Iʼm not okay

Холодный лунный свет пробивался сквозь мрачные окна комнаты, выхватывая из полумрака разбросанные книги и скомканные пергаменты. Алекс стояла посередине комнаты, мелко дрожа. Сжатые кулаки побелели, ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы красных отметин. Каждый мускул был натянут струной, готовой лопнуть. Сириус стоял у двери, заложив руки за спину, в позе истинного аристократа — неприступного и холодного. Его глаза были полуприкрыты от усталости, но не смотря на это в них горело ледяное пламя. В такие моменты сходство с семьёй, которое он так отчаяно отвергал, становилось неоспоримым и пугающе точным. — Хватит, Алекс. Остановись, — его голос прозвучал низко и резко, как удар хлыста. — Ты ломаешь всё вокруг. И себя в первую очередь. — А тебе какое дело?! — её собственный голос сорвался, треснул, превратившись в визгливый, чужой тембр. Стыд, острый и обжигающий, как кислота, поднялся к горлу. Ей было невыносимо больно не от того, что происходило между ними, а от того, что он видит. Видит её вот такой — с раскрасневшимся лицом, мокрыми глазами, трясущимися руками. Не сильную, гордую, язвительную соперницу, которой он восхищался, а сломленную неконтролируемую истеричку. Её гордость, последний оплот, кричала внутри, умоляя, чтобы он исчез, растворился, оставив её наедине с её позором и болью.— Уйди! УБЕРИСЬ ОТСЮДА! Я же всё порчу! Я — яд, Сириус! Яд, который разъедает всё вокруг! Зачем ты здесь стоишь?! Чтобы лишний раз убедиться, какая я ЖАЛКАЯ?! Они оба знали, что это не причина ссоры. Причина была похоронена глубже — невысказанное слово, неверный взгляд, вновь открывшаяся старая рана. Этот поток самоуничижения был лишь попыткой ударить первой, чтобы он не успел нанести удар сам. — ЗАТКНИСЬ! — он не сказал, а прошипел сквозь зубы, но звук был таким свирепым, что она инстинктивно отпрянула. Тонкая нить его самообладания, уже истончившаяся до предела, лопнула с почти слышимым щелчком. Он ступил вперёд — не один шаг, а два, три, быстрых и агрессивных, и его тень, огромная и безжалостная, поглотила её целиком. — Прекрати этот цирк! — НЕТ! НЕ СМЕЙ ПОДХОДИТЬ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Она отпрянула, взмахнув рукой. С полки с грохотом упала стеклянная сфера. Сириус даже не вздрогнул. В его движениях не было изящества, только грубая, отчаяная решимость. Он резко поймал её запястья, которые вырывались, бились, царапались. — Пусти! Не трогай меня! Она отчаянно сопротивлялась, как загнанный зверь, её рыдания стали громкими, захлёбывающимися. Он был сильнее. Непреклоннее. Он не уговаривал, не просил — он действовал. Рывком он бросил её на широкую кровать, она отчаянно забилась, пытаясь вывернуться. Он прижал её сверху, весом своего тела, заломив руками её тонкие запястья над головой. — Успокойся. Сейчас же! — Его голос гремел прямо над её лицом, дышащим на неё смесью табака, прохладного воздуха ночи и его собственного, знакомого запаха. — Ты никакой ни яд. Ты — истеричка. Но мы это исправим. Она вырывалась ещё несколько секунд — отчаянных, безнадёжных. Пока в глазах не потемнело от бессилия, а в ушах не зазвенела тишина, громче любого крика. Всё напряжение, вся ярость, обращённая внутрь, разом выплеснулись, оставив после себя лишь пустоту — бездонную, холодную и унизительно усталую. Её тело обмякло, стало тяжёлым и чужим. Из сдавленной, сжатой в тиски груди вырвался не крик, а тихий, безнадёжный стон. И тогда потекли слёзы. Не истеричные потоки, а тихие, безостановочные, жгущие щёки своим солёным жаром. Она отвернула лицо в сторону, уткнувшись в подушку, но это было бессмысленно — её плечи вздрагивали, предательски выдавая её. Сириус почувствовал, как сопротивление уходит. Он не отпустил её запястья сразу, ещё мгновение всматриваясь в её залитое слезами лицо. Потом его хватка ослабла, превратилась из захвата в просто прикосновение. Он перевернулся, лёг рядом, и прежде чем она успела что-то понять или снова отшатнуться, он уже грубо и бесцеремонно притянул ее к себе. Не было нежных поглаживаний, не было шёпота утешений. Были только его руки, сжимающие её так крепко, что почти больно, прижимающие её спину к его груди так плотно, словно пытаясь вдавить её внутрь себя, спрятать от всего мира и от её же собственных демонов. Её сдавленные стоны глушились в ткань его рубашки, а он уткнулся лицом в её растрёпанные, волосы и его собственное дыхание ещё долго было сбивчивым и резким. — Всё, — хрипло выдохнул он прямо ей в ухо. Голос был сорванным, лишённым привычной стали. — Всё кончено. Просто заткнись и дыши. Просто дыши. И она сдалась. Сдалась полностью. Перестала бороться, перестала даже думать. Она просто позволила этому быть — этим слезам, этой пустоте, этим безжалостным объятиям, которые были теперь её единственным якорем в мире, сошедшем с ума. А он держал её, не ослабляя хватки, в холодном лунном свете её разгромленной спальни, пока дрожь в её теле не стала тише, пока рыдания не сменились прерывистыми, влажными всхлипами, а затем — тяжелым, неровным, но всё же дыханием. Лунная полоса на полу медленно ползла, отмечая время, которое для них обоих в эту ночь остановилось.