ночи скорби

Комната вязла в темноте. Иногда, словно в насмешку над пытающимся заснуть Энакином, по стене проскальзывали пятна света от фар пролетающих мимо спидеров. Корусант никогда не отдыхал и, видимо, хотел, чтобы сенатор Скайуокер составил ему компанию. Он с лёгкой завистью посмотрел на крепко спящего Оби-Вана. Вот уж кого ночная бессонница не мучила. Впрочем, завидовать было нечему. Даже почти в полной темноте можно было разглядеть тёмные круги под глазами и заострившиеся от недосыпа и истощения черты лица. С их последней встречи Оби-Ван похудел, и теперь его бледную кожу натягивали не только резко очерченные мышцы, но и остро выступающие кости. Энакин был отчаянно рад, что хотя бы у него Оби-Ван мог расслабиться, нормально поесть и выспаться. Но смотреть на него и знать, что в любое мгновение, когда они не вместе, Энакин может его лишиться, было невыносимо. Он спрятал лицо в подушке, с трудом сдерживая подступающие рыдания. У джедаев чуткий слух. Любой неосторожный звук мог разбудить его мужа. Энакину нравилось называть Оби-Вана мужем, хотя тот и смеялся, что едва ли ту церемонию на Набу, проведённую без подготовки и свидетелей, под фальшивыми именами и со слугой, одетым как священник, можно назвать браком. Но Энакину хотелось верить, что обещание, данное ими друг другу, значит нечто особенное. Некие неразрывные узы, которые навсегда соединили их души. То, что не сможет отобрать ни война, ни Орден, ни смерть. Он понимал, что для Оби-Вана с его джедайскими принципами и прагматичной логикой это всё будет звучать глупо и наивно. Потому не говорил. Но в такие моменты, когда Энакин едва мог дышать от страха потерять самого близкого ему человека, эти мысли были единственным, что удерживало его от отчаяния. Энакин повернулся на бок, чтобы можно было смотреть на Оби-Вана. В темноте его кожа отливала голубовато-серым. Он лежал на спине и просто размеренно дышал, но уже этого было достаточно, чтобы к глазам подступали слёзы. Энакин всё-таки не смог удержаться и заплакал. Горько и почти беззвучно. Слёзы обжигали лицо и скатывались на подушку. Из-за них перед глазами плыло, но он никак не мог остановиться. Он лежал на боку, подтянув колени к животу и обхватив руками себя за плечи, и старался сквозь пелену слёз удерживать взгляд на спящем рядом мужчине. Словно это могло что-то изменить. Словно Энакин мог защитить своего любимого, только пока смотрел на него. Оби-Ван вздохнул чуть громче во сне и перевернулся на бок, спиной к Энакину. Одеяло сползло ниже и стали видны многочисленные шрамы, покрывающие его тело. Энакину пришлось зажать рот рукой, чтобы подавить жалобное хныканье, рвущееся из него. Его было больно. Ему хотелось защищать Оби-Вана. Ему хотелось поцеловать каждый след, оставшийся на коже его любимого. Но Оби-Ван не хотел этого. Он тут же отстранялся и замыкался, если Энакин пытался хотя бы задержать взгляд на одном из шрамов, не то чтобы прикоснуться. Как если бы ему было неприятно. Иногда Энакин думал, что Оби-Вану не нравятся любые его прикосновения, за исключением тех, что происходили в контексте постели. Оби-Ван не был тактилен, и возможно это не было бы такой трагедией, проводи они вместе больше времени, но у них его не было. Иногда казалось, что они только и делают, что расстаются. Как будто не было между ними ничего, кроме боли и бесконечных разлук. Энакин всё понимал, правда. Он был замужем за джедаем – человеком, которому запрещено любить. Человеком, который поклялся посвятить свою жизнь служению другим. Человеком без страхов, привязанностей, сожалений и пороков. Человеком ли? Было ли у Оби-Вана сердце, которое могло бы болеть? Иногда Энакин был убеждён, что нет. Из всех, кто мог бы полюбить его в ответ, он выбрал именно его – бессердечного идеального героя, вечного защитника Республики. Неприкаянного, равнодушного и холодного. Но потом Оби-Ван вдруг открывал более нежную и честную часть себя, и Энакин терялся. У него дрожали руки, подгибались колени и сердце частило как сумасшедшее. Как может человек, который не любит, провести вечер, гладя его по волосам? Как в поцелуях человека, согласившегося на брачную церемонию только потому, что Энакин со слезами молил его, стоя на коленях, может быть столько нежности и тепла? Как Оби-Ван мог делать вид, что Энакин просто его очередной любовник, если его глаза сияли, когда их взгляды встречались? Энакин не знал. Он задыхался. Эти резкие переходы от холода к ласке сводили его с ума, но он не мог иначе. Не мог перестать подставлять уязвимое нутро, не мог перестать плакать по ночам, когда страх потери разрывал его грудь, не мог перестать любить. И не мог перестать мечтать – горько, виновато, эгоистично – о том, чтобы Оби-Ван его всё-таки однажды полюбил.