Новый член команды La Squadra Esecuzioni

      Ночь после побега была самой длинной в её жизни. Неаполь встретил Бестию равнодушно. Город спал, но даже во сне он был опасен — шорохи в подворотнях, пьяные выкрики где-то вдалеке, вой моторов. Она шла, не разбирая дороги, пока ноги не привели её в маленький заброшенный сквер на окраине. Скамейка. Дырявая, краска облупилась, но сидеть можно. Бестия опустилась на неё, поджав ноги и обхватив колени руками. Осенняя ночь была холодной, но её худи грело плохо. Она сидела и смотрела в одну точку, не чувствуя ни страха, ни сожаления. Только пустоту. Утром её разбудил голод. Резкий, сводящий желудок спазмами. Она не ела со вчерашнего обеда, а тот обед был достоин лишь называться объедками. В кармане звякнули монеты — пачка от «доктора» Карло и мелочь, которую она скопила за год. Бестия встала, размяла затекшую спину и двинулась искать еду. Пекарня на углу встретила её запахом свежего хлеба. Она купила две булочки — самые дешёвые. Продавец, пожилой мужчина с усами, покосился на её странный вид, но ничего не сказал. Бестия отошла в сторону, села на бордюр и принялась жевать, глядя на просыпающийся город. Что дальше? — спросила она себя впервые за долгое время. Раньше вопросов не было. Был только режим выживания. Теперь она была свободна, но свобода оказалась тяжелее цепей.

***

      Первые недели превратились в череду однообразных дней: поиск еды, поиск безопасного места для сна, поиск возможности заработать. Она ночевала в подъездах, на вокзалах, один раз — в старой машине с выбитыми стёклами. Холод пробирал до костей, но жаловаться было некому, да она и не привыкла. Зубы выпадали с пугающей регулярностью. Каждый раз — лёгкий щелчок, вкус крови на языке, и через пару часов на месте выпавшего уже прощупывался острый кончик нового. Бестия собирала их в холщовый мешочек, который носила на поясе под худи. Когда мешочек наполнялся, она шла к Карло. Тот каждый раз смотрел на неё с смесью жадности и опаски, но платил исправно. Денег хватало на еду. Иногда — на дешёвую комнату в ночлежке, где можно было помыться. Мыться она любила. Смывать с себя грязь улиц было почти наслаждением.

***

      В один из таких дней, когда она сидела на скамейке в том самом сквере, доедая вторую булочку, её внимание привлёк слабый писк. Она подняла глаза. Под кустом, прямо у её ног, лежал воробей. Маленький, взъерошенный, с подбитым крылом. Он не улетал, только дрожал и пищал, глядя на неё чёрными бусинками глаз. Бестия замерла. Она никогда не приближалась к животным. Они казались ей такой же грязью, как и всё вокруг. Но этот комочек перьев был таким же, как она — брошенным, раненым, выживающим вопреки всему. Она медленно протянула руку. Воробей дёрнулся, но не улетел. Её пальцы, привыкшие сжимать ножницы и считать монеты, осторожно коснулись тёплого тельца. «Ты чего здесь? — прошептала она хрипло. — Здесь опасно.» Воробей пискнул в ответ. Она не знала, зачем это делает. Это было нелогично. Бесполезно. Животное — обуза. Но что-то внутри неё, давно забытое, оттаяло на секунду. Она разломила булочку, покрошила половину на ладони и протянула птице. Воробей, поколебавшись, клюнул. Так они и сидели: готическая девушка с пустыми глазами и маленький воробей с подбитым крылом, делили одну булку на двоих.

***

      Она назвала его Пеппин. Почему? Она не знала. Просто звук. Просто имя для того, кто теперь был с ней. Пеппин не улетел, даже когда крыло зажило. Он остался. Он сидел у неё на плече, пока она ходила по городу, спал в кармане её худи, когда она ночевала в подворотнях, и просыпался вместе с ней на рассвете. Пеппин стал её первым другом. Единственным, кто не требовал объяснений, не бил, не предавал. Он просто был рядом. И за это Бестия была готова отдать последний кусок хлеба. Иногда, глядя, как он чистит перышки на её плече, она позволяла себе маленькую, почти незаметную мысль: Может быть, быть одной — не единственный способ выжить.

***

      Прошло ещё несколько месяцев. Она научилась всему, что нужно знать уличной крысе: где дешевле еда, в каких подворотнях безопаснее спать, от кого бежать, а с кем можно договориться. Её спокойствие, граничащее с безжизненностью, отпугивало большинство. Тех, кого не отпугивало, останавливали ножницы. Однажды ночью, в тёмном переулке, к ней пристали трое. Они были пьяны и хотели «повеселиться» с одинокой девчонкой. Бестия даже не испугалась. Она просто стояла и смотрела на них пустыми глазами. «Эй, красотка, ты чего молчишь? — ухмыльнулся один. — Иди сюда, не бойся...» Он шагнул вперёд. Бестия не двинулась с места. Но когда его рука потянулась к ней, в воздухе мелькнуло что-то острое. Он закричал, схватившись за порезанную ладонь. В свете фонаря блеснули маникюрные ножницы, зажатые в её руке. Лицо Бестии не выражало ничего — ни злобы, ни страха, ни торжества. «Следующий разрез, — её хриплый голос прозвучал тихо, но отчётливо, — будет глубже. И не по руке. Валите.» Они побежали. Она убрала ножницы, поправила худи и пошла дальше, как будто ничего не случилось. Пеппин на её плече довольно чирикнул.

***

      Но настоящий перелом случился позже. В поезде. Она решила уехать из Неаполя. Хотя бы на время. Слишком много тех, кто её запомнил, слишком много опасных знакомств. Билет она купила на последние деньги, выбрав направление наугад. Поезд мерно покачивался. За окном проплывали огни. Бестия сидела у окна, Пеппин дремал у неё на коленях, завернутый в край худи. Вагон был почти пуст. Только в другом конце спал какой-то мужчина. И тогда она увидела тень. На стене, прямо напротив неё, двигалось что-то неправильное. Тень не принадлежала ни одному из пассажиров. Она была человекоподобной, но двигалась хаотично, как марионетка, и тянула к ней свои длинные, искажённые пальцы. Бестия не знала, что такое стенды. Она не знала, что это чей-то дух, сила воли. Она знала только одно: эта тень несёт угрозу. И угрозу нужно устранить. Её рука, быстрее мысли, выхватила ножницы. И когда тень метнулась к ней, она полоснула её по воздуху. И произошло невозможное. Воздух разошёлся. Прямо перед ней образовался тонкий, светящийся шрам в пространстве. Тень вскрикнула (могут ли тени кричать?) и исчезла. А через минуту в вагон ворвался мужчина. Огромный, злой, с безумными глазами и раскроенным в кровь лицом. «Ты! — заорал он, бросаясь к ней. — Что ты сделала?! Ты видела?!» Он был тем, кто напал на неё через тень. Тем, у кого тоже был этот странный дар. Но Бестия не знала этого. Она знала только, что на неё снова нападают. И она не будет ждать. Когда он приблизился, она ударила. Не думая, не целясь. Ножницы вошли ему в живот, она рванула их вверх, разрывая ткань рубашки и кожу. Он взвыл, отшатнулся, но она уже была рядом. Её движения были быстрыми, точными, безжалостными. Второй удар пришёлся по лицу, третий — по глазам. Он упал, зажимая лицо руками, из-под пальцев текла кровь. Бестия стояла над ним, тяжело дыша, сжимая окровавленные ножницы. Пеппин, слетевший с колен при первом движении, теперь кружил над ней, тревожно чирикая. Мужчина на полу затих, но дышал. Она не убила его. Только ослепила. Только остановила. Она выпрямилась, посмотрела на свои руки, на кровь, на ножницы. В вагон уже бежали проводники. Надо было срочно уходить. Она подхватила Пеппина, сунула его за пазуху, и рванула к тамбуру. На ходу она услышала, как открылась дверь соседнего вагона, как закричали люди, увидевшие лежащего мужчину. Но Бестия была уже на переходе между вагонами. Она выпрыгнула на ближайшей станции, даже не посмотрев на название. Просто побежала в темноту, прочь от поезда, от людей, от того, что только что случилось.

***

      Она бежала, пока не кончились силы. Пока лёгкие не начали гореть, а ноги — подкашиваться. Она упала на колени где-то в поле, за городом, и долго сидела так, пытаясь отдышаться. Пеппин вылез из-за пазухи, вспорхнул на её плечо и принялся чистить перья, словно ничего не произошло. Бестия посмотрела на свои руки. Кровь засохла, кожа стянулась. Она ненавидела грязь, но сейчас была грязь другого рода. Грязь, которую не смыть водой. Она достала ножницы, тускло блеснувшие в лунном свете. Они были чистыми — она вытерла их о рубашку врага, прежде чем бежать. Но память о том, что они сделали, осталась. Что это было? — спросила она себя. — Та тень... и как я... Ответов не было. Был только холод, усталость и маленький воробей, прижимающийся к её щеке. Она встала и побрела дальше. Впереди был неизвестный город, новые опасности и, сама того не зная, новая жизнь, которая ждала её. А пока она просто шла, оставляя за спиной следы крови и стали. Шестнадцатилетняя девочка с зубами акулы, ножницами в кармане и воробьём на плече. Её звали Бестия. Но для мира она была никем. Пока что.

***

      Она шла уже несколько часов, когда город кончился и началась промзона. Заброшенные склады, ржавые контейнеры, лужи неизвестного происхождения. Бестия выбрала это место случайно — здесь было тихо и мало людей. А значит, можно перевести дух и подумать о том, что случилось в поезде. Пеппин сидел у неё на плече и дремал, изредка вздрагивая во сне. Бестия прислонилась к стене какого-то ангара, достала последнюю булочку, разломила пополам и половину протянула воробью. Тот открыл глаза, клюнул, довольно чирикнул. — Ешь давай, — хрипло прошептала она. — Завтра опять искать жратву. Тишину разрезал странный звук. Чавкающий, влажный, будто по грязи кто-то полз. Бестия насторожилась, убрала булочку в карман и медленно выпрямилась. Пеппин встрепенулся, расправил крылья. Из-за угла склада выползало нечто. Сначала она подумала, что это просто грязь — большая лужа жижи, тянущаяся по асфальту. Но лужа двигалась целенаправленно, и в центре её проступали очертания человека. Бестия не успела ничего сделать. Грязь взметнулась вверх и оформилась в фигуру мужчины. Странная одежда-комбинезон, безумный взгляд. Изо рта у него текла слюна, смешанная с той жижей, которую выделял. — Ага! — выдохнул он, скалясь. — Попался, предатель! Думала, скроешься от Чокколаты и меня? Секко всё видит! Секко всё чувствует через грязь! Он говорил странно, захлёбываясь собственными словами, и Бестия не понимала ни слова. Она знала только одно: это враг. И он сейчас нападёт. — Я не... — начала она, но Секко уже бросился вперёд. Его тело расплескалось, превратилось в поток вязкой жижи, которая хлынула на неё с ужасающей скоростью. Бестия едва успела отпрыгнуть, прижимая к себе Пеппина. Грязь ударилась о стену, зарычала, и оставив на ней мокрое пятно, и тут же собралась снова. — Не уйдёшь! — заорал Секко, возникая из лужи уже за её спиной. — Я тебя утоплю в грязи! Растворю! Он снова бросился. Бестия понимала, что обычные ножницы здесь не помогут. Этого нельзя порезать. Это не человек, это... это грязь. Самое ненавистное, что есть на свете. Грязь накрыла её с головой. Она перестала дышать, захлебнулась вонючей жижей, почувствовала, как та забивает рот, нос, глаза. Пеппин отчаянно забился у неё за пазухой. Бестия тонула. Тонула в грязи. Нет. Только не это. Только не так. Что-то внутри неё взорвалось. Не крик, не эмоция — чистая, концентрированная воля к жизни. К чистоте. К тому, чтобы вырваться из этого кошмара. И грязь разошлась. Бестия упала на колени, кашляя и вытирая лицо. Она была цела. А перед ней, застыв в воздухе, стояли две фигуры - две девушки-близняшки, сотканные из света. Одна — синяя, как её глаза, другая — оранжевая, как закат. Они стояли в странной позе: одна нога на земле, другая согнута, одна рука поднята вверх, другая безвольно висит. Они были идеально симметричны, словно две половинки одного целого. Словно... ножницы. Секко, уже собравшийся в человеческую форму, замер. Его глаза расширились. — Стенд?! У тебя есть стенд?! Две штуки?! — он попятился, грязь под ним забурлила. — Но ты же предатель! Чокколата сказал... Синяя сестра двинулась. Оранжевая повторила её движение с абсолютной синхронностью. Они взмахнули руками, и пространство перед Секко пошло рябью. Он не понял, что произошло. Только почувствовал, как его стенд — его драгоценная, вязкая, текучая грязь — разрезало. Не пополам, а на множество мелких, аккуратных кусков, которые тут же растеклись по земле бесформенными лужами. Он закричал — не от боли, а от шока. Никто никогда не мог разрезать его. Его тело было текучим, неуязвимым для обычного оружия. А эта девчонка... Бестия поднялась на ноги, всё ещё кашляя. Пеппин вылетел из-за пазухи, сел ей на плечо и гневно зачирикал в сторону врага. Стенды за её спиной замерли в той же неестественной позе, ожидая приказа. — Кто ты такой?! — простонал Секко, плавая в грязи. — Чокколата говорил про одного предателя! Про мужика! А ты... Бестия молчала. Она смотрела на свои руки, на странных созданий позади себя, и не понимала, что происходит. Но одно она знала точно: эта грязь сейчас умрёт. Она сделала шаг вперёд. Стенды двинулись следом, синхронно, как марионетки на одних нитях. — Стой! — заверещал Секко, пытаясь уползти глубже в свою жижу. — Я ошибся! Ты не та! Чокколата сказал про мужика! Про какого-то копа бывшего! А ты девка! Я перепутал! Он уже почти растворился в грязи, уходя в землю. — Извини! — донеслось из-под асфальта. — Я дурак! Бывай! И он исчез. Только мокрое пятно на асфальте напоминало о том, что здесь только что был враг. Бестия стояла неподвижно. Стенды за её спиной ещё секунду помедлили, а потом растаяли в воздухе, словно их и не было. Тишина. Только Пеппин чирикает и где-то далеко шумит поезд. Она опустилась на корточки, упёрлась лбом в колени. Её трясло. Не от страха — от перенапряжения. От того, что она только что пережила. — Что это было? — прошептала она в пустоту. — Что это за хрень? Ответа не было. Был только воробей, который клюнул её в ухо, требуя внимания. И было странное, новое чувство внутри. Будто она обрела что-то, что было с ней всегда, но спало. Теперь оно проснулось. Она подняла голову, посмотрела на свои ладони. На них не было грязи — Стенды каким-то образом защитили её, оставив чистой. Впервые за долгое время Бестия позволила себе нечто, похожее на слабую, едва заметную улыбку. — Значит, у меня тоже есть этот... стенд, — сказала она вслух, привыкая к слову. — Две сестры. Ножницы. Она встала, отряхнула штаны. Пеппин перелетел на другое плечо. Пора было уходить, пока тот псих не вернулся с подмогой. — Ладно, Пеппин, — хрипло бросила она, шагая прочь от складов. — Похоже, наша жизнь только что стала ещё интереснее. Воробей чирикнул в ответ. Если бы он умел говорить, он бы сказал: «Я всегда это знал, хозяйка». Но он просто сидел на плече, пока его странная, молчаливая девочка с ножницами и акульими зубами уходила в темноту, навстречу новой, неизведанной судьбе.