впервые не одинок

      Галлагер нервничал.       Нервничал до пересохшего горла и застрявшего в нем кашля, до бабочек в животе и постоянных поглядываний на себя в зеркале — вдруг какая-то несчастная волосинка растрепана не так, как ему нравится, чтобы она была растрепана, а как-то странно и некрасиво. В обычные дни внешность его не волновала, но не этой ночью — эта ночь была особенной.       Этой ночью ему хотелось, чтобы все прошло идеально.       — С Днем Святого Валентина! — сказал Галлагер, окончательно повернувшись к зеркалу. Увидев в отражении глупую и совершенно несвойственную ему улыбку, Галлагер тут же стер её с лица. — Нет, религия больная тема… С Днем Влюбленных! Тоже нет. Слишком банально для него… Может?…       Галлагер снова отвернулся от зеркала и, повернувшись к нему, поднял одну бровь и ухмыльнулся.       — Что на счет того, чтобы провести самый романтичный вечер в твоей жизни? — увидев, насколько озабоченным было выражение лица в отражении сейчас, Галлагер высунул язык и опустил плечи. С этой фразой он выглядит так, будто не столько поздравляет с Днем Влюбленных, сколько пытается затащить Сандея в постель, а это не его цель на сегодня! По крайней мере сначала их ждет ужин, а потом уже можно и все остальное, если Сандей, конечно, это захочет.       Галлагер фыркнул, отложив букет любимых белых лилий Сандея на комод у зеркала. Мало того, что он не мог ничего нормального придумать, так у него ещё и галстук был криво завязан. Обычно Галлагера это бы не волновало, но, опять таки, этой ночью все должно пройти просто идеально.       Сколько бы времени их отношения не длились и сколько бы свиданий у них не было, Галлагер каждый раз волновался, как в первый.       Они с Сандеем встречались уже девять месяцев — с мая прошлого года, если быть точнее. Их любовь, начавшаяся в момент, когда Сандей, студент последнего курса, забрел к Галлагеру в бар дождливым февральским вечером, расцвела вместе с весной. В феврале они только познакомились — Сандей сразу показался Галлагеру интересной личностью. Парень с пепельно голубыми волосами и очаровательными крылышками за ушами, одетый в белую рубашку, заправленную в узкие синие брюки, подчеркивающие хрупкость его тела, и широкое серое пальто, подошел к барной стойке, попросил безалкогольный коктейль на усмотрение Шивон, сказав о своих предпочтениях лишь то, что любит послаще. Он сразу привлек внимание Галлагера. Нечасто в бар, где он работает, залетают такие пташки — его облюбовали скорее мужчины и женщины постарше, любящие пофлиртовать у барной стойки или спокойно посидеть за столиком в приятной компании друзей и подруг, попивая что-нибудь вкусное и спиртное. Посетителей возраста Сандея почти не было — из постояльцев Галлагер мог вспомнить разве что компанию студенток, приходящих сюда каждую пятницу ровно в семь — с этого начинались их гулянки на выходных, они любили посидеть в спокойствии и поболтать под хорошую музыку (Галлагер и Шивон очень гордились тем, какую музыку они включали в баре).       И даже эта компания девчонок убегала потом гулять по клубам, видя в баре «Проснись и пой» лишь карусель, на которой можно расслабленно покататься перед основным аттракционом.       Но Сандей не убежал. Этот странный и тихий паренек, получив свой коктейль, сел за столиком недалеко от барной стойки, и просидел там весь вечер, сосредоточенно записывая что-то в блокноте.       Когда пришло время закрытия и все посетители разбежались, парень все так же сидел и писал, словно даже не заметив, что в баре стало тише, а время уже приблизилось к трем утра. А коктейль он так и не допил, голубая жидкость к этому времени все ещё наполняла стакан наполовину.       — Что пишешь? — спросил Галлагер, подойдя к столику когда пришло время прогонять этого необычного, но уже слишком долго засидевшегося посетителя.       — А… — парень поднял на него взгляд, растерянный и будто бы удивленный, что с ним кто-то вообще заговорил. Это заставило Галлагера ухмыльнуться от того, каким рассеянным и потерянным в этот момент он выглядел, а затем высоко поднять брови, когда взгляд стал тверже, и в нем засиял огонек раздражения. — Ничего. Вас это не касается.       — Да ладно тебе, парень. Мне просто интересно, чем это ты был занят весь вечер, раз даже коктейль не допил. Или он был невкусным? — Галлагер усмехнулся и потянулся к стакану с розовым зонтиком на столе, чтобы забрать его у посетителя, но тот опередил его, взяв стакан в руку.       — Оставьте. Я допью, — сказал он, смотря на Галлагера из под хмурых бровей.       — Да допивай, вот только нам с Шивон пора закрываться, так что времени у тебя немного, — Галлагер пожал плечами, решив, что нет ничего плохого в том, чтобы позволить этому парню посидеть за столиком чуть подольше. Все равно им с Шивон ещё нужно протереть остальные стоилики, отполировать стаканы и бокалы…       — А… — парень, кажется, понял, почему Галлагер к нему подошел, и опустил голову. — Простите за неудобство, тогда. Я совсем потерял счет времени…       Он уже встал и начал собирать разбросанные по столу письменные принадлежности в маленький черный пенал, но Галлагер покачал головой, останавливая его.       — Можешь остаться, пока мы убираемся здесь. Не выливать же коктейль, раз он тебе так понравился, — усмехнулся бармен, скрестив руки на груди. — Но мне правда было просто интересно, что же это тебя настолько затянуло, что ты и коктейль не допил, и с местными пьяницами не разговаривал… Редко когда люди приходят к нам что-то творить, а не вытворять.       Парень посмотрел на Галлагера, поджав губы так, словно думал, можно ли доверять этим его словам, или где-то в любопытстве мужчины скрывается некий подвох. Он осмотрел Галлагера с ног до головы, бросил взгляд за его спину, на вытирающую барную стойку Шивон, и снова принялся оценивать Галлагера, заставив того поднять бровь. Какой же сложный парень…       — Я писал стихи… — голубоволосый паренек наконец решился заговорить, но опустил взгляд на свой блокнот и погладил страницу, не в силах смотреть на Галлагера. — У вас очень хорошая атмосфера для этого… Легко поймать ритм, сосредоточиться и потеряться…       — Вот как, — Галлагер поднял брови и кивнул, опустив уголки губ. — Нечасто к нам приходят с такой целью, но возьму на заметку, э… А как тебя зовут?       — Сандей.       — Сандей… — Галлагер сказал имя медленно, растягивая гласные, пробуя его на вкус. — Красивое имя. Я Галлагер, а за стойкой Шивон. Приходи к нам, когда захочешь пописать, Сандей. В следующий раз угощу тебя коктейлем, если прочтешь мне свои стихи.       — Спасибо, — Сандей сначала закрыл лицо крылом, пытаясь скрыть от Галлагера румянец на щеках, но потом заставил крыло распрямиться и продолжил собирать свои ручки и карандаши в пенал, пряча покрасневшие щеки уже за упавшей на лицо челкой. — Я все-таки пойду… Поздно уже. Ещё раз простите за неудобства.       — Порядок, — Галлагер с удивлением во взгляде посмотрел парню вслед, пока тот на ходу засовывал свой блокнот в мешковатую тканевую сумку через плечо, и даже присвистнул, когда дверь закрылась. За пару секунд парня и след простыл.       — Странный парень, — покачала головой Шивон, когда Галлагер повернулся к ней.       — Мне он определенно нравится.       Прошло две недели, прежде чем Сандей решил вернуться в бар, но в марте он и его блокнот уже успели стать постояльцами «Проснись и пой». Так Галлагер и узнал, что Сандей человек привычки — он всегда выбирал один и тот же столик в углу, заказывал все тот же коктейль, что и в первый раз, всегда без алкоголя, и никогда не разговаривал с другими посетителями, отвечая односложно, если кто-то к нему подходил, пока он пишет. При этом, если кто-то садился рядом, пока Сандей ещё только делал первые глотки коктейля и ловил вдохновение, то Сандей мог проболтать с этим человеком и весь вечер, так что Галлагер был уверен, что дело не в нелюдимости, а в том, что стихи для парня больная и почему-то постыдная тема.       Поэтому Галлагер старался быть для парня чем-то стабильным — всегда делал ему коктейль с одним и тем же соотношением ингредиентов в нем, чтобы вкус не отличался, и менялся лишь цвет декоративных зонтиков. Галлагеру нравилось видеть огонек в глазах Сандея, когда тот видел новый зонтик на стакане, и нравилось видеть, как парень играет с ним, закрывая и раскрывая его, и прячет его в карман когда думает, что никто не видит, если ему понравился цвет. Галлагер старался шутить с Сандеем и искренне улыбнулся в первый раз, когда Сандей посмеялся над его шуткой. У парня, оказывается, очаровательный звонкий смех. Галлагер подходил к Сандею, когда у него было время, пока парень делал перерывы от своего творчества, и таким образом узнавал у него новые вещи — парень студент-управленец на последнем курсе. Он из богатой и религиозной семьи, наследник фирмы своего отца, у него есть сестра в какой-то важной консерватории, мечтающая стать певицей… Галлагер узнавал Сандея ближе, почти никогда не рассказывая о себе, ведь был уверен, что ничего интересного такому интеллектуальному человеку предложить не может, и подмечал новые и новые детали во внешности Сандея — его глаза цвета дорогого виски и очаровательные круги под ними, перстень на мизинце и тонкие, изящные пальцы, обнимающие стакан.       Галлагер влюблялся.       Впервые со времен школы, когда он ещё дергал девочек за косички и дрался к парнями, которые ему нравились, он влюблялся…       И он был уверен, что это было безответно, пока в мае Сандей не подошел к Галлагеру в момент, когда все остальные посетители уже ушли, и бармен в который раз собирался сам подойти к нему и напомнить о времени закрытия. Опустив голову и боясь даже посмотреть Галлагеру в глаза, парень протянул ему лист из своего блокнота, сложенный вчетверо, развернулся и почти выбежал из бара, оставив Галлагера стоять с этим листом.

говорят, истина в вине

и если так, она в тебе

в твоих глазах руках словах

без капли спирта на моих устах голова уже кругом

стоит нам оказаться рядом

друг с другом

и столкнуться взглядом

      Эти слова, перечеркнутые заломами на белом листе (как же долго Сандей решался это ему отдать?) были украшены рисунком стакана с зонтиком, сделанного блестящей синей ручкой. Сандей в точности повторил тот коктейль, который он заказывал каждый раз, но… Не это привлекло внимание Галлагера, дрожащими руками держащего этот лист и чувствующего, как глаза щиплют слезы счастья.       Сандей этой же блестящей ручкой оставил ему свой номер вместо подписи.       И Галлагер позвонил. Попросил у Шивон закрыть бар этой ночью самой, бросил ей ключи и позвонил, надеясь, что Сандей ещё не успел уехать домой. А Сандей, решивший прогуляться и успокоить нервы, оказался всего в паре улиц от него, остался стоять на месте, когда Галлагер нашел его, выглядя таким испуганным и раненым, хотя бармен еще ничего плохого ему не сделал, и у него ничего плохого даже не было в мыслях.       Галлагер лишь обнял его, зная, что парню из консервативной семьи есть чего бояться, признаваясь в любви другому парню, и прижал его к своей груди.       Сандей расплакался, сжимая в кулаках ткань жилета Галлагера, но быстро успокоился. Они гуляли до утра, держась за руки и смотря на небо над набережной, и поцеловались, когда Галлагер провел Сандея до дома.       К сентябрю они уже жили вместе. У Галлагера не было привычки сьезжаться со вторыми половинками на пятый месяц отношений (у него вообще не было привычки иметь такие долгие отношения), но Сандей… Сандей был особенным.       И Сандей, одним жарким августским вечером, пришел к Галлагеру в слезах и разбитых чувствах, и, упав в объятия любимого, сказал:       — Он выгнал меня… Отец… Он выгнал меня из дома. Я и так ходил по тонкому льду, я должен был вернуться ещё в июне, начать работать в его фирме но… Но я отказался. Сказал, что тоже хочу заниматься музыкой, хочу писать стихи дальше и петь свои песни, но… Он разозлился. Разозлился и сказал, что знает о нас, и я могу не возвращаться, пока не передумаю по поводу музыки и по поводу тебя, — Сандей не смог сказать больше ничего. Слезы потекли по его щекам, и он завопил в плечо Галлагера, позволяя ему заглушить свой крик. Галлагер впервые услышал, как всегда нежный и певучий голос его птенчика вдруг превращается в полную боли сирену.       А потом, когда уже успокоил его и сделал ему чай, узнал, какой же на самом деле была жизнь Сандея в семье. Узнал, что его отец был холоден, как глыба льда, что для Сандея всё было под запретом, что у него не было подарков на Рождество, не было костюмов на Хэллоуин, не было праздников вообще, ведь отец был религиозным фанатиком, и считал все это грехом. Не было телевизора, сериалов, любимой музыки, возможности носить украшения или отращивать волосы. Всю эту свободу Сандей обрел уже в этом городе, куда он уехал учиться, а теперь это пытались у него забрать, засовывая его обратно в клетку и отрезая крылья.       Тогда Галлагер обещал себе, что не допустит этого. Как бы сложно не было, он подарит Сандею музыку, самую лучшую жизнь и самые лучшие праздники.       Вот он и стоял перед зеркалом, репетируя то, как поздравит Сандея с Днем Влюбленных, самым важным из этих праздников для самого Галлагера. Все-таки они пара, и именно этот день должен оказаться для Сандея самым-самым особенным… А Галлагер даже не знает, как его поздравить, ведь все кажется слишком слащавым или слишком обычным.       — Я понятия не имею, как тебя поздравить, так что просто на, — Галлагер, отчаявшись, схватил букет и протянул его зеркалу, опустив голову.       Прежде, чем он успел отругать себя и за этот вариант поздравления, его отвлек звук поворачивающихся в двери ключей. Сердце запаниковало, начиная биться быстрее, и Галлагер провел рукой по волосам, пытаясь за те пару секунд, что у него были прежде, чем дверь откроется, уложить их так, чтобы это выглядело хотя бы приближенно к тому, чтобы выглядеть хорошо. Нужного результата он так и не добился, и за то показавшееся ему бесконечно растянутым время, когда дверь открывалась, в голову так и не пришел красивый способ вручить Сандею этот несчастный букет лилий. Его Галлагер просто отложил на тумбочку, надеясь, что Сандей не заметит цветы раньше времени.       — Привет, — сказал он, растягивая буквы, стоило Сандею войти.       — Привет, — тихо ответил Сандей, вешая свою любимую сумку, так и не изменившуюся с дня их первого знакомства, на крючок, и снимая с шеи свой синий шарф. Он делал все это спиной к Галлагеру и, что важнее всего, к букету, но Галлагер все равно почувствовал, как во рту снова пересохло, а время словно замедлилось, давая ему шанс придумать хотя бы один способ поздравить своего парня.       В голову так ничего и не пришло, поэтому когда Сандей все-таки повернулся к нему, букет пришлось спрятать за своей спиной. Оставалось только уверовать хоть в кого-нибудь и молиться этому божеству, чтобы Сандей не заметил нашкодившее выражение лица Галлагера.       — Как прошел урок? — спросил Галлагер, вспомнив, что сегодня Сандею нужно было учить игре на фортепиано очень сложного ребенка.       — На удивление даже неплохо, он почти разучил новую композицию… — Сандей прищурился, задержав взгляд на лица Галлагера. Сбритая щетина, глаза, раскрытые шире обычного, приподнятые брови… — Ты что-то прячешь.       — Нет, что ты, — покачал головой Галлагер, заранее зная, что отведенный в сторону взгляд его выдаст с потрохами. Чтож. Горит сарай — гори и хата. Сандей в любом случае сейчас все увидит, так что можно хотя бы поиграть немного ничего не замышляющего человека.       Все равно идеально уже не получится.       Галлагер обнял Сандея и повернулся так, чтобы парень оказался уже лицом к стене и спиной к букету. Глупая и выдающая все его вранье попытка выиграть себе ещё хотя бы пару секунд на то, чтобы придумать красивый способ преподнести букет. Может, простого «люблю тебя» будет достаточно?       — Нет, я же вижу, что ты опять что-то натворил…— Сандей выпутался из рук Галлагера и повернулся к нему уже лицом, чтобы ткнуть его указательным пальцем в грудь. — Рассказывай!       — Не-а, сам всё найдешь, — сказал Галлагер, прежде чем потянуть руку Сандея к своему рту и по-собачьи слегка укусить его палец, а затем и вовсе поцеловать тыльную сторону ладони. Галлагер всегда таял от одного вида его рук, но сейчас, когда Сандей начал красить ногти и носить ещё больше колец, он полюбил смотреть на них и касаться их губами ещё больше — все это подчеркивало хрупкость длинных пианистских пальцев его птенчика.       — Ну ты и вредный, — Сандей вздохнул, сделал пару шагов в сторону гостиной, соединенной с прихожей.       Его глаза округлились, а время остановилось. По гостинной были рассыпаны лепестки красных и белых роз. Они создавали причудливые созвездия на полу и Млечный Путь от входной двери до уже накрытого праздничного стола, украшенного длинными свечами на подсвечнике, который однажды понравился Сандею в антикварном магазине, пока они с Галлагером гуляли, и салфетками, сложенными в причудливые цветы на двух разных тарелках (в доме Галлагера просто не было одинаковых). На диване, спинка которого была рядом со столом, было два больших подарка, соединенных одной лентой, завязанной в объемный бант. Из-за выключенного света в комнате, освещаяемой только гирляндами на стенах, телевизором, на котором Галлагер включил запись камина, и свечами, атмосфера в квартире была просто волшебной и даже немного викторианской. Как Сандей и любил…       Галлагер прислонился спиной к стене, но потом вспомнил о букете и быстро взял его в руки, готовясь к моменту, когда Сандей повернется обратно к нему.       Когда Сандей повернулся, по его щекам текли слезы.       Он всхлипнул, увидев в руках Галлагера букет любимых цветов, и тут же потянулся руками, прося его отдать.       — С Днем Влюбленных тебя, птенчик, — сказал Галлагер, отдавая большой букет с торчащими бабочками на проволоке в объятия Сандея. — Прости, что без красивой речи. Я пытался репетировать, но… Ничерта не вышло, в общем.       Сандей кивнул, погладив одну из бабочек кончиками пальцев, и поджал губы, не в силах пока что что-то сказать. Слезы повели за собой всхлипы, и уже через пару секунд Сандей сел на диван, смотря на цветы и рыдая.       — Ну что ты, птенчик? — спросил Галлагер, садясь рядом. Неужели Сандей настолько тронут, что даже зарыдал? Или Галлагер его расстроил, не угадав с чем-то? Может, слишком много эмоций для одного дня?       — Я ничего для тебя не приготовил… А ты так старался, потратил столько времени, — всхлипнул Сандей, смотря на Галлагера надуто и совершенно виновато.       А ведь Галлагеру было достаточно этого взгляда, растроганного и искреннего, в качестве подарка.       — Мне ничего и не нужно, Сандей. Меня не волнует этот праздник, просто хотелось порадовать тебя, — с улыбкой сказал Галлагер, погладив своего парня по слегка влажным после дождя волосам. — Я просто рад, что теперь мне есть для кого так стараться. Ты стоишь всего того времени, что я потратил, и я не хочу, чтобы ты расстраивался. Считай, что я так говорю тебе спасибо за то, что ты забрел в бар год назад, и за то, что первым признался… Если бы не ты, то для меня и не было бы что праздновать.       Сандей нахмурился, раздумывая над словами Галлагера. Птенчик не умел принимать подарки и знаки внимания — за девять месяцев Галлагер успел это понять и расстроиться, что к Сандею, такому драгоценному для него, кто-то относился настолько плохо, что он считал, что должен отплатить той же монетой даже за принесенную ему кружку чая. Конечно ему будет сложно просто взять и принять букет цветов, украшенный дом и большой подарок на диване. Но Галлагер был готов с этим бороться. Он был готов раз за разом делать для Сандея такие сюрпризы, как большие, так и маленькие, и ничего не ждать в ответ. Но Сандей всё равно ответит. Тем, что будет и дальше приходить к нему в бар, садиться уже за барной стойкой и иногда помогать её вытирать после закрытия. Тем, что будет готовить для Галлагера вкусные, пусть и немного сгоревшие ужины. Тем, что, уходя утром на работу в музыкальной школе, будет готовить завтрак и для него, и оставлять его на столе, чтобы Галлагеру, проснувшемуся после ночной смены, не нужно было возиться на кухне.       Они проявляли внимание по-разному, да… Но оба ценили проявления заботы друг друга, и этого Галлагару было достаточно.       Уже через пару секунд Сандей кивнул. Галлагер не знал, решил ли тот, что все-таки заслуживает такой сюрприз, или нашел какой-то способ ответить на внимание, но это было и не важно сейчас. Главное, что Сандей прижал букет цветов чуть крепче к груди, обозначая, что теперь они его.       — Если хочешь чем-то порадовать меня в ответ, то просто спой мне сегодня… И потанцуй со мной, — Галлагер поцеловал Сандея в щеку и потерся о нее носом. Раз не может побесить парня щетиной, то побесит хотя бы так.       — Хорошо, — Сандей снова кивнул и шмыгнул носом, пробежавшись по щекам тыльной стороной ладони чтобы вытереть слезы и размазавшуюся подводку, разводы от которой окрасили кожу в темно-серый. — Я могу открыть подарок, или у тебя был какой-то план, в какой последовательности ты хочешь все сделать?       — Вообще я должен был накрыть его одеялом до того, как ты придешь… Я хотел чтобы мы сначала поужинали, но ты пришел раньше, чем я ожидал, — признался Галлагер, посмотрев в потолок и почесав затылок. — Но открывай сейчас, не хочу, чтобы ты ждал.       Сандей встал с дивана и, положив цветы на журнальный столик перед телевизором так, чтобы не помять их, сел обратно, но уже рядом со своим подарком. Тот состоял из двух предметов, завернутых в одинаковую бумагу с узором из купидонов. Галлагер уж точно постарался сохранить дух праздника во всем, даже в бумаге. Одна половина подарка точно была в какой-то большой коробке. Вторая же часть подарка, привязанная к первой при помощи красного банта из органзы, была более плоской, и, развязав ленту, именно её Сандей и решил открыть первой.       Он не разрывал обертку, а аккуратно отклеивал скотч. Эту привычку Галлагер у него заметил ещё на Рождество и День Рождения.       Уже через минуту Сандей вытащил из бумаги несколько пластинок. Его лицо сразу озарила радость, становящаяся только ярче по мере того, как он раскладывал пластинки по спинке дивана. Галлагер сразу понял, что не зря провел в магазине несколько часов, вспоминая любимые альбомы Сандея по обложкам и мучая продавцов просьбой найти их ему по расплывчатому описанию. Сандей был счастлив. Это было видно по улыбке на его лице и по тому, как быстро он моргал, пытаясь не заплакать снова.       — Я догадываюсь, что будет во втором подарке, и у нас нет на это денег, Галл… — сказал Сандей, подняв немного грустный взгляд на Галлагера.       — Для тебя у меня всегда найдутся деньги… И ты меня недооцениваешь! Я урвал его по скидке!       — Там все-таки то, о чем я думаю? — спросил Сандей, неосознанно захлопав крылышками.       — Открой и узнаешь, — ответил Галлагер, надув губы и смотря в потолок.       — Ну ты и вредный… — вздохнул Сандей. Отложив пластинки, он принялся так же аккуратно отклеивать скотч от оберточной бумаги на втором подарке, но его терпения хватило ненадолго, и вскоре он просто разорвал бумагу, заставив Галлагера улыбнуться от всего ребячества этого жеста.       Держа на коленях уже высвобожденную из плена бумаги коробку, Сандей застыл, смотря на фотографию светло-голубого проигрывателя в виде чемоданчика на ней. И Галлагер даже знал, почему он так застыл — во время одной из их прогулок Сандей долго стоял у одной из витрин, смотря на этот проигрыватель. Парень любил все, что было голубого и синего цвета, жалел о том, что оставил свой старый проигрыватель в отцовском доме, и жил ради музыки… Такая вещь была для него просто идеальной, и Галлагеру захотелось купить её Сандею ещё там… Но пришлось подождать.       И сейчас, когда Сандей наконец держал этот подарок, Галлагер мог только накрыть его нежную и хрупкую ладонь своей, грубоватой и шершавой, поцеловать его рядом с ухом и снова поздравить:       — С Днем Влюбленных, птенчик.       — Я теперь просто обязан сделать тебе самый лучший подарок на День Рождения… — прошептал Сандей, все так же завороженно смотря на проигрыватель.       — Ну не оскорбляй меня так, — вздохнул Галлагер, надув губы. — Ты ничего мне не обязан.       — Я не говорю, что обязан тебе за этот подарок, тц, — чуть раздраженно сказал Сандей. — Я просто хочу… Хочу найти что-то, что понравится тебе так же, как мне нравится этот проигрыватель. Хочу, чтобы тебе было так же комфортно со мной, как и мне с тобой. Хочу… Хочу чтобы ты тоже знал, что я люблю тебя и замечаю мелочи вроде того, что тебе нравится… Иногда я чувствую, что только я получаю, и мне это не нравится…       — Ты делаешь для меня больше, чем ты думаешь, птенчик… Готовишь мне завтраки, завязываешь нормально галстук, устраиваешься рядом со мной когда я вырубаюсь у телевизора… Любовь — это не только подарки и большие действия, это и вот эти на первый взгляд бесполезные мелочи, которые все вместе складываются в общую картину… — Галлагер погладил ладонь Сандея своим большим пальцем и уткнулся носом его волосы, наслаждаясь запахом дождя на них. — И в этой картине я любим. И меня все устраивает. Так что не спеши… Я уже счастлив.       Сандей кивнул, и Галлагер улыбнулся чуть шире. Его поняли. Его услышали. Его точку зрения приняли.       И это взаимное понимание делает этот момент волшебнее любого подарка.       — Что на счет того, чтобы послушать музыку, пока едим? Я сделал пасту с креветками… — промурлыкал Галлагер, снова ткнув носом щеку Сандея.       — Да… Пожалуйста, да, это сделает этот вечер ещё романтичнее! — пусть Галлагер сейчас не видел лица Сандея, он слышал улыбку в его голосе.       И этой улыбки ему было достаточно в качестве подарка.