Червоточина

      Мониторы в кабине «Ауры» мерцали холодным синим светом, отражаясь в неподвижных зрачках капитана. Тэхен не моргал уже третью минуту, вслушиваясь в тишину. Тишину, которую разрывал слабый, но настойчиво повторяющийся сигнал… Сигнал бедствия, стандартный код корабля Федерации. Показания датчиков были неутешительными: судно получило критические повреждения от выброса плазмы из нестабильной червоточины и дрейфовало в мертвой зоне. Шансы на выживание экипажа при активной термоядерной реакции на борту стремительно приближались к нулю. Тэхен смотрел на датчики, и его тело, вопреки годам дисциплины, отреагировало раньше разума. Глубоко под кожей, у самого основания позвоночника, дрогнул и заработал на пределе крошечный имплант-подавитель. Он гасил не боль и не страх, а нечто более фундаментальное: его собственную природу.       «Глупость.» — подумал Тэхен, сжимая подлокотники кресла до хруста в суставах. Его пальцы привычным жестом потянулись к коммуникатору, чтобы полностью заглушить частоту с сигналом. Правила подполья были просты, хоть и жестоки: свой путь, свои проблемы. Контрабандист, отвечающий на сигнал бедствия корабля Федерации — это самоубийство, ну, или предательство своих.       — Эй, капитан? — голос Чимина, его бортинженера, прозвучал из динамика, сорвавшись на высокой ноте. — Это же… это же позывной «Дедалиона». Наши базы данных это подтверждают.       — Я не слепой. — отрезал Тэхен. Его собственный голос прозвучал чуждо и надломлено.       — Капитан… У нас всего шесть часов… мы не можем. Не привезем груз, Тень от нас мокрого места не оставит. Если мы сойдем с курса…       — Я в курсе, Чимин. Закрой свой рот и дай мне подумать.       Он закрыл глаза, где перед веками сразу же встало лицо. Молодое и слишком серьезное для своих лет, с темными глазами, в которые он когда-то так любил смотреть, пока они не затуманились дымкой разочарования от осознания, кем являлся его парень. Чонгук, офицер, идеалист и его бывший.       Если он там, на том обреченном корабле… А на корабле, если ощущения не лгали, был именно он. Если это он сейчас умирает в кромешной тишине, ожидая помощи, которая придет слишком поздно, потому что все спасательные службы знают: лезть в гравитационные ножницы червоточины — чистая авантюра. Подсознание Тэхена, та его часть, что была заперта подавителем, уже уловило призрачный след, но не запах, не звук, а смутную вибрацию в пространстве, которую мог почувствовать только он. Энигма.       Да, он был энигмой. В мире, с разложенной по полкам на альф, бет и омег системой, он был ошибкой, аномалией, секретом. Его истинная сущность была зажата в тиски технологий, скрыта под слоями химических блокаторов. Но здесь на «Ауре», вторичный пол не имел значения, он был просто капитаном.       Тэхен ненавидел себя в этот момент. Ненавидел свою природу, которая, казалось, тянула его к Чонгуку против всех законов логики и самосохранения. Он сглотнул ком в горле, ощутив, как подавитель жужжит, сдерживая волну тревоги, словно эхо чужого, далекого страха.       — Чимин, — его голос прозвучал ровно, только благодаря годам тренировок. — Меняем курс и летим к ним. Максимальная скорость, обход опасных аномалий. Готовь шлюз, Юнги пусть подготовит медблок.       — Капитан… как же встре… — голос Чимина был полон сомнений.       — Это приказ, — отрезал Тэхен. Он отключил связь прежде, чем дослушал возражения. Его пальцы уже летали по панели управления, вводя координаты. Каждый импульс двигателей, уводящих «Ауру» с безопасного пути, чувствовался как физический удар. Он предавал свой экипаж, свой груз. Он предавал здравый смысл ради призрака из прошлого, который вероятнее всего уже давно не дышал в ледяном вакууме.       «Аура» рванула вперед, ее корпус жалобно затрещал под гравитационной нагрузкой.

***

      «Дедалион» был похож на изувеченного космического кита, «Аура», казавшаяся букашкой, остановилась рядом с ним.       — Атмосфера на «Дедалионе» нестабильна, но есть, — доложил Чимин. — Силовое поле на минимальном поддержании. Жизнеформ… одна. В районе капитанского мостика.       Тэхен не ответил. Он уже вскакивал с кресла, хватая со стойки компактный, но мощный бластер. На пояс быстро повесил аптечку экстренной помощи.       — Капитан! Я должен идти с вами. — Чимин бросился за ним.       — Ты остаешься здесь и будешь держать «Ауру» в готовности немедленной отстыковки. Если я озвучу кодовое слово «Тень», то вы с Юнги улетаете. Без вопросов. Понял?       Чимин побледнел и кивнул, Тэхен уже не оборачивался.       Стыковочный туннель шипел, выравнивая давление. Запах гари, озона и… чего-то сладковато-металлического ударил в ноздри, едва открылся шлюз. «Дедалион» был мертв. Мертв и тих. Аварийное освещение бросало на стены, испещренные трещинами, длинные, пляшущие тени. Под ногами хрустел обугленный пластик внутренней обшивки.       Коридоры «Дедалиона» были темными и полуразрушенными. Он шел, цепляясь за стены, и с каждым шагом этот ранее слегка уловимый след становился отчетливее. Не просто проснувшаяся память, не просто воспоминание о любимом запахе. Это была физическая необходимость, витавшая в воздухе. Запах альфы, его альфы. Подавитель около его позвоночника вибрировал, предупреждая о возрастающей нагрузке. Тэхен продолжал игнорировать его. Он дошел до мостика и с трудом распахнул поврежденную дверь.       Воздух здесь был чуть чище, фильтры, видимо, еще кое-как работали. На палубе, среди искрящихся клубков оборванных проводов и разбитых консолей Тэхен увидел альфу. Он был пристегнут ремнями к креслу, голова запрокинута, глаза закрыты. Лицо покрыто слоем сажи и запекшейся крови из разреза на лбу. Его форма была порвана в нескольких местах, одна рука неестественно вывернута. Но грудь под ней медленно, едва заметно поднималась и опускалась.       Тэхен замер на пороге. Все звуки, шипение поврежденных систем, треск металла, все ушло куда-то далеко. Он видел только это лицо. Выросшее, осунувшееся. Постаревшее не годами, а грузом ответственности, которую он когда-то так презирал.       Он сделал шаг, потом еще один. Присел на корточки перед креслом. Его пальцы, привыкшие к точным, холодным движениям, дрожали, когда он поднес сканер к виску Чонгука.       — Сознание на грани шока. Множественные переломы, внутреннее кровотечение, — бормотал он себе под нос, читая данные. Голос сорвался. — Контузия. Термические ожоги первой степени.       Он вколол ему стимулятор и мощный обезболивающий препарат из аптечки. Рука Чонгука дернулась. Веки затрепетали. В этот момент, запах обрушился на него полной силой. Чистый, концентрированный, несмотря на боль и страх — запах его альфы. Мускулы Тэхена напряглись сами собой, внутренние механизмы, которые он так долго усмирял, рванулись навстречу. Он чуть не застонал, вдавив зубы в губу до боли. Контроль, он должен… Должен контролировать себя.       Тэхен притянул его к себе, собираясь взвалить на плечи, и в этот момент Чонгук открыл глаза. Сначала в них не было ничего. Пустота, дымка, потом фокус медленно, с невероятным трудом нашел Тэхена. И… изменился. Не с облегчением, не со страхом. В них вспыхнула чистая, неразбавленная ярость.       — Ты… — хрип, больше похожий на скрежет. Чонгук попытался вырваться, но его тело не слушалось. — К черту… отсюда…       — Прекрати, — сквозь зубы прошипел Тэхен, крепче сжимая его. — Ты умираешь.       — Лучше… чем быть… обязанным тебе.       Каждое слово давалось ему ценой нечеловеческих усилий. Тэхен почувствовал, как что-то рвется у него внутри. Не сейчас, пожалуйста, не сейчас.       — Обязан? — он заставил себя рассмеяться, звук получился грубым, фальшивым. — Ты мне ничего не должен, приятель. Это просто несчастный случай на трассе.       Он потащил его к выходу. Чонгук больше не сопротивлялся, силы быстро покидали его. Но его глаза, пристальные, ненавидящие, жгли Тэхену спину.       — Всех… — прошептал Чонгук уже почти беззвучно, когда они пересекали порог. — Остальных… червоточина… сразу…       Остальной экипаж. Не просто погиб, распался на атомы в неустойчивой гравитации червоточины. Чонгук остался один, дожидался помощи… И дождался, его. Последнего, кого хотел бы видеть.       Тэхен молча кивнул, сжимая его еще крепче. Он почти бежал обратно по коридорам, с каждым шагом чувствуя, как хрупкое тело в его руках становится все тяжелее, все безжизненнее.       «Не сдавайся, — мысленно твердил он, — не смей сдаваться сейчас. Не после всего этого».       Каждый шаг для него был пыткой, его собственная природа, дикая и задавленная подавителем, бушевала внутри, требуя реакции на альфу в беде. Требуя защитить. Требуя больше не отпускать. Он отвечал на это внутренней яростью на свою сущность, на ситуацию, на Чонгука за то, что он снова, даже полумертвый, имеет над ним такую власть.       В шлюзе «Ауры», когда давление от отстыковки на корабле выровнялось, Тэхен почти швырнул тело Чонгука на носилки, которые держали Чимин и Юнги.       — В медблок. Сейчас же, — его голос звучал хрипло от напряжения.       Он в одиночестве остался стоять у шлюза, срывая с себя перчатки. Его руки тряслись. Тэхен посмотрел на свою ладонь и сжал кулак, пока боль не стала концентрироваться в одной точке, отвлекая его от всего остального. Он закрыл глаза и снова увидел это лицо. Улыбающееся, такое доверчивое, до момента, когда он оставил его четыре года назад на перроне космопорта, сказав: «Этот путь не для нас двоих, Чонгук. Тебе — твоя Федерация, мне — моя свобода».       Свобода. Она теперь пахла гарью, страхом и чувством вины, которое село ему на плечи тем же мертвым грузом, что и тело его бывшего на мостике «Дедалиона».       «Аура» тихо вибрировала, унося их прочь от червоточины и обломков. Внутри нее теперь лежала еще одна бомба замедленного действия. И Тэхен уже знал: когда она взорвется, осколками будут они оба.

***

      Медблок «Ауры» был довольно тесным, впрочем, как и весь небольшой корабль контрабандистов. Тэхен стоял у смотрового окошка, отделявшего его от основной палаты. Он не входил внутрь с тех пор, как Юнги перенес туда Чонгука. Семь часов… Семь часов он смотрел, как автоматические манипуляторы и доктор в защитном костюме работали над неподвижным телом. Через стекло не проникали запахи, но Тэхен все равно чувствовал напряжение в воздухе, эту тяжесть, которая давила на грудную клетку.       Полчаса назад Чимин доложил: «Дедалион» окончательно разрушился. Остатки корпуса сложились под давлением гравитационных аномалий и превратились в облако мелких обломков. Никаких других сигналов бедствия, никаких признаков спасательных капсул. Чонгук остался единственным выжившим. Единственным свидетелем того, что произошло на той стороне червоточины.       Тэхен наблюдал, как Юнги делает очередную инъекцию в подключенную к венам трубку. На мониторах над койкой прыгали линии жизненных показателей. Они были слабыми, но стабильными. Одна из линий, что отвечала за гормональный и нейрохимический фон вела себя странно. Она не была похожа на типичную кривую раненого Альфы. Она была… прерывистой. Скачущей. Как будто что-то внутри Чонгука боролось не только с физическими повреждениями.       Дверь в операционную шипела, открываясь. Юнги вышел, снимая маску. Его лицо было усталым, но спокойным.       — Жив, однако в коме. У него сильные травмы, но он стабилен. Без твоей помощи он бы не выжил и часа. Он выйдет из комы, через несколько часов, не раньше. Переломы стабилизированы, внутренние кровотечения остановлены, ожоги обработаны. Но есть нюансы, — Юнги бросил осторожный взгляд на Тэхена. — Его рецепторы… они в состоянии сверхчувствительности. Как будто перегружены, но не только болью, чем-то другим. Импульсы, которые я считываю, нетипичны, как будто его организм пытается перезагрузиться, найти новую точку равновесия.       Тэхен молчал. Он понимал, о чем говорит Юнги. Энигма была не просто другим полом. Это был иной принцип работы организма. Если червоточина была не просто физическим, а неким фундаментальным разрывом, и Чонгук прошел сквозь него… что это могло сделать с альфой? Что это могло сделать с ним, если он окажется рядом в момент, когда контроль даст сбой?       — Ты понимаешь риски, — сказал Юнги негромко. Он не спрашивал, он констатировал. — Если он проснется, и ты будешь рядом без полного блока… твой подавитель может не выдержать такой близости в стрессовой ситуации. Он почувствует, может, не сразу поймет, что, но почувствует. И если его собственная сущность повреждена… реакция может быть непредсказуемой.       — Я не собираюсь входить туда, — отрезал Тэхен. Его собственный голос прозвучал чужим.       — Тебе придется, капитан. Он офицер Федерации, когда он придет в себя, ему потребуются объяснения, от тебя. От меня он ничего не примет. Или ты думаешь, он просто поблагодарит и попросит высадить на ближайшей остановке?       Тэхен сжал кулаки, многострадальные суставы снова хрустнули. Он знал, что Юнги прав. Он втянул себя в эту ситуацию и теперь ему придется пройти её до конца. Каким бы этот конец ни был.       — Держи его под седативными, пока это возможно. Я… мне нужно проверить корабль.       Он развернулся и ушел, оставив Юнги у двери медблока. Он не пошел на мостик, а спустился в грузовой отсек, в самый дальний угол, где хранились запасные части и куда редко заходили. Там пахло металлом, маслом и пылью. Там не было следов альфы, там он мог, наконец, перевести дух.       Тэхен прислонился к холодной обивке и позволил дрожи, которую сдерживал все эти часы, пройти через все тело. Он закрыл глаза и увидел лицо Чонгука, не бледное и окровавленное, как сейчас, а живое, каким оно было раньше. Упрямое, ясное, полное невероятной, наивной веры в то, что мир можно исправить, если следовать правилам. А правила Тэхена всегда были другими. Правила Тэхена сводились к одному: выжить, скрывая то, кем он является.       И он скрывал. От всех и от него тоже. Особенно от него. Потому что в глазах Чонгука он хотел видеть человека, а не фрика. Потому что боялся, что любовь, которую альфа чувствовал, была к маске, а не к тому, кто прячется под ней. А когда стало слишком тяжело, когда ложь стала давить сильнее гравитации, он просто ушел. Разорвал все связи, бросил его.       Оставил того, кто, возможно, был единственным, кто принял бы его и без масок, в плену собственных сомнений и страхов. Теперь этот человек лежал в его медблоке. И когда он проснется, маска Тэхена должна быть идеальной. Он должен быть просто капитаном, просто спасителем, просто бывшим, который поступил по долгу. Никаких трещин, никаких провалов.       Он открыл глаза, выпрямился. Дрожь ушла, сменившись привычным, ледяным напряжением. Он потрогал чуть выпирающей под кожей подавитель у позвоночника. Устройство было теплым, оно уже работало на пределе. Ему нужно было проверить резервные блоки и подготовиться.       Он медленно поднялся на мостик. Чимин, сидевший за штурманским пультом, обернулся.       — Курс, капитан? Идем на встречу? Мы уже сильно опаздываем.       Тэхен посмотрел на звездную карту. Точка встречи с «Тенью» мигала в двадцати часах полета на крейсерской. Груз, который ждали на той стороне, мог обеспечить его экипаж на полгода вперед. Но если он появится там с раненым офицером Федерации на борту… Пиздец.       — Нет, — сказал он тихо. — Отправь «Тени» зашифрованное сообщение. Скажи, что столкнулись с непредвиденными обстоятельствами, гравитационным сдвигом. Переносим встречу, координаты вышлем позже.       — Капитан… они не поверят. Или потребуют компенсацию.       — Пусть требуют. Отправляй.       Чимин, хмурясь, кивнул и принялся набирать сообщение. Тэхен сел в свое кресло. Он смотрел на звезды на главном экране. Он сжег мосты, сначала, когда свернул к «Дедалиону», теперь, когда отказался от выгодного контракта. Все ради того, кто, очнись, не сказал бы ему и спасибо. Все из-за глупого, животного импульса, который он, энигма, должен был в себе давно задавить.       Внезапно по внутренней связи раздался голос Юнги. Спокойный, но с отчетливым металлическим оттенком напряжения:       — Капитан, на мостик. Он приходит в себя и, он… не спокоен. Тебе лучше спуститься. Сейчас.       Тэхен замер на секунду, потом резко встал. Он не успел проверить блоки. У него не было с собой ничего, кроме привычной маски безразличия на лице и на грани работающего подавителя. Его шаги по коридору к медблоку были тяжелыми и четкими, как шаги на плаху.       Остановившись перед дверью, он сделал последний, глубокий вдох. Тут воздух был чистым, никаких запахов. Стеклянная перегородка была все еще закрыта. За ней, на койке, Чонгук шевельнулся. Его рука, не сломанная, дернулась, пальцы вцепились в край простыни, голова повернулась на подушке. Глаза были все еще закрыты, но веки заметно дрожали, а на мониторах кривые скакали, нервно взлетая.       Тэхен положил ладонь на сканер у двери. Щелчок и гермодвери разошлись. Он переступил порог.       Первое, что ударило его — не запах. Запахи блокировались системой вентиляции. Ударила тишина, такая густая, напряженная, прерываемая только мягким писком аппаратов и прерывистым, хриплым дыханием Чонгука. И волна чего-то другого, нет не запаха, а присутствия. Осязаемого, тяжелого, как чугун. Присутствия раненой, сбитой с толку, но все еще мощной сущности альфы. Его подавитель около позвоночника завизжал тихим, высоким звуком, который слышал только он.       Он сделал шаг к койке и еще один. Чонгук замер и его глаза открылись. Они были мутными от седативных, запавшими от боли и истощения. Но в них не было пустоты, в них было узнавание. Мгновенное, острое, как удар ножа. Они встретились с глазами Тэхена и застыли.       Тишина растянулась на три удара сердца. Тэхен ждал… Ждал крика, проклятий, вопросов. Но Чонгук просто смотрел. Его взгляд был странным, не яростным, не испуганным, а изучающим. Как будто он видел не Тэхена, а что-то за ним. Казалось, он смотрел сквозь него. Потом его губы, сейчас сухие и потрескавшиеся, шевельнулись. Голос был тихим, хриплым, едва слышным над шумом аппаратов.       — Ты… — он сглотнул, поморщившись от боли. — Ты все еще… пахнешь космосом. Свободой или же… Или же пустотой?       Слова повисли в воздухе, Тэхен почувствовал, как внутри него что-то ломается.       Чонгук не сказал «ты спас меня». Он не сказал «как ты посмел». Он сказал это. Как будто за годы разлуки, за часы боли, его восприятие зацепилось за что-то самое простое, самое древнее. За то, что Тэхен, несмотря на все блоки, все маски, не мог скрыть до конца. За след своей истинной природы, которую Чонгук, даже в бреду, даже на грани смерти, все еще помнил. И называл пустотой.       Это было хуже любой ненависти.       Слова Чонгука повисли в воздухе, тяжелые и непонятные. «Пахнешь пустотой», не «предателем», не «мерзавцем», а пустотой. Тэхен почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Его подавитель жужжал, сдерживая волну чего-то острого и дикого, что рванулось из глубины на этот взгляд, на этот голос.       — Это седативные, — сказал он наконец, и его голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. Он подошел к панели мониторов, сделав вид, что проверяет показатели. Ему нужна была любая точка, на которую можно смотреть, кроме этого лица. — Они способствуют галлюцинациям. Ты на «Ауре», моем корабле. Твой «Дедалион» разрушен.       Он чувствовал на себе взгляд, пристальный и неотрывный.       — Я знаю, где я, — прошептал Чонгук. Голос был слабым, но в нем не было неуверенности. Он сделал попытку приподняться на локтях и его лицо исказила гримаса боли, он рухнул обратно на подушку болезненно простонав.       — Не двигайся, — бросил Тэхен, не оборачиваясь. — У тебя сломаны три ребра, контузия и разрыв связок в плече. Ты должен лежать.       — Остальные? — спросил Чонгук после паузы. Вопрос был тихим, но в нем была сталь ответственности капитана за свою команду.       Тэхен обернулся, он встретился с его глазами. В них теперь не было тумана, в них была ясность. И в этой ясности — ожидание удара.       — «Дедалион» разрушился полностью через два часа после того, как мы тебя вытащили. Других сигналов не было, спасательных капсул не обнаружено.       Чонгук закрыл глаза, его лицо стало еще более мертвенно-бледным. Он не заплакал, не закричал. Его челюсти сжались так, что выступили жевалки на скулах. Он просто лежал, внутренне переживая этот факт, и Тэхен видел, как под тонкой кожей век бешено бьется пульс. Молчание в палате стало физически тяжелым, давящим на барабанные перепонки. Это была тишина человека, который только что потерял все. Свой корабль, своих людей, свою миссию. И теперь он лежал в трюме у того, кого, наверное, ненавидел больше всего на свете.       — Зачем? — наконец выдохнул Чонгук, не открывая глаз. Одно слово, в котором была вся горечь, изнеможение и холодное любопытство.       Тэхен понял вопрос. Зачем ты меня спас? Он мог солгать. Сказать про долг, про кодекс чести космоплавателей, который даже у контрабандистов где-то в глубине души существует, но ложь застряла у него в горле.       — Сигнал был слишком громким, — сказал он, глядя куда-то в стену над головой Чонгука. — Заглушить его было технически сложнее, чем ответить.       Это была тоже ложь, но ложь другого рода, циничная и отстраненная. Та, которую от него ждали.       Чонгук медленно открыл глаза, он посмотрел на Тэхена. И в этом взгляде не было благодарности, была оценка. Холодная, аналитическая оценка раненого зверя, попавшего в клетку.       — Удобно, — прошептал он. — Единственный выживший, свидетель. И он теперь у тебя в долгу, на твоем корабле.       Тэхен ощутил, как в груди закипает ярость, глупая, беспомощная ярость. Он спас его, рискуя всем, а этот кретин думает о политике, о долге, о том, как это можно использовать.       — Можешь не беспокоиться, — его голос стал ледяным. — Как только ты встанешь на ноги, я вышвырну тебя на первую же обитаемую станцию Федерации. Мне не нужны свидетели и уж точно не нужен ты.       Он повернулся, чтобы уйти. Больше он не мог стоять здесь, под этим взглядом, дыша этим стерильным воздухом, который все равно был пропитан его присутствием.       — Тэ.       Тэхен замер у самой двери. Он не слышал этого прозвища с того дня, когда он ушел. Это прозвучало для него, как удар током.       — Что?       — Что с червоточиной? Zeta-7. Она… стабилизировалась?       Вопрос был неожиданным, Тэхен обернулся. Чонгук смотрел на него с странной, лихорадочной заинтересованностью.       — Данные показывают, что выброс плазмы прекратился. Аномалия вернулась к фоновым показателям. Почему тебя это интересует?       Чонгук отвернулся, уставившись в белый потолок. Его пальцы снова вцепились в простыню.       — Она не просто выбросила плазму, — сказал он так тихо, что Тэхен едва расслышал. — Она… пела.       Тэхен почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Не от страха, а от узнавания. Его собственная природа, запертая внутри, отозвалась на это слово смутным, глухим гулом. Пела.       — Это галлюцинации от нехватки кислорода и болевого шока, — сказал он резко, заглушая внутренний отклик.       — Нет, — Чонгук качнул головой на подушке. Его глаза снова нашли Тэхена, в них было что-то сломанное, но не от боли, а от того, что он увидел. — Это было не звуком. Это было… внутри, в костях, в крови. Как будто сама реальность треснула и что-то прорвалось. И все… все на мостике… они не просто умерли. Они… растворились. Сначала услышали это, а потом их не стало.       Он замолчал, дыхание его участилось, на лбу выступил пот, мониторы запищали тревожно.       — Юнги! — крикнул Тэхен, не отрывая глаз от Чонгука. Дверь открылась, медик вошел с шприцем в руке.       — Ему нужно успокоительное. Сейчас.       Чонгук попытался отстраниться, когда Юнги приблизился, но у него не было сил. Он лишь продолжал смотреть на Тэхена поверх плеча медика, и его взгляд был полон не боли и не страха, а безумной, невыносимой ясности.       — Ты тоже услышал бы это, — прошептал он, пока Юнги искал вену. — Ты бы понял…       Игла вошла в кожу, через несколько секунд напряжение покинуло тело Чонгука, веки задрожали и закрылись. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Юнги вздохнул и поправил капельницу.       — Какое-то время он будет спать. Но, Тэхен… то, что он говорит…       — Бред, — отрезал Тэхен. — Бред и шок. Лечи его от физических травм, больше не от чего.       Он вышел из медблока, и на этот раз его шаги были быстрыми, он почти бежал. Он поднялся на мостик, сгреб с кресла куртку, которая пахла дымом «Дедалиона», и спустился вниз, в инженерный отсек. Там, среди гула генераторов и мигания экранов, он нашел то, что искал — старый, автономный терминал, не подключенный к основным системам корабля.       Сев на пол он ввел пароль, открыл зашифрованный архив. Личные записи. Не данные об энигме, а его собственные. То, что он собирал за годы скитаний, сам не зная зачем. Аномалии, странные происшествия на краю всем известного пространства, сообщения о кораблях, пропавших без вести в районах нестабильных червоточин. И слухи… Слухи о «пении пустоты».       Он вбил в поиск «Zeta-7». Данных было катастрофически мало. Сектор считался нестабильным, но относительно безопасным для краткого пролета, но это было до сегодняшнего дня. Были и другие записи, старые, полустертые. Сообщения от исследовательских зондов двадцатилетней давности. В них упоминались «когерентные гравитационно-акустические возмущения». Сухая научная формулировка, но Тэхен, читая ее, чувствовал тот же внутренний гул, что и раньше. Пение.       Чонгук не бредил или бредил чем-то реальным. Червоточина Zeta-7 была не просто дырой в пространстве, она была чем-то большим, и она что-то сделала с ним. Не только с кораблем, лично с альфой. Его странные показатели, его сверхчувствительность… и его слова. «Ты бы понял».       Тэхен откинулся на обшивку, закрыв глаза. Он вспомнил, как его собственная сущность энигмы — тихая, задавленная подавителями, отозвалась на присутствие Чонгука на мостике «Дедалиона». Как будто что-то в нем потянулось к другому, не как к бывшему. Не как к альфе. А как…       Он резко встал, выключил терминал. Он не хотел идти по этому пути, не хотел соединять точки. Он чувствовал себя так, как будто это приведет его к пропасти.       Но когда он вышел из инженерного отсека и направился к своей каюте, он не мог выбросить из головы одно. Чонгук сказал «пахнешь пустотой». А что, если это не было оскорблением? Что, если это было… констатацией факта? Что, если его природа, природа энигмы, которую он так яростно скрывал, была не дефектом, а… ключом? Ключом к пониманию того, что такое червоточины на самом деле? И что, если Чонгук, пройдя через Zeta-7, стал другим ключом?       Зайдя в каюту и заперев дверь, он прислонился к ней спиной. Его подавитель жужжал ровно, искусственно поддерживая баланс, но баланс уже был нарушен. Не только на корабле, внутри него. Он спас Чонгука, думая, что это конец старой истории, теперь он начинал понимать, что это, возможно, было только началом чего-то нового. И страшного.       А в медблоке, под действием седативных, Чонгук видел сны. Не сны о разрушении и смерти. Он видел темноту, пронизанную странными, переплетающимися нитями света. И он слышал пение, то самое. И в этом пении был голос, не человеческий, но знакомый. Глухой, далекий, как эхо из глубины собственного тела.       И этот голос звал не его. Он звал кого-то другого, того, кто пах пустотой.       Прошло три дня. Чонгук приходил в себя урывками, он молчал, ел то, что приносил Юнги, и смотрел в потолок. Тэхен не заходил, он сидел на мостике, проверял системы, строил новые маршруты вдали от патрульных путей Федерации. Каждый день он чувствовал, как напряжение нарастает, не только в нем, во всем корабле. Воздух был заряжен, как перед бурей.       Чимин нервничал из-за сорванной сделки. Юнги молча лечил пациента, чье состояние физически улучшалось, но чей взгляд становился все более отрешенным и острым одновременно. А Тэхен… Тэхен чувствовал, как его контроль дает трещины. Подавитель на позвоночнике теперь был постоянно теплым, сны стали беспокойными. И все время, он ощущал его присутствие, как тихий, настойчивый зов в самой крови.       На четвертый день система вентиляции в жилом отсеке дала сбой. Не критический, но для ремонта требовалось отключить фильтры на два часа. Юнги предупредил об этом по внутренней связи. «Воздух может стать… разряженным. Будьте готовы».       Тэхен кивнул, не отрываясь от карт, он все равно не был готов.       Первые пятнадцать минут ничего не менялось. Потом, постепенно, Тэхен почувствовал, как что-то щелкнуло в основании его черепа, как будто открылась давно запертая дверь. В кабину потянулся слабый, но отчетливый шлейф. Не запах в обычном понимании, скорее информация, переданная через обоняние. Боль, лекарственная горечь, слабость и под всем этим, чистая, неискаженная, оголенная сущность альфы. Его Чонгука. Лишенная защиты, фильтров, маскировки, она ударила в Тэхена, как физическая волна. Он вдохнул, и его мир перевернулся.       Подавитель на его позвоночнике взвыл тонким, предупреждающим визгом, а затем погас, перегрузка. Устройство, годами сдерживавшее его природу, вышло из строя. Это не просто пиздец, а П.И.З.Д.Е.Ц.       Он не осознавал, как встал, не слышал вопроса Чимина. Все его существо было направлено на один источник. Он вышел из кабины, и его шаги по коридору были хаотично быстрыми, решительными, почти бессознательными. Сейчас он не был капитаном, не был контрабандистом. Он был тем, кем его создала природа. И эта природа отзывалась на зов другой раненой, одинокой сущности, которая была так близко.       Дверь в медблок была закрыта. Он даже не стал вводить код, он ударил по контроллеру кулаком, и дверь, сломанная, подалась внутрь.       Чонгук лежал на койке, он не спал. Он смотрел в потолок, и его грудь тяжело вздымалась. Он тоже чувствовал перемену, его глаза полные боли и чего-то дикого, метнулись к двери, когда Тэхен вошел. Воздух в маленькой палате был густым, тяжелым, почти непрозрачным от смеси их вырвавшихся на свободу феромонов сущностей. Запах альфы такой горячий, пряный, отчаянный и запах энигмы, холодный, пустой, как пространство между звездами, но в этой пустоте бушевала теперь настоящая буря.       Они с минуту смотрели друг на друга. Никто не говорил, слова были бесполезны. Все, что нужно было сказать, витало в воздухе, прожигало кожу.       Тэхен подошел к койке. Он не задумывался, он просто действовал. Его руки сами потянулись к ремням, фиксирующим Чонгука, он отстегнул их одним резким движением. Чонгук не сопротивлялся, он только замер, его глаза были широко раскрыты, в них читался шок, но не страх. Любопытство и признание.       — Ты… — начал он, но Тэхен наклонился и накрыл его губы своими.       Это не было поцелуем. Это ощущалось долго сдерживаемым взрывом. В тот момент, когда их губы соприкоснулись, последние барьеры рухнули. Тэхен почувствовал, как что-то внутри него рвется, ломается и перестраивается заново. Как будто он всю жизнь ходил с переломом, а сейчас кость наконец встала на место, да дико, да болезненно, но так правильно.       Он снова впился губами в губы Чонгука, в его шею, в ключицу, чувствуя под языком соленую кожу и его учащенный пульс. Его руки скользнули под больничную рубашку, ощущая горячее тело, выпуклые застарелые шрамы, свежие тугие повязки. Чонгук издал животный стон, его собственные руки, слабые, но требовательные, вцепились в спину Тэхена, в его волосы, притягивая ближе, ломая дистанцию, которую они сохраняли годами.       Это было по-настоящему неистово. Грязно и слегка даже болезненно. Чонгук был слаб, его тело было в бинтах и синяках, но в его ответных движениях была ярость выжившего, отчаянная потребность чувствовать, что он жив, что он здесь, что он не один в этой пустоте, которая едва не поглотила его. А Тэхен… Тэхен был наполнен тем, что подавлял десятилетиями. Его природа, дикая и не знающая правил, требовала заявить о себе, утвердить, пометить, присвоить.       Он сбросил с себя куртку, толкая Чонгука спиной на койку. Тот упал на спину, и боль на миг исказила его лицо, но затем его глаза снова нашли Тэхена, и они сверкнули вызовом.       «Сделай это, — казалось, говорили они. — докажи, что это реально».       Тэхен не нуждался в дополнительных приглашениях. Он, наконец-то был свободной энигмой, и его свобода была ужасающей и прекрасной. Его пальцы рвали тонкую ткань больничных штанов, его собственная одежда оказалась слишком тесной, он сбросил ее с себя, не глядя. Кожа к коже, жар тел и сущностей к жару.       Когда он вошел в него, Чонгук коротко вскрикнул, резко, от небольшой боли и шока. Тэхен замер на мгновение, его разум на секунду прояснился, но затем Чонгук обвил его ногами, впился пятками в его поясницу и потянул на себя, глубже. И это было все, что нужно, Тэхен потерял остатки контроля.       Он двигался яростно, хаотично, совсем без ритма, заглушая стоны Чонгука своими поцелуями, укусами. Он кусал его плечи, шею, губы, оставляя метки, которые не сотрутся. Каждый укус был клятвой, каждый толчок утверждением.       «Ты мой, ты выжил, ты здесь. И это я, настоящий я. Прими меня, узнай меня, бойся меня. Желай только меня».       Чонгук отвечал с той же дикостью. Он царапал ему спину до крови, впивался зубами в его предплечье, его тело, слабое и разбитое, отвечало на каждое движение встречным давлением, как будто пытаясь поглотить Тэхена целиком или самому втянутся внутрь этой пустоты, которую он чувствовал в нем.       А затем, в самый пик, когда вселенная сжалась до точки соприкосновения их тел, Тэхен почувствовал это. Древний, запретный инстинкт, которого у него, как он думал никогда не должно было быть. Инстинкт пометить. Он не был альфой, но он был энигмой, и его природа требовала своего.       Он впился зубами в место соединения шеи и плеча Чонгука. Не просто укусил, он впрыснул что-то, не феромоны, нечто иное. Холодное, как космос и жгучее, как рождение звезды. Он впрыснул в его кровь часть своей сущности, свою ДНК, свою аномалию. Это было не обладание, а партнерство.       Чонгук вздрогнул всем телом, его крик застрял в горле. Его глаза закатились, и на миг Тэхену показалось, что в их глубине мелькнули те же странные нити света, что и в его снах о червоточине. Потом тело под ним обмякло, захлестнутое волной ощущений, слишком сильных для сознания. Тэхен закончил следом, с тихим, хриплым стоном, проваливаясь в темноту, которая наконец-то была не пустой, а наполненной.

***

      Он очнулся первым, тело ломило, в висках стучало. Он лежал на боку, прижавшись к Чонгуку, их кожа была липкой от пота. Его укус на шее Чонгука был глубоким и темным, вокруг него уже формировался синяк, но из ранки уже не сочилась кровь. Она выглядела… запечатанной. Блестящей, почти как шрам от лазера.       Тэхен отодвинулся, от альфы как от огня. Ужас, холодный и трезвый, накрыл его с головой. Что он сделал? Что он наделал?       Он посмотрел на свое запястье. Черный экран, передававший данные с подавителя, потрескался. Рядом лежал такой же голый Чонгук, покрытый синяками, царапинами и его отметинами. В медблоке пахло сексом, кровью и чем-то новым, электрическим и чуждым.       Тэхен вскочил, нашел свою одежду и стал натягивать ее дрожащими руками. Он должен был уйти, он должен был бежать. Он только что… он пометил офицера Федерации. Он раскрыл себя. Блять, да он все разрушил!       Он уже почти был у двери, когда с койки донесся хриплый голос.       — Стой.       Тэхен замер, но не обернулся.       — Тэхен. Стой.       Он наконец медленно повернулся. Чонгук сидел на краю койки и был бледен, его руки дрожали, но он сидел прямо. Его пальцы дотронулись до места укуса на шее. Он не смотрел на Тэхена с отвращением или страхом. Он смотрел с тем же изучающим выражением, что и раньше, но теперь в его глазах была… ясность. Странная, пугающая ясность.       — Что… что ты сделал? — спросил Чонгук. Не обвиняя, интересуясь.       — Я не знаю, — честно выдохнул Тэхен, его голос сломался. — Я не знаю.       Чонгук опустил руку. Он посмотрел на свои пальцы, как будто ожидал увидеть на них что-то.       — Пение… — прошептал он. — Оно прекратилось… Прекратилось, когда ты… — он не договорил, покраснев.       Тэхен почувствовал, как земля уходит из-под ног, он сделал шаг назад.       — Это ненадолго, — сказал он быстро, почти отчаянно. — Это шок или его последствия. Юнги придет, он все исправит… он…       — Юнги ничего не исправит, — Чонгук поднял на него взгляд. И в этом взгляде была нежность, от которой Тэхену стало физически больно. Нежность к чудовищу. — Ты остановил пение, Тэхен. Ты… заткнул дыру. Во мне.       Он встал, шатаясь подошел к Тэхену, остановившись в нескольких сантиметрах. Его запах стал другим, все еще тот же запах альфы, но… Но теперь в нем чувствовался холодный, металлический оттенок. Оттенок Тэхена.       — Ты что, не чувствуешь? — тихо спросил Чонгук. — Тишину.       Тэхен замер и наконец почувствовал, не тишину снаружи, она была внутри. Тот постоянный, едва уловимый гул его собственной природной сущности, фон его существования… он стих. Впервые в его сознательной жизни. Его разум был ясен, его тело… его тело было спокойным. Как будто метка, которую он оставил на Чонгуке, стала якорем, стабилизатором. Для них обоих.       Он посмотрел на свой укус на шее Чонгука, он не был похож на обычную метку альф. Это была печать, печать энигмы, и она что-то изменила. Не только в Чонгуке, в нем самом.       — Что мы наделали? — на этот раз вопрос прозвучал от Чонгука, но в нем не было ужаса, а только любопытное изумление.       Тэхен не нашел, что ответить. Он только что перешел грань, которую никогда не должен был переходить и теперь обратной дороги не было, теперь они были связаны. Не воспоминаниями, не ненавистью, чем-то гораздо более глубоким, страшным и неизученным.       А где-то в глубине космоса, червоточина Zeta-7 мерцала тихим, ровным светом, будто удовлетворенная.       Тишина теперь была самым громким звуком, который Тэхен когда-либо слышал. Она стояла в его голове, чистая и абсолютная, вытеснив постоянный низкочастотный гул его собственной природы. Его подавитель, который извлек Юнги, теперь лежал на столе в его каюте — мертвый, бесполезный кусок пластика и металла. Он больше не был нужен. Якорь был найден, и этим якорем был Чонгук.       Чонгук.       Он жил теперь в каюте Тэхена, казалось, это было единственное логичное решение. Юнги, который вошел в медблок на следующий день после инцидента, лишь поднял бровь, увидев разруху и метку на шее Чонгука, кивнул пробормотав себе под нос: «Могли хоть вазелин с стойки взять…», и молча принес свежую одежду и дополнительные медикаменты. Он ничего не спрашивал, возможно, догадывался больше, чем сам показывал. Чимин получил краткий приказ: курс на нейтральную станцию «Вега-9», никаких вопросов.       Первые два дня после того, как всё случилось, они почти не говорили, они существовали в странном, хрупком симбиозе. Тэхен не чувствовал потребности прятаться, его сущность, больше не подавляемая, вела себя странно спокойно в присутствии Чонгука. А Чонгук… Чонгук изменился. Он все еще был слаб, но в его движениях появилась новая уверенность. Он больше не спрашивал о метке, он принял ее как факт. Как принял тот факт, что «пение» в его голове, этот кошмарный след червоточины и исчез он, как только их тела и сущности смешались.       На третий день Чонгук заговорил. Они сидели в каюте, он на койке, Тэхен у стола, и смотрели на звезды через иллюминатор.       — Я всегда знал, что ты другой, — сказал Чонгук тихо. — Не просто упрямый или своенравный. В тебе всегда была… тишина и пустота. Как будто за тобой стоит целая вселенная, о которой ты никогда не говоришь. Я думал, это просто характер, но это было не так, да?       Тэхен не ответил. Он продолжал смотреть на звезды.       — Я прочитал об энигмах, — продолжал Чонгук кивая на свой компактный коммуникатор, который был в кармане его формы и Тэхен вздрогнул, впервые за долгое время почувствовав острый укол страха. — В архивах Федерации есть упоминания, правда редкие. Их считают мифами или ошибками природы. Некоторых боятся, других хотят заполучить для исследований. — Он сделал паузу. — Тебе пришлось бежать, не от меня, от них, от всех.       — Мне пришлось выживать, — хрипло сказал Тэхен, наконец оборачиваясь. — Быть энигмой — это не дар, Чонгук. Это проклятие. Ты либо скрываешься, либо становишься подопытным кроликом. Я выбрал скрываться и… И я скрывался даже от тебя. Потому что боялся, что, если ты узнаешь, ты увидишь во мне не человека, а аномалию или почувствуешь долг доложить куда следует.       Чонгук покачал головой, он поднялся с койки и медленно подошел к Тэхену. Он остановился прямо перед ним.       — Я любил тебя, — сказал он просто. — И любовь — это не только к хорошему или понятному. Это ко всему, даже к пустоте. Особенно к пустоте, если она твоя.       Он взял руку Тэхена, положил ее себе на шею, прямо на метку. Кожа под пальцами была теплой, шрам уже затягивался, но ощущался отчетливо. Тэхен почувствовал, как что-то щелкает внутри, как устанавливается еще одна связь, тихая и прочная. Не инстинктивная, как в тот хаотично-дикий для них день. Она была осознанной.       — Что червоточина сделала со мной? — спросил Чонгук, глядя ему прямо в глаза. — И почему… почему ты стал моим противоядием?       Тэхен отвел взгляд, он боялся этого вопроса.       — Я не знаю наверняка. Есть только мои… мои догадки. Я думаю, червоточины — это не просто разрывы пространства, мне кажется они… резонируют. С чем-то фундаментальным, даже древним. С тем, что лежит в основе реальности. Твоя природа, как альфы… она основана на доминировании, на силе, на четкой иерархии. Червоточина сломала эту иерархию внутри тебя, она внесла хаос. «Пение», которое ты слышал, — это был хаос, входящий в твой разум. А я… — он замолчал, подбирая слова. — Энигма. Мы ведь не вписываемся в иерархию, мы вне ее. Мы, нейтральная сила. Я… Получается я инстинктивно преподнес тебе свою тишину, чтобы заглушить хаос. Чтобы дать тебе новую точку отсчета. Но это не лекарство, Чонгук — это… симбиоз. Ты зависишь от моей тишины теперь. А я… — он посмотрел на свою руку на его шее, — я завишу от твоего присутствия, чтобы оставаться спокойным. Чтобы не потеряться в собственной пустоте.       Чонгук слушал, не перебивая, его лицо было серьезным.       — Значит, мы связаны. Навсегда.       — Возможно.       — А что будет, когда мы доберемся до станции? Когда я вернусь в Федерацию?       Тэхен сжал его шею, неосознанно.       — Они тебя изучат, увидят метку. Узнают, что ты контактировал с энигмой и ты станешь подопытным или приманкой, чтобы выйти на меня.       — Значит, я не могу вернуться, — заключил Чонгук.       — Нет. Не можешь.       Они смотрели друг на друга. В каюте было тихо, но эта тишина была не пустой. Она была наполнена тяжестью выбора, который они только что сделали, даже толком не обсуждая его, просто приняв.       — Что же нам делать? — прошептал Чонгук.       Тэхен встал, он подошел к иллюминатору, глядя на бесконечную черноту, усеянную точками света.       — Мы уйдем, дальше, в неизвестность. Мы найдем место, где-нибудь на краю карты, где нет Федерации, где к нам не возникнет вопросов.       — А твой экипаж? Чимин? Юнги?       — Они останутся, если захотят. Или покинут нас на станции с хорошими отступными. Это мой корабль и мое решение.       Чонгук подошел к нему сзади, обнял за талию и прижался лбом к его спине.       — Я потерял все. Корабль, экипаж, карьеру. Все, что считал важным.       — Я знаю.       — Но я нашел тебя, снова. И это… — он замолчал, и Тэхен почувствовал, как его плечо становится влажным от тихих слез. — Это одновременно и страшнее и правильнее.       Тэхен обернулся, взял его лицо в руки, осторожно вытирая слезы большими пальцами.       — Я разрушил твою жизнь, уже дважды.       — Ты спас меня. Дважды, — ответил Чонгук, прикрыв глаза. — Первый раз — от червоточины. Второй раз — от самого себя. От того, кем я стал бы без тебя.

***

      Станция «Вега-9» казалось была уродливым мутировавшим металлическим крабом, прицепившимся клешнями к астероиду. Место, где задавали мало вопросов и продавали любые ответы. Идеальная точка, чтобы сменить экипаж, пополнить запасы и исчезнуть.       «Аура» пристыковалась к внешнему доку. Внутри царило напряженное спокойствие. Чимин и Юнги ждали в общей каюте, Тэхен вошел, чувствуя на себе их взгляды. Чонгук стоял чуть позади, одетый в простую, неброскую одежду, воротник приподнят, чтобы скрыть метку. Он все еще был бледен, но держался прямо.       — Мы прибыли, — сказал Тэхен, его голос звучал глухо в тесном помещении. — Спасибо за все. Особенно за последние дни. — Он посмотрел на Юнги и тот едва заметно кивнул.       На столе лежали два толстых конверта с кристаллами данных, основная валюта их мира — транзакционные коды, а эти коды были на довольно крупные суммы.       — Это ваша доля, — Тэхен толкнул конверты к ним. — И ваша свобода. Связь с «Тенью» восстановлена, они ждут уточненных координат, вы можете вернуться к работе. Чимин, ты отличный штурман, Юнги… ты больше, чем медик. Спасибо за молчание.       Чимин переводил взгляд с Тэхена на Чонгука и обратно. В его глазах читалось смятение, но не ощущение предательства.       — Капитан… а… а вы?       — Мы идем дальше, — просто сказал Тэхен. — Куда, не знаю. Но нам нужно… исчезнуть.       — Из-за него? — Чимин кивнул в сторону Чонгука. — Федерация ищет его?       — Из-за нас, — поправил Чонгук, и его голос, тихий, но твердый, заставил всех вздрогнуть. — И это наш выбор.       Юнги вздохнул, взял свой конверт и просто сунул его во внутренний карман.       — Я всегда знал, что ты не просто капитан, — сказал он Тэхену. — Но ты был хорошим капитаном. И, кажется, нашел то, что искал. — Он посмотрел на Чонгука, и в его взгляде была поддержка старого друга, который все понимает. — Береги его и себя. Потому что то, что между вами… это хрупко, но ценно.       Он пожал Тэхену руку, кивнул Чонгуку и вышел, уводя за собой ошеломленного Чимина. Дверь закрылась, Тэхен и Чонгук остались одни в каюте, наполненной воспоминаниями прошлых разговоров команды, смеха и ссор.       — Что теперь? — спросил Чонгук.       — Теперь мы забираем кое-что с корабля и уходим, — сказал Тэхен. Он подошел к скрытой панели у своего бывшего кресла и ввел код. Открылся небольшой сейф, внутри лежало несколько предметов: старый, потертый бортовой журнал, пачка наличных в разных валютах, пара простых, но надежных бластеров. И одна маленькая, плоская коробочка из темного металла. Тэхен взял ее, сжав в руке. — Это все, что осталось от моей прежней жизни и все, что нам понадобится для новой.       Они прошли по пустым, отдающим эхом коридорам «Ауры» к шлюзу. Корабль, бывший домом Тэхена столько лет, теперь казался чужим и пустым. Он отдал коды управления докам «Веги-9». Кто-нибудь купит его на запчасти или попытается вывести на маршрут, а средства автоматически зачислятся на счет Тэхена. Это уже не имело значения.       Они вышли на шумную, грязную пристань «Веги-9». Воздух пах перегоревшим маслом, дешевой едой и тысячами немытых тел. Тэхен взял Чонгука за локоть, ведя его сквозь толпу к рядам с посредниками по транспорту. Они должны были найти небольшой, неприметный челнок. Что-нибудь, что можно купить за наличные без вопросов и улететь подальше от цивилизованных путей.       Именно в этот момент Тэхен почувствовал это. Сначала, легкое головокружение. Потом, смутный, но знакомый гул где-то глубоко в костях.       «Не сейчас, — подумал он с паникой. — Не здесь.»       Он посмотрел на Чонгука. Тот шел, сосредоточенно глядя под ноги, но его плечи внезапно напряглись. Он тоже почувствовал.       — Тэхен… — начал он, но не закончил.       Гул нарастал, переходя в вибрацию, которая исходила не извне, а изнутри них самих. Тэхен остановился, прислонившись к холодной стене, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли круги, он увидел не пристань, а что-то другое. Переплетающиеся нити света в темноте, пение. Но не то, что слышал Чонгук. Это было другое, гораздо ближе, такое знакомое.       — Это… метка? — выдохнул Чонгук, хватая его за руку. Его пальцы были ледяными.       — Нет, — прошептал Тэхен, понимая с ужасом. — Это не метка. Это… отклик.       Коробочка в его кармане внезапно стала теплой, почти горячей, он вытащил ее. Темный металл теперь светился изнутри мягким синим пульсирующим светом. Это был не маяк, а приемное устройство и оно активировалось.       — Что это? — в голосе Чонгука прозвучал страх.       — Я думал, это просто безделушка, — сказал Тэхен, глядя на пульсирующий свет. — Сувенир, единственное, что осталось от моего… от моего наставника. От того, кто нашел меня, когда я был ребенком и не понимал, что я такое. Он дал мне это, сказал хранить, на крайний случай.       — Кем он был?       — Ученый, исследователь аномалий. Он… Он изучал энигм, но не как подопытных, а как ключ. Он верил, что мы ключ к пониманию червоточин. — Тэхен поднял глаза на Чонгука, и в них было отчаяние. — Он говорил, что мы не ошибка, мы мост. И что однажды, когда настанет время, этот мост будет нужен. Я думал, он бредил, я сбежал от него, как и от всех.       Свет в коробочке замигал быстрее, синхронно с нарастающим гулом в их телах. Люди вокруг начали оглядываться, кто-то тыкал пальцем в их сторону, они привлекали слишком много внимания.       — Он зовет? — спросил Чонгук, прижимаясь к нему. — Твой наставник?       — Нет, — Тэхен покачал головой и внезапная, леденящая догадка оформилась в его сознании. Он посмотрел на метку на шее Чонгука, которая сквозь поднятый воротник тоже начала излучать тусклое, ответное свечение. — Зовет не он, зовет… оно? То, что стоит за червоточинами и оно зовет не меня одного. Оно зовет нас, вместе. Потому что теперь мы одна система, как тот мост, про который говорил наставник, стабильный, цельный мост.       Он схватил Чонгука за руку.       — Бежим. Сейчас.       Но уже было поздно, светящиеся всполохи от коробочки и от метки вырвались наружу, слившись в один яркий столб голубоватой энергии, который бил вверх, к потолку дока, а затем, казалось, прошивал его насквозь, уходя в космос. Вокруг них с воем закрутился вихрь не воздуха, а самого пространства. Предметы, люди, все поплыло, исказилось, как в кривом зеркале. Раздались крики окружающих.       Тэхен обхватил Чонгука, прижал к себе, заслонив своим телом, он чувствовал, как реальность трещит по швам. Это была не атака, скорее приглашение или быть может приговор.       — Я не отпущу тебя! — крикнул он ему в ухо сквозь гул. — Что бы ни было! Слышишь? Никогда!       Чонгук в ответ лишь крепче вцепился в него, и его взгляд, полный не страха, а странного принятия, был последним, что увидел Тэхен, прежде чем свет поглотил все.

***

      Как ни удивительно, но очнулся он от абсолютной тишины. Он лежал на чем-то твердом и прохладном. Открыв глаза, он увидел на собой небо, но не космическое, усыпанное звездами. Это был купол невероятных, переливающихся цветов, как бензиновая пленка на воде, но в масштабах вселенной.       Он сел и оглянулся, они находились на небольшой платформе, висящей, казалось, в самом центре этого купола. Под ногами был материал, похожий на черное стекло, в котором отражались переливающиеся цвета пространства. Воздух был чистым, без какого-либо запаха.       Чонгук лежал рядом, Тэхен тут же бросился к нему, нащупывая пульс. Он был ровным, Чонгук застонал и открыл глаза.       — Где… где мы?       — Не знаю, — честно сказал Тэхен, помогая ему сесть. — Но мы вместе.       Они огляделись теперь уже вдвоем. Платформа была пуста, за исключением их, но еще на ее краю стояла… фигура. Не человек, не инопланетянин в привычном смысле. Это был скорее сгусток постоянно меняющегося света, принимавший смутные, текучие очертания человеческой формы. От него исходило спокойствие и безмерная, древняя мощь.       — Ты… — начал Тэхен, вставая и заслоняя Чонгука.       Фигура не ответила словами, но в их сознании прозвучал… не голос, нет. Просто понимание, цельный блок информации, впечатанный прямо в разум.       Они узнали все. Червоточины совсем не случайность. Они если обличать их в форму, были, как поры. Дыхание огромного, спящего сознания, частью которого была и эта сущность. Сознания, которое поддерживало равновесие реальности, но что-то пошло не так. Равновесие нарушилось, червоточины стали нестабильными, «пели» хаосом. Энигмы, такие как Тэхен, были не ошибкой. Они были «стабилизаторами», рожденными этим сознанием в надежде восстановить баланс, но одного энигмы было мало. Ему нужна была пара, противоположность и дополнение. Альфа, чья внутренняя иерархия была бы «каркасом», на который энигма могла бы наложить свою стабильность.       Но не любой альфа, тот, чья собственная природа была «вскрыта» хаосом червоточины, подготовлена к принятию новой формы порядка. Их встреча, их связь, их метка — это не было случайностью. Это был расчет, древний, как само время, план. Zeta-7 выбрала Чонгука, а нити судьбы, в которых энигма была лишь инструментом, привели Тэхена к нему.       Фигура света медленно приблизилась, она протянула к ним нечто похожее на луч. Он коснулся сначала метки на шее Чонгука, а затем груди Тэхена, прямо над сердцем.       Новая волна понимания, на сей раз чужой воли.       Они были нужны, не как пленники, как хранители. Они должны были путешествовать, по червоточинам, изнутри стабилизировать их. «Лечить» разрывы реальности, используя свою связь как инструмент. Это была их миссия, их цель, их искупление за то, что они были сломаны и спасли друг друга.       Тэхен посмотрел на Чонгука, в его глазах не было страха, было принятие и вопрос. «Ты со мной?»       Чонгук взял его руку, сжал. Сильнее, чем когда-либо, он почувствовал не просто кожу и тепло, он почувствовал саму связь между ними, прочную, как гравитация, живую, как звезда.       — Всегда, — сказал он вслух, и его голос прозвучал громко в совершенной тишине.       Фигура отступила, на краю платформы открылся портал. Не такой, как червоточины, которые они знали. Это был плавный, спокойный водоворот тех же переливающихся цветов. Они встали рядом, рука в руке. Они потеряли все: корабли, дома, друзей, прошлые жизни. Но они обрели нечто большее, друг друга. И вселенную, которая нуждалась в них таких, какими они стали вместе.       Чонгук посмотрел на Тэхена, и в его глазах впервые за долгое время мелькнула тень старой, дерзкой улыбки.       — Капитан, — сказал он. — Куда летим?       Тэхен взглянул в сияющую спираль портала, потом на лицо человека, которое стало для него целым миром.       — Домой, — ответил он. И они шагнули в свет, оставив позади не пустоту, а бесконечность возможностей, сплетенную из тишины энигмы и силы альфы, которые нашли друг друга по разные стороны червоточины. Общественная столовая на станции «Вега-9».       Шумно, пахнет жареным белком и дешевым синтетическим пивом. Чимин, красный от возмущения, швырнул на липкий столик пустую кружку. Она грустно зазвенела, покатившись до края.       — Я не понимаю! Мы что, его бросили? Просто взяли деньги и свалили? Он же наш капитан! А этот его… этот офицерик! Он же федерал! Он нас всех в клетку загонит!       Юнги, невозмутимо доедая что-то серое и желеобразное на тарелке, поднял на него взгляд. В его глазах плескалась язвительная усмешка.       — О, Чимин-а, — протянул он сладким голосом. — Твое сердце благородно, как двигатель старого шаттла и так же плохо смазано и скрипит на поворотах. Мы его не бросили.       — А как это называется?! — Чимин развел руками, чуть не смахнув с соседнего стола чей-то напиток. — Он сказал «прощайте» и исчез в трущобах с этим ходячим нарушением устава!       — Это называется «дать капитану стратегическое окно для приватных переговоров», — философски заметил Юнги, отодвигая тарелку. — Только вместо переговоров там, скорее всего, происходит нечто более… насущное и громкое, думаю даже со стонами. Надеюсь, у них там звукоизоляция получше, чем на «Ауре» в медицинском отсеке.       Чимин покраснел еще сильнее.       — О чем ты… Юнги! Это же непрофессионально!       — Непрофессионально — это лететь в гравитационные ножницы ради бывшего, — парировал Юнги. — А то, что происходит сейчас — это биология, астродинамика и, черт побери, хорошая драма. Два раненых зверя в одной клетке, один пахнет космосом, другой порохом и глупостью. Им нужно время, чтобы… выяснить отношения. Без свидетелей.       — Но мы же его команда! — упрямо настаивал Чимин.       — Именно поэтому мы и ушли, — Юнги наклонился через стол, и его голос стал тише, но от этого еще язвительнее. — Потому что настоящая команда видит, когда капитану нужно не прикрытие, а чтобы его нахуй оставили в покое с его проблемой. В данном случае с его очень конкретной, очень личной проблемой в лице милого, но подбитого лейтенанта.       Чимин хмыкнул, но, кажется, начал сдаваться. Он потянулся за своей кружкой, вспомнил, что она пуста, и поморщился.       — И что теперь? Сидеть здесь и ждать?       — О, нет, — Юнги улыбнулся во всю ширину десен, и в этой улыбке было что-то хищное и радостное. — Теперь, мой наивный друг, мы сделаем самое важное. Мы пойдем просаживать эти его щедрые отступные.       Чимин выпучил глаза.       — Что?!       — Да-да. Мы идем в самый дорогой, самый пафосный бар на этой помойке. Мы заказываем самое выдержанное вино с Альдебарана, которое на вкус как машинное масло, но стоит как маленький корабль. Мы находим азартные игры, где шулера будут поскучнее, и проигрываем ровно половину. А потом идем к лучшему бортовому брокеру и покупаем самый навороченный, самый проблемный, но самый быстрый челнок, который только есть в продаже. Тот, у которого навигация глючит, а гипердвигатель требует ручного запуска с молитвой.       — Ты спятил! Зачем?!       — Затем, — Юнги откинулся на спинку стула, закинув ноги на стол, к негодованию официанта-дроида, — что через неделю, максимум две, наш дорогой капитан и его новая… гм… «система стабилизации курса» закончат свой медовый месяц в какой-нибудь вонючей норе, деньги у них кончатся. Федерация к тому моменту, возможно, уже будет их искать. И тогда они окажутся в ситуации, когда им будет НЕКУДА ОТ НАС ДЕТЬСЯ.       Он сделал паузу, наслаждаясь медленно проясняющимся выражением на лице Чимина.       — И вот тут-то, — продолжил Юнги, — из ниоткуда, как прекрасные, блестящие ангелы с полными трюмами провизии и, что важнее, с ОПЫТНЫМ экипажем на борту нового, шикарного пусть и слегка глючного корабля, появимся МЫ. С широкими улыбками и скажем что-нибудь вроде: «Капитан, скучали. Нужен подвоз?».       Чимин уставился на него, а потом медленно, от души, начал смеяться. Сперва тихо, потом все громче, пока не схватился за живот.       — Ты… ты гениальный и абсолютно аморальный ублюдок!       — Спасибо, — скромно поклонился Юнги. — Это лучший комплимент, который я получал с тех пор, как покинул медицинскую академию. Ну что, партнер? Готов промотать состояние капитана, чтобы он был нам вечно благодарен и обратно принял на борт?       Чимин вытер слезу, встал и хлопнул Юнги по плечу.       — Да черт с ним, с капитаном! Я хочу посмотреть на его лицо, когда мы появимся на этом… глючном дворце! За твой план! И за то, чтобы у них там действительно была хорошая звукоизоляция.       — За звукоизоляцию, — с важным видом поднял воображаемый бокал Юнги. — И за то, что некоторые капитаны настолько предсказуемы в своей непредсказуемости, что это просто преступно.