчика, Джон откинул прядь чёлки с глаз и почесал висок, переложив телефон на другую сторону и усерднее зарывшись в бумаги. Но неожиданно он остановился и чертыхнулся, ещё тяжелее вздохнув, — В смысле ты уже отдала блин? Он выпрямился и взял телефон поудобнее, устало закрыв пальцами свои веки. Линч жадно хватался за каждое слово, мысленно за каждую такую попытку отвешивая себе звонкую пощёчину. Не надо обнадёживать себя тем, что эти люди, твои близкие, волнуются о тебе, ты этого не заслуживаешь. Как ты, чёртова тварь злостная, смеешь вообще так их беспокоить? Лучше бы тебя сварили в той ванне или поджарили мозги на койке в подвале. Линчу очень хотелось бы иронично кашлянуть, мол, "я вообще-то всё время здесь", но он не смог, ибо только что вернулся из психиатрической лечебницы и пережил несколько самых ужасных дней в своей жизни. И вышло так, что он со вскриком схватился за голову и рухнул на колени... Джон как ужаленный развернулся и вытаращился на лежащего парня. Ему понадобился еле слышный стон и шорох со стороны Линча, чтобы рвануть в его сторону, находу протараторив в телефон: — Какого... Лили! Лили, отменяй всех! Я перезвоню! Его дрожащие руки выпустили телефон, что с грохотом упал на пол и пару раз отскочил от него – непослушные пальцы не попали на красную трубку, отчего из диктофона ещё некоторое время можно было слышать взволнованные крики девушки, что по итогу превратились в гневную тираду и угрозы выехать сию же минуту. Но Джон уже ничего не слышал: он упал на колени перед Линчем, беспрестанно взывая к нему и протягивая руки. По итогу он перехватил охваченные тремором бледные тонкие запястья друга и заставил его отстранить ладони от лица: пара малахитовых глаз с треснувшими сосудами уставилась на него в безумной лихорадке. Джон вздрогнул всем телом, стоило ему взглянуть в них – один до сих пор был заплывшим из-за несошедшего тёмного синяка, – а после оглядеть всё лицо Линча, на котором места живого не было: разбитые, чуть ли не в мясо губы, синяки и ссадины, и кровь, кровь, кровь – везде запёкшаяся бордовая кровь. — О Господи, Линч, мать твою, что... — Джон не мог выдать ничего связного, с ужасом и окутавшим со всех сторон мраком осматривая друга. Налитые сталью глаза вдруг остро блеснули, и Джон не сдержался, рывком подтянувшись и уже намерившись заключить Линча в самые крепкие объятия, вопреки страху покалечить его любыми, даже малейшими движениями. Но тот силой оттолкнул его и вскрикнул, вновь зарываясь в волосы и сгибаясь: сломанные рёбра пытались достучаться до его сознания, отдаваясь безумно острой болью в груди и как бы в мольбе скребя по стенкам нутра Линча, но тот не слышал абсолютно ничего, был слеп и глух. Всё в нём – как во тьме, как в пустоте... — Отойди от меня, слышишь, вообще не смотри на меня и вообще... Не приближайся! — он вскрикнул предупреждающим фальцетом, вскидывая голову и с ужасом взирая на друга глазами, наполненными жгучими, уже испепелившими его сердце, а теперь прожигавшими до сквозных дыр сердце Джона слезами. Тот не дышал и ошарашенно смотрел на него, но вдруг всё же сгрёб юношу и обхватил руками, прижимая его тело к своему и впиваясь в чужое плечо лбом. Линч издал страшный протяжный грудной, но ужасно тихий вопль. Даже этот был посвящён не той боли, которую вызывали многострадальные рёбра, теперь задетые ещё и экзальтированным Джоном, а всё тому же – душевной смуте, пожирающему чувству осознания своей великой вины и ничтожности перед семьёй и ним. Джон млел, не чувствуя под собой пола, пока вечно особняком стоявший друг медленно обмякал в его руках: словно тая, горячо возжелая исчезнуть, стереть собственное я с лица Земли. Перед его глазами всё плыло из-за нахлынувших слёз, которые он лихорадочно смаргивал, прикусывая внутреннюю сторону щеки до железного привкуса на языке и нёбах. Когда издававший тревожные звуки и беспорядочно хватающийся за воздух Линч неожиданно окончательно застыл, Джон, с ужасом это обнаружив, подхватил его дряблое тело под мышками и отстранил, страшно напуганно взглядывая на отенённое лицо друга. — Джон... Отпусти меня, отпусти и больше никогда не держи, прошу тебя. Или лучше доломай мои рёбра, так будет лучше, для тебя, для Лили, для Лукаса, для Болтона, для Москвы, для России, для Земли... — как мантру прочитали еле шевелящиеся обескровленные губы Линча, вселяя в Джона невиданный ранее ужас и пуская мурашки по всему его телу, объятому тремором. — Линч, что ты несёшь, мать твою, — с надрывом хрипнул тот, глотая слёзы и поджимая искривлённые дрожащие губы, — Что с твоими рёбрами, дружище?.. — тихо спросил он, беспрестанно хватаясь за оцепеневшее тело Линча и пытаясь вернуть его хоть к какой-то жизни. Ответ на его вопрос как бы кстати последовал следом в виде еле слышного хруста, раздавшегося откуда-то из нутра Линча. Вместе с ним Джон испуганно вытолкнул из лёгких воздух и округлил глаза: инстинктивно он хотел выпустить тело с переломанными костями, но наперекор всему его руки продолжили искать самый удобный обхват, впредь с такой осторожностью, будто дело имели с фарфоровой статуей. — Линч, пожалуйста, очнись, что с тобой, ты меня пугаешь... — севший низкий голос до смерти напуганного Джона доносился с самых глубин его души, а сам он всё смаргивал крупные капли слёз, что падали на безжизненно смотрящего на него друга, орошая его бледную тонкую, истёртую в кровь грязную кожу на шее и лице. Линч, видя его очертания всё более расплывчато, казалось, не собирался вообще больше что-либо и когда-либо говорить, но как сквозь толщу воды он чувствовал, как над сломанными рёбрами хаотично блуждают тёплые ладони и чужие горклые слёзы оставляют влажные дорожки на его лице. — Джон, Джон, прошу, не плачь, я не стою ни одной твоей слезы... — он хотел поднять ладонь к лицу друга, обхватить его щёку или зарыться пальцами в волосы, но не посмел. Джон же трактовал это как то, что Линч умирает на его руках и уже настолько слаб, что не может и пальцем шевельнуть. Однако чужие слова оживили его: сначала зажгли в погружённом во мрак сердце лучинку надежды, но после вдруг объяли глухим негодованием, что пыталось прикрыть страшное непонимание и страх. — Линч, прекрати, что за речи вообще?! Засунь, мать твою, подальше то, чего я там стою или не стою, мне сейчас вот до этого как-то абсолютно дела нет! Говори, где ты был! — вскрикнул он, наклонившись к самому лицу друга, вновь оробев и подняв доселе сдвинутые брови, стоило ему посмотреть в налитые горем глаза дольше, чем пара секунд. Линч приоткрыл окровавленные губы. Его истерзанное сердце, медленно истекающее кровью, пропустило очередной, самый длинный удар, а с уголка глаза сорвалась одна-единственная слеза, что покатилась по щеке и быстро встряла на шершавой от ранений коже, смешиваясь с пылью и кровью. — В психушке, — короткое, тихое, вселяющее своей апатичностью ужас само слетело с его губ. Лицо Джона вновь исказилось ужасом, и он невольно отпрянул, однако чужое ослабленное тело сжав с своих руках только сильнее. — Но... Но как? Разве тебя не должны были посадить в изолятор там, а разбирательство, а показания свидетелей и родственников, а суд, мать их?! — искренне не понимая и уже открыто негодуя, с каждым словом всё громче и громче возглашал Джон. — Это всё Лэмбтон, он прикрыл все разбирательства. И психушка ему принадлежит, — тихо проговорил Линч, прищурившись и зашипев, кажется, наконец почувствовав боль по всей грудной клетке. — Лэмбтон... — глаза юноши расширились и забегали по искалеченному лицу друга, а после увели свой сражённый взгляд в угол. В следующее мгновение густые брови Джона сдвинулись в праведном гневе к переносице, а зубы стиснулись, — Чёртов ублюдок... — закипающим голосом прорычал он – более глухо и сдержанно, чем обычно, но это означало лишь то, что ненависть к упомянутому человеку выросла в душе Джона в геометрической прогрессии за считанные секунды, — Я убью эту мразь, Линч, я убью его! — вскинул голову и яростно загорланил Джон, пока каштановые кудри в безумном неистовстве пружинились у лица. — Джон... — Линч не отговаривал его и не подпитывал пробудившееся чувство мести, он был слишком истощён, оттого получалось только убого и неслышно звать его. Но будучи даже самым тонким его голос был способен достучаться до Джона, под каким бы толстым покровом злобы тот не находился. Словно ушатом ледяной воды окаченный он остыл и прильнул ухом поближе к Линчу, что слабо продолжил, — Я во всём виноват... Джон слегка отстранился и закусил губу, с сожалением всматриваясь в лицо друга, что всё затряслось в преддверии рыданий. — И в конце света, и в гибели Лукаса, и в том, что, возможно, Болтон теперь мёртв и нам никто не поможет... Джон, мы проиграли из-за меня, теперь человечество обречено, — его губы страшно скривились, а из глаз покатились слёзы, смачивая сухие треснутые щёки, пока Джон немо внимал и дрожал, сильно, но осторожно сжимая друга в своих объятиях, — Мы не подарим неба ни Лизе, ни Вовке... Ни Лили, ни Лукасу, ни тебе, Джон. Ни единому человеку. Я всё испортил, — он разошёлся в беззвучных рыданиях, нечеловеческими усилиями развернувшись и уткнувшись лицом в грудь Джона. Раздался протяжный и истошный гул. Он был глух и придушен, но оглушителен для Джона и разрушителен для его сердца, что находилось в опаснейшей близости к источнику этого ужасающего звука и чей треск пронзительно отдавался в ушах. Джон чувствовал, что сейчас чуть ли не вся жизнь друга, висящая на волоске, зависит от его слов, но одновременно с этим все они пугали его и висели дамокловым мечом над его головой или наступали на горло, не давая не то что бы звук выдавить, но и вдохнуть. Ни он, ни Линч не знали, сколько они так просидели, потеряв счёт во времени. Джон молча проливал слёзы на макушку Линча и от безысходности гладил его по плечам, пока тот не переставая громко рыдал в его свитер и, беспорядочно хватаясь, впивался в него, как в спасательный круг, ослабевшими пальцами. Только когда он затих, всё ещё не отцепившись от Джона и судорожно всхлипывая, юноша осмелился подать голос, севший от шока: — Что же с тобой произошло, Линч... Неожиданно Линч зашевелился и поднял голову на друга, показывая избитое лицо с опухшими красными щеками и лопнувшими капиллярами. Джон взгляда не отвёл, сосредоточенно и твёрдо смотря на того, пусть до невозможности осторожно, при этом тщательно скрывая тот факт, как тяжело ему даётся даже просто осознание того, что сейчас происходит с Линчем, и что он сам вот-вот разойдётся в самой страшной в своей жизни истерии. Линч же только сейчас обратил внимание на глубокие тёмные следы под дымчатыми глазами друга, пленительность которых не скрывали даже линзы очков, на его осунувшееся за эти дни лицо, искусанные выпотрошенными нервами губы... Стало ясно, что тот все эти дни места себе не находил, прикладывая максимум усилий, чтобы отыскать его. Проанализировав это в своём воспалённом мозгу, Линч вдруг стал ещё твёрже и нахмуренно посмотрел аккурат в чужие глаза. С ослабленной бдительностью из-за высшей степени обеспокоенности Джон даже не заметил, как с его пояса из кобуры выскользнул револьвер. Осознал он это только когда руки друга взметнулись вверх – Линч обхватил ватными пальцами обеих ладоней рукоять, один из них, кажется, особенно неслушающийся, опасно трясся у курка. — Я полюбил тебя с нашей первой встречи, Джон. А теперь, прощай, — на последнем слове без того беспорядочный и на себя непохожий голос Линча оборвался, а его трясущийся палец опустился на курок. Из груди Джона вырвался крик, а сам он накинулся на друга, схватив его за руки. Пуля вылетела и поцарапала щеку Линча, на коже которой тут же выступили и ручейками побежали свежие капли крови. — Ты... — сиплым фальцетом вырвалось у юноши, что выхватил из чужих рук так горячо обожаемый им, но чуть не сгубивший одну чрезмерно важную для него жизнь револьвер и иступлённо отшвырнул его в сторону, — Ты идиот, Линч, ты самый настоящий идиот! — с надрывом выкрикнул он на одном дыхании, закрыв лицо ладонями и впившись в него пальцами. Его плечи безумно затряслись, а сам он целиком отдался рыданиям – больше не в его власти было им сопротивляться, такой сокрушительной силы волна страха окатила его дребезжащее в тесной грудной клетке и разрывающее её сердце. Линча всё это время тоже нещадно трясло, но всё это вдруг притупилось – он застыл как каменное изваяние стоило ему заметить безумный тремор, что овладел телом его друга. Сознание теперь прошибали не дрожь с галлюцинациями, а что-то похожее на возвращающие ясность ума разряды молний: вмиг испарилось все кипящее желание приставить дуло к виску и нажать на курок, самопровозгласив, что этот вердикт справедлив и что это именно то, что нужно его близким. Вряд ли бы Джона сейчас так трясло, если бы он считал Линча главной проблемой в своей жизни и желал ему ничего, кроме смерти. Линч наконец понял это и словно пробудился от тяжёлого беспокойного, как в агонии неизлечимого и по дням сосчитанного уже сна. — Джон я... — он зашевелился: нашлись силы, чтобы привстать, придвинуться к Джону и ухватиться за его плечи, пытаясь глубоко кающимися тёмно-зелёными глазами заглянуть в лицо друга, что всё ещё закрывал его ладонями, из щелей меж пальцев которых сыпались немые рыдания, — Прости, прости меня, пожалуйста, я просто... Линч осёкся и увёл взгляд, закусив губу и зажмурившись в ужимке какой-то особенной боли, набираясь смелости чтобы озвучить последующие слова. — Понимаешь, ведь всё, абсолютно всё дерьмо, что произошло с тобой – я в том повинен... А я... Я тебя... — недолго голос был хоть с каким-то остовом – вот он уже расклеился и стал сбивчивым, а сам юноша, задыхаясь, смотрел на Джона, что притих и слегка успокоился, но всё ещё не поднимал головы, — Я готов на всё, чтобы уберечь тебя, даже... — он свёл брови домиком и судорожно вобрал воздух в лёгкие, — Если это будет значит, что мне нужно избавиться от себя. Джон теперь, казалось, трясся от чего-то другого, и как человек, не славившийся терпением, он кое-как дослушал речь друга, а потом качнул головой верх – кудри вспружинились и разбежались, являя заплаканное лицо со сбившимися с носа очками, с яростно сдвинутыми к переносице бровями и нервно сжатыми в тонкую нить губами. Резким движением Джон схватил друга за щёки, и придвинул его лицо к своему практически вплотную, и, несмотря на всё ещё неотступившую тряску и шквал чувств внутри, чётко отчеканил: — Никогда так не говори, чёртов мудак. Я не позволю тебе умереть. Даже если это будет значить, что умру я. Линч отшатнулся, но резких движений ему не позволила сделать чужая хватка на щеках. Казалось, искренне недоумённо, он уставился на него, несмело подняв руки и слабо обвив пальцами его запястья. Джон уже давно умел читать всё по изгибу тонких обветренных губ или по яркому зелёному свечению в выразительных глазах, а оттого быстро распознал неверие, что пуще разворотило его душу. — Не веришь, что тебя тоже кто-то ценит? — грубо вопросил он, выгибая бровь, — Что ж, я покажу тебе, Егор Линч. С этими словами Джон, всё с той же решимостью, но одновременно с откуда ни возьми в этом хаосе из тревоги, негодования, страха и непонимания взявшейся аккуратностью рывком, даже привставая с колен, прильнул к губам Линча. Тот округлил глаза и, шатнувшись, чуть не отстранился, крепче обхватывая запястья друга, как единственную опору. С прежним недоумением он промычал в губы Джона, на что тот пуще нахмурился и вжался в щёки того сильнее, прижимаясь к его губам ещё плотнее, как бы одним этим углублением говоря: "ну нет, Линч, я не отстранюсь, пока ты не поймёшь, мать твою за ногу". И Линч, конечно же знавший Джона уже очень много лет, услышал эти мысли, сдвинув брови домиком и окунувшись с головой в океан предоставленного ему... Доказательства того, что его ценят. Джон обхватывал его язык своим, исследовал ребристые нёба и проходился по ровному ряду зубов – и каждое движение его излучающего внимание языка, каждая ласка его мягких, делящихся теплом губ показывали, насколько Линч ценен для него. Чересчур увлёкшись, Джон не заметил, как уже наполовину залез на Линча, что откинулся на локоть сзади. Только чужой вскрик боли заставил его с испугом отстраниться. — Ребро... Сломано ребро... — быстро пояснил Линч и зажмурился и оскалился от боли и досады, что это прекратилось, проведя по грудной клетке ладонью. — Чёрт... — цокнул и зашипел Джон, со вздохом отстраняясь от Линча, — Давай-ка ты мне всё расскажешь и мы вызовем скорую. Тот одарил его неуверенным, слегка обидчивым взглядом, надув губы практически ребячески. Джон выгнул бровь и вопросительно посмотрел на друга, серьёзно скрещивая руки на груди. Линч вздохнул и почесал затылок: — Не хочу скорую... Ну в смысле рассказать смогу, я вроде отошёл. Там долго рассказывать, Джон... А поломанный я уже не одни сутки хожу, как-то привык даже... Брови Джона подлетели вверх, и он поражённо выдохнул: — Значит расскажешь всё от и до, а потом мы вызовем скорую. Лили меня и так убьёт, если узнает, что я сразу, как только узнал о твоих рёбрах, это не сделал... — Ладно, — согласно кивнул Линч, поднимая голову на Джона, что уже встал, протягивая ему руку. Он потупил взгляд на ладони друга, переводя взгляд на его растянутые в улыбке губы. Улыбке, которой он так считал себя недостойным. Улыбке, доказывающей, что её обладатель, его сердце и душа – всецело принадлежат ему, они в его руках. А он – в руках Джона. И они позаботятся друг о друге, когда это понадобится – положат головы на плаху ради спасения друг друга. И иначе быть не могло. Линч приотворил губы и медленно потянулся к ладони Джона, обвивая своими ватными пальцами его. Тепло... И хорошо. Хорошо наконец ощущать его по-настоящему, чувствовать его человеческое тепло и мягкость с шершавостью, а не превращаться в лёд и пепел одновременно от видений трупа друга в психбольнице. Или, теперь вернее сказать, возлюбленного? Глаза Линча расширились, когда он встал и почти сразу упал в объятия Джона, опершись на его руки и одарив изумлённым взглядом: — Погоди, мы..? — Целовались? Ну да. Встречаемся? Ну, видимо, теперь тоже да, — продолжил за него Джон, довольно усмехнувшись и ни на мгновение не засомневавшись, что имел в виду друг, — Удивительное совпадение, что я тоже влюблен в тебя с нашей первой встречи. Даже раньше, ещё когда впервые из окна заметил тебя, шныряющего по моей деревне. У Линча глаза вовсе на лоб полезли: — Ты чего... Как девчонка?.. С первого взгляда? — И надо тебе вечно всё испортить, Линч, — буркнул Джон, но отпихивать его от себя не решился, только сильнее обхватив его руки. — Прости, — искренне пролепетал Линч, смазанно из-за того, что Джон уже повёл его к дивану, поцеловав его в висок, на что тот закатил глаза и подавил по-детски счастливую улыбку. Когда они сели на диван, Линч позволил себе устало положить свою свинцовую голову на плечо юноши и несколько минут просидеть, собираясь с мыслями и наблюдая за собственными действиями в виде переплетения своих пальцев с чужими. А после рассказал всё, не утаивая. Какой бы страшной не была правда, Джон обязательно примет её и поможет Линчу нести этот груз. Даже если его плечи станут острыми и слабыми. Даже если нести придётся всю жизнь. Даже если у Линча не будет больше сил нести, и он упадёт и не найдёт сил подняться – Джон понесёт его на руках.

***

— Просто возмутительно, он ещё и двери не открывает! — входная дверь с глухим грохотом распахнулась, впуская разъярённую и всколоченную, неспавшую и нервную, но не потерявшую своего очарования девушку и разнося её неистовые ругательства по всему дому, — Джон, я тебя пришибу! Не разуваясь, она широкими, громкими от каблуков ботфортов шагами спешно прошла по коридору, завернув за угол, в гостиную, и почти сразу вскрикнув, тут же испуганно закрывая губы ладонями. — Братец! — торжественно прошептала она, скидывая руки к потолку и складывая их в молитвенном жесте, — Нашёлся, божечки... Тонкие правильные черты лица девушки слегка скривились, и она направила измученный, но возликовавший взгляд на диван. На нём покоилось тело Линча – его лицо было в синяках и запёкшейся крови, он выглядел исхудалым и на тон бледнее, но он лежал на спине, его грудная клетка размеренно вздымалась, а глаза были в умиротворении прикрыты. Подле на коленях, опершись предплечьем о диван и положив на него голову, тихо похрапывал Джон. По щеке девушки покатилась слеза, размазывая тушь, когда её прикрытые, с блестящей плёнкой глаза обратили свой взор на вздымающуюся на животе руку Линча, пальцы которой сплелись с чужими, навсегда протянутой ладони, готовой успокаивающе ласкать и оберегать от любых невзгод.