Почему не я?

      Я смотрела в треснутое зеркало во весь рост и видела до ужаса красивую девушку. Словно нарисованную, настолько идеальную, будто бы она и вовсе не могла существовать в реальности. Моё отражение говорило, нет, скорее кричало мне о том, что мои длинные волнистые локоны были потрясающими, сияющими на солнце, как осень, россыпь веснушек делали молочное лицо уютным и милым, яркие янтарные глаза в обрамлении светлых рыжих ресниц походили на сказочный дар крёстной. Нежнейшая улыбка, вздёрнутый носик, контурные губы, тонкая талия и хрупкие руки. Идеально подобраны одежда по цвету моей лисьей красоты. Я сладка и ярка, как мёд, осень, солнце и весна. Я невероятна. Однако же в моих глазах влага, нижняя губа дрожит, ладони сжаты в кулак от безысходности. «Я красива», — билось фразой у меня в сознании. «Но тогда почему не я?»       У меня приятный смех, я весёлая, милая, интересная, начитанная, со мной не скучно, и я могу говорить о чём угодно, имею находить ключи к каждой дверце человеческого сердца. Могу сопереживать, сочувствовать, плакать за чужое горе, боль и несправедливость. Я умею рисовать потрясающие цветные узоры, сочетать цвета и структуры. Видеть прекрасное, любоваться природой, птицами и человеческой натурой. Я как пластырь на ссадину, как обезболивающее при острой зубной боли, как лекарство при гриппе могу вылечить. Могу быть на стороне человека при любых обстоятельствах и войнах, защищать его, быть его живым щитом и мечом. Принимать удар и выстрел на себя. Разделить совершенно любые чувства, забрать себе все твои несчастья, невзгоды и неудачи, лишь бы ты улыбался. Но тогда почему не я?       Я поделюсь плиткой своего любимого шоколада, отдам человеку так понравившиеся ему мои украшения, мне не жалко отдать ему своё время, ночи напролёт, обед и утро. Своё настроение, теплоту, заботу, мысли, идеи. Буду говорить с ним через боль в горле и мучающий кашель, что дерёт гортань. Терпеть изнуряющую температуру под сорок и не засыпать, лишь бы поговорить ещё немного. Ждать, когда он опаздывает на полчаса, час, три часа, и не разозлюсь, если ты и вовсе не придёшь на встречу. Я оправдаю тебя за всё, за грубость ко мне, за безразличие, холод, хамство, колкую шутку и даже пощёчину. Я промолчу, проглочу и улыбнусь. Запрячу обиду, но не отвернусь от тебя. Не брошу. Не оставлю. Не забуду про тебя даже в выходные. Я прощу тебя первая, первая извинюсь, первая приползу к тебе. Я успокою тебя и поддержу.       Собравшаяся влага в янтарных глазах вышла за пределы век и скатилась обжигающей слезой по белому лицу. Ком встал поперёк моего горла, тряска в теле стала подобна землетрясению, а впившиеся в ладони ногти — на остриё игл. Я словно горю заживо, а вопрос всё тот же. «Почему не я?»       У меня каллиграфичный почерк, аккуратный маникюр и макияж, и даже без косметики я безумно красива. Я выиграла генетическую лотерею, сорвала куш. Имею редкий во всём мире рыжий цветотип. Я пахну сладким печеньем, цветами и летом. Каждый мой шаг лёгок и подобен взмаху крыла бабочки. Один мой взгляд способен сразить наповал или же разбить сердце. «Но тогда почему я не могу получить твоё?»       Я прибегаю по первому твоему зову, отвечаю на сообщение сразу же, не отказываю во встречах. Интересуюсь твоим настроением, твоим здоровьем, снами и тем, что ты ешь. Бесконечно вовлечена в твою жизнь и во всё, что с тобой связано. Часами могу любоваться твоими глазами, завитками волос, бровями, губами и родинками. Посвящать им все свои листы в записной книжке. А она так делает?       Она слушала тебя, говорила по душам? Задавала вопросы? Она завязывала тебе шнурки, поправляла волосы, убирала нитки с одежды, утирала твои слёзы, жалела и утишала, когда ты был расстроен и давился слезами? А она приносила тебе жаропонижающее? Мёрзла ночью в юбке, гуляя с тобой, но не показала и намёка, что ужасно замёрзла, лишь бы погулять с тобой чуть подольше? Терпела кровавые мозоли от ужасно неудобных туфель, но всё равно наяривала с тобой круги по парку? Не решалась брать тебя за руку, боясь, что её оттолкнут? Обнимала, стараясь сдержать свой порыв сцепить руки на твоей спине и никогда не отпускать? Краснела как невесть что от твоего малейшего внимания, от лёгких, почти невесомых прикосновений? Пыталась разобрать в тех темах, что были интересны только тебе? А давала советы, разбирала твои ошибки и проблемы? Ждала твоего ответа часами или даже днями, не награждая тебя ответным холодом и игнором? Дорожила твоими чувствами, старясь не задеть их, не причинить боль? Страшилась ранить тебя? Хранила твои фотографии и испытывала радость в сердце, смотря на них? Знает, на что у тебя аллергия, кто твой любимый поэт и твой любимый цвет? А что у тебя шрамы на руках? Что ты пьёшь чай и кофе без сахара и вообще ненавидишь газировку? Знает, как сильно ты хочешь свалить из этого города, твой часто пересматриваемый фильм и музыку? Что мучаешься кошмарами и боишься их? Она вообще любила тебя? «А я любила, и тогда почему не я?»       Внутри маленькой грудной клетки колотила ярость и боль, янтарные глаза сквозь поволоку смотрели на своё отражение в зеркале, тело изо всех сил старалось не содрогнуться в рыданиях и не упасть на колени. Желание мотнуться на кухню за ножами наколяло нервы до искр, до предела, до тлена. Хотелось резать, кромсать, царапать, отрывать от себя всё. Волосы, кожу, губы, пальцы, крошечные складки прослоек жира и ногти. Разом драть, рвать и вырывать. Не оставлять ничего, ибо это всё было неважным, ненужным и не тем. Как оказалось, не тем… Распилить себе череп, достать мозги и просто выкинуть их на помойку, достать сердце и пропустить его через мясорубку, и если вдруг там есть душа, то растоптать её. Не оставлять от себя ничего, ни крохи, ни чувства и ни мысли. Уничтожить, стереть в порошок абсолютно всё.       Заплаканные глаза невольно взглянули вниз, поплыли к босым ступням, к валявшемуся рядом телефону с открытым диалогом подруги, где парой минут ранее была отправлена фотография, сделанная мельком и наспех, а на фото он дарит мой поцелуй другой. Держит глаза закрытыми, его рука в её блядской крашеной дешёвой краской мочалке, что и волосами назвать было невозможно.       Меня он не целовал. Даже не тянулся, не смотрел на мои губы и не говорил о поцелуях. А эту дрянь… Эту белобрысую скотину он касался… Говорил ли он ей, что любит её? Жаждал ли её внимания, старался ли для неё? Чем она была лучше? Разве добрее или ласковее? Красивее или имела необычайно богатый внутренний мир? Что в этой ничтожной жабе было такого, что ей так легко досталась его любовь и губы? Неужели я настолько уродлива внешне или же внутренне, настолько отталкивающая, поломанная и мерзкая? И почему, зная, что меня не выбрали, я не могу смериться с поражением, как будто это проигрыш на олимпиаде, словно это значит подвести всю страну и себя в том числе. Будто бы меня недостаточно, как если бы я была треснутым стаканом, из которого вечно льётся вода, сколько его не наполняй. Словно меня невозможно любить.       Я смотрела на своё плачущее отражение и испытывала отчаяние, ненужность, брошенность, одиночество, неудовлетворённость, разбитость своих надежд. Мир как будто кричал мне, что ты проблема, это ты недостаточна хороша, чтобы тебя выбрали, чтобы тебя предпочли всем прочим. Что все твои старания, чувства, помыслы были пустым местом, пылью, ничего не значащими и бессмысленными. Вкладываемые эмоции в него по итогу не стоили ни гроша. Любовь к нему обернулась ржавым клинком против меня, ножом, чьё лезвие вспорит и располосует мне кожу.       Я совсем не заметила, как будто находясь в каком-то бреду, оказалась у открытого кухонного стола со столовыми приборами. Рука сама взяла в руки первый попавшийся нож, а вторая накрутила прядь золотисто-рыжих волос на палец. Лезвие было достаточно острым, чтобы разделаться с небольшой прядкой, потом с ещё одной и ещё, пока в руках не оказывались пряди потолще и длинше. Вскоре пол под моими ногами был усеян собственными обрубками волос. А я ничуть не жалела, кромсала их под самый корень. Расправившись с ними, я смотрела на золотисто-рыжие, почти драгоценного цвета волосы как на грязь, на блевотину, от которой тянуло поскорее избавиться, смыв в унитаз. В них и правда не было ничего красивого, по сравнению с ними крашеный блонд той сучки был в действительности куда лучше. Ему явно не нравился мой мерзкий рыжий. Наверное, потому он и не касался моих волос, считая их гадкими и отвратительными. Не зря он как-то тихо обронил: «ненавижу рыжих».       Вернувшись к зеркалу, я увидела состриженную рыжую голову, как у какого-то сумасшедшего клоуна из фильма ужасов, и это ещё больше повергло меня в ярость. Я чувствовала, как моя кровь закипала, бурлила и сворачивалась в белок, обжигая собственные артерии. Рукой я полоснула по щеке так резко и быстро, что почти не ощутила, как лезвие распороло бледную кожу, окрашивая ту в прекрасный алый оттенок. Струйки крови потекли с тонкого пореза, как ранее слёзы из глаз. И это вызвало на моих губах лёгкую ироничную улыбку. И тогда я решила, что вместо слёз пусть льётся кровь. Море крови. Мою руку было уже не остановить, она разрывала, распарывала и рассекала кожу лица. Было больно, я чувствовала, как мясо расходится, как щиплят края открытой раны, как лезвие вонзается в кожу, как оно его рвёт и режет, но это не заставило меня прекратить, скорее наоборот, я чувствовала вместе с болью облегчение и некий азарт. Лезвие ножа, как и лицо, быстро испачкалось в красном, алая кровь стекала с уродливых порезов на лице на подбородок, шею и грудь, капая на пол и ступни. Мой рот разошёлся в широкой улыбке, окрашивая белые зубы в красный, своим языком я чувствовала вкус своей солёной крови, и это было будоражаще, она была похожа на вкус слёз. Тогда-то я и поняла, что кровь и слёзы неделимы, они одно целое, и если можно плакать слезами, то почему нельзя кровью? Пальцами я надавила на порез, близкий к глазу, и сразу же сморщилась от жгучей боли, но не стала отдёргивать руку, а вонзила ногти прямо в рану, начиная её раздирать. Кровь из пореза полилась ещё хлеще, из глаз брызнули слёзы, а с губ сорвался смешок. Взглянув на окровавленную руку как на что-то ужасно красивое и как на боль, что можно было ощутить физически, то, что было взято изнутри меня, из глубин моего тела, и можно было показать, трактуя ею свои чувства, я не желала останавливаться. Это воодушевило меня, дало такой прилив сил, что, стянув с себя футболку, я резанула бок, сначала несильно, лишь слегка распоров кожу, потом, прицелившись в то же место, полоснула ещё раз, усиливая кровотечение и старясь унять дрожь рук, потом ещё раз и ещё, пока я не начала видеть в глубине расходящуюся плоть длиною в двенадцать сантиметров и ярко-жёлтую жировую ткань в ней. Я хохотнула сквозь сжатые от муки зубы и принялась безжалостно кромсать цельные участки живота.       Мысли не прекращали свою атаку, они врезались мне в голову, как пули из ружья, мешаясь с настоящими физическими страданиями, и я уже не различала, что было реальным, а что лишь моими домыслами. «А сколько она весит? Она высокая и стройная? Нежная ли у этой твари кожа и каков объём её талии? Желал ли ты её касаться так жадно и рьяно, как того желала я? Хотел ли держать её за руку?»       Кровь лилась, заливая бёдра, стопы и белоснежный пол. В глазах начало темнеть, колени подкашивались, организм давал слабину из-за потери крови и болевого шока, но я должна была закончить несмотря ни на что. Я хотела этого, мне нужно было это сильнее здравого смысла. Мне хотелось достать все свои чувства, боль, утрату и обиду наружу. Показать их всем, как рекламный баннер. Неожиданно голова закружилась с удвоенной силой, и, попытавшись удержать равновесия, моя нога поскользнулась в луже крови, и я шмякнулась на пол с вскриком от разрыва ран и ушибленного таза. Нож со звоном отскочил куда-то в сторону, в глазах мельтешили пятна и мушки, но я всё же смогла дотянуться до стола и, схватив с него что-то, с размаху воткнуть это в бедро, чтобы не терять сознание. Боль хоть и была причиной помутнения рассудка, но в то же время она отрезвляла. По спальне раздался мой вопль боли, она закатывала мне глаза, но не мешала мне вдавливать остриё отцовской отвёртки, что попалась мне под руку. Приложив немало усилий, чтобы выдернуть её из собственной плоти бедра, я хотела повторить это ещё раз, но вдруг меня осенил вопрос, как паучок, что заполз в ушную раковину и больно зудел по ней лапками. «А какого цвета у той шавки глаза?»       Взглянув размытым взглядом в отражение, где было заметно лишь окровавленное голое, волявшееся тело на полу, я судорожно принялась шаркать руками по линолеуму в поисках телефона. Найдя его и включив, я взглянула на присланное мне фото и, приблизив изображение чужих глаз, увидела, что у неё они были яркого голубого цвета, как морская гладь. Как небо в летний день. Обида застряла в горле булыжником, сердце забилось в бешенном ритме гнева, казалось, что все мышцы сплошным разом свело гигантской судорогой. «Её глаза красивые», — вердикт ударил в голову, как колокол. И как часто он смотрел в них? Любовался ли он ими и считал ли самыми чудесными глазами на свете? Хотел ли смотреть в них вечность? Смотря в мои, видел ли он её глаза?       Я обхватила толстую пластмассовую рукоять обеими руками, пытаясь контролировать дрожь собственных рук, и со всей дури вогнала отвёртку себе в один из янтарных глаз. Вмиг я зарычала, деря горло воплями от боли. Моему крику не было конца, я орала так громко, срывая голос, и держала рукоять отвёртки мёртвой хваткой, что согнулась кренделем на полу, теряя остатки сознания. Весь пол был залит и испачкан, если же не лужами крови, то размазанными разводами, от поползновений тела, рядом валялись телефон, футболка и нож. В последний миг увядающего сознания я растянула свои губы в улыбке сквозь нестерпимую боль, упав в блаженное беспамятство.