Мор (утопия)

— что ты знаешь о песчаной чуме? С самого его приезда в этот город — утопический фундамент, сотканный из ткани, плоти и крови верующих в единовластие — его не покидало ощущение чьего то присутствия. Нет , то не было человеческой навязчивостью, напротив, присутствие чего то сыпучего и поражающего. Метоморфозы виднелись везде, в каждом опавшем листике с гнилого дерева, в каждом хрустящие сгустке , что застрял меж зубов при отпитии воды из ближайшего ларька знахаря. Те убеждали, клялись собственными пальцами, что их вода —целебна, преобразованная из слез ангелов - хранителей почивших этот мир детей— детская смертность здесь повышена и в этом виновата халатность не только Верхов , но и самих знахарей— потому сомнений не возникает, ты платишь своим червонцем и она тот час преображается из чистейшей росы в такую же, что течет по каналам города, бегущая по ручью по твою западную руку и поражающая твой организм в кротчайшие сроки. И непонятно, то ли самовнушение в той лавке обладает такой силой, то ли верба на окне влияет сильнее, чем ты можешь себе представить. Он попадался на эту удочку и сейчас страдает не то горячкой в ходе отравления, не то обходится обычной простудой в следствии неожиданно проливного дождя. И он почти согласен с их перешептываниями: привез с собой в чемодане не только вяленые сухие потроха животных, продетые самодельной ниточкой — сухожилием — и служившие эдаким талисманов для обрядов. И сколько бы скептичен не был человек, то время от времени прибегать к подобному приходилось, ведь куда бы ты не ступил в этом городе везде тебя встретит очередная ясновидящая. Эдакие Хозяйки, дающие кров и хлеб, осведомляющие о твоей судьбе так, словно они прожили не заместо тебя самого, знающие каждую тонкость. Таким главное не грубить, их взгляд притуплен только тогда, когда эмоция не чиста, а разбавлена чем то второстепенным — лукавство не из за прихоти, а случайность, прикрытие Ясности сильной эмоцией. Сколько бы в нем не было веры в различного рода суеверия, то к таким предсказаниям судьбы он относился со всем присущем скептицизмом, перебирая во рту языком колкие словечки в адрес этих всезнаек, но проглатывая их вместе с вязкой слюной. Страх, обословленный неясностью их намерений, был сильнее собственных убеждений, потому он лишь кивал, делал вид, будто понимает, внимает.. Да и те не были против, главное — слушатель, с большими, как небо, ушами, с округлыми, как планеты, глазами и открытым разумом для прочтения — разум Наиба был закрыт на сорок пять замков, глаза прикрыты ресницами, защищая его от пыли, а уши, хоть и слегка отлегали от черепа, но большими казались только для детей, для кого и маленькая игла размером со целую шпагу. Потому был отвергнут в каждом приюте, хоть в Сердечниках, хоть в Почках, везде хозяйки лишь вздыхали и с видимым неудовольствием закрывали скрипящую дверь за собой — немудрено. С его ботинок сыпался песок. Забитые маленькие камушки в подошву, выпавшие при неосторожном стуке ноги об каменную гладь улицы и хрустящий под ногой свидетель. Сколько бы он не чистил ботинки, результата блестящей чистоты он не добился и все равно получал на улицах неоднозначные взгляды — они не верили, были уверены, ослепленные пропагандой Симона и уже готовые понести его тело в дар Верхам на острие многогранника. Их невозможно осудить, но и понять их предрассудки что то из границ возможного для гураспиковых взглядов. — о чем ты? ,— дом, в котором его приняли как в родном, обгорели и напоили свежей водой, накормили горячим, свежесваренным супом и уложили спать на взбитые перины, удосужившись как то скрыть треск деревяшку под тяжёлым телом. Он спал в забвении, крепко настолько, сколько только возможно для человека принесшего мор в это святое тело. — люди мрут пачками от неизвестного расудства. Вывороченные конечности, напоказ выставленая гримаса ужаса с застывшим страхом — не ври, что не осведомлен. Хозяин его приюта эдакая пародия на тех Хозяек с северной части города, осведомлённый больше их самих, но умалчивающий добрую часть информации. Словно в ларце , закрыв его на прочный замок и спрятанный куда то под отцовский полушубок, он не выдает свои знания, предлагая мной путь их заполучения — однажды Наиб догадается какой, но пока его удел это лишь очередной спор , дребыжание слюны. Сорить в этом доме он не посмеет. Наученный даже под влиянием эмоций порядку, сначала разует тяжёлый ботинок и только после налетит на пророка, случайно давя тому ноги. Его дом маленький, вмещающий в себе едва ли и двух людей, кличущий себя приютом больше потехи ради и существ в разы меньшей массой. Округлая стена, скрывающая в себе лестницу на этаж, где хозяин поселил своего гостя, посыпалась заметными кракелюрами, выступающие на ровном, крашенном кирпиче, сейчас страдает от внезапного удара чужой головы, покрывая капну волос едва заметным белым снегом. — горячка одолела? Его лицо скрыто под плотной тканью, непроглядная, одним своим видом дающая понять, что снять ее эквивалентно предательству против себя самого, перемолотая личность и мировоззрение в одной чаше с округлыми медикаментозными таблетками, распределенная по разного размера и рода пакетикам— четвертование, иными словами —, как это объяснял сам хозяин пристанища, нелепо улыбаясь и забирая с собой вниз масляную лампаду. Но даже через это можно уловить выражение лица, прочувствовать и загнать это предчувствие где то себе под ребра, чтобы обязательно закололо и заболело. Возможно, это совесть мешается с болью в желудке от длительного голода, а возможно и вовсе воспалённый аппендикс. И сейчас это лицо явно не радовало добродушной улыбкой, и сведённые к прикрытой переносице брови об этом свидетельствовали. Не нужно обладать сверхъестественными способностями, быть ясновидящей Хозяйкой или отбывать срок где то у зубцов ребер, чтобы четко понимать собственное положение в этом городе. Каждая часть этого существа чуть ли не вопила о своей неприязни к гостю, каждая вырождала из себя глиняных ужасных статуэток, что путали своими обольстительными словами, но не горели при свете камина, лишь наоборот, медленно ползли ужасающей гримасой боли, будто были они и действительно слеплены из глины, выползшие из ближайшей могилы со стороны восточной. Воспетые теплой колыбелью местным сторожем , накормленные подношениями и вот они теперь здесь, перед ним, угрожающим авторитетом намекающие , что ему здесь места нет. Земля дышит тяжело после каждого твоего шага, а деревья, ее отростки, конечности, гниют сильнее после каждого твоего прикосновения. Ты — гаруспик, несущий мор и хворь, так решил многогранник под редакцией Симона, и все поверили. Кроме него. По скуле ведётся палец, обводит и заставляет расслабить выступившую жевательную мышцу, расслабиться целиком и полностью, даже руки — будто этот палец и есть вся опора твоего тела, несущая балка в фундаменте. — песочная чума зародилась ещё в Термитнике. Тот инцедент повлек с собой разруху в их иерархии, позволяя сбежать источнику. Ты не причастен, виновники разгуливают гордо подняв нос , тыча в тебя пальцем — а ты веришь, словно ребенок. —, Кларк отступает в сторону, выбираясь из под чужого давления и забирая за собой эту балку. Вырвав ее из основания и разрушив весь несущий проект— загадка лестницы в небо заключалась именно в этой деревяшке. Его осадили прямо в грязь, притоптали сапогом и прикрыли рваной тряпкой, словно и не было его здесь. Свидетели его причастности предпочтут молчать, а незнающие так и продолжат перекатываться, раздувая из действительности очередную легенду., — иногда мне кажется, что ты не умнее червя. Только вид у тебя более человеческий, приспособленный. Кларк здесь сам не местный. Просто обвыкшийся со странностью города, обжившийся и смирившийся со всем происходящим. Конечно, не местный он тут достаточно давно, чтобы кто то из соседних частей города считал его коренным жителем, ведь не каждый из подобных застал строительство многогранника, а после череду ужасных жертвоприношений — он почти был соучастником, косвенно, закрыто ото всех, молча наблюдая и не мешая. Детские игры, переросшие в нечто, похожее на секту, но не находившие во взрослых словах хотя бы намек на запрет, породили в их мозгах вседозволенность, плоды которой жители до сих пор оплакивают на кладбищах. Это было поистине страшным, но даже им нашлось прощение, так отчего Субедару нет? Нога зазудела с новой силой и ход мыслей прекратился,будто и не было их совсем. В чем то он действительно схож с червем — кольчатые, обревшие по случаю разум твари, живущие в степях и питающиеся чужой плотью. Они ненавидят всех, начиная от себе подобных и заканчивая человеческим видом, лишь с некоторыми из них находя общий язык. Нечто мутировшее из за выбросов заводов, по некоторым легендам выбравшиеся рабочие из Термитника, потерявшие и без того маленький процент рассудка. Черви ползают, и он не отличился от них в их первую с Кларком встречу. — у меня ощущение, будто что то вечно стоит за моей спиной. Словно верховное око наконец то нашло время посмотреть за моей жизнью и сейчас, может, через пару дней, меня точно ждёт наказание. и ты хочешь избавления ? Чтобы я помог? — да. Не ври, что не в силах, иначе бы я не вернулся сюда. Я видел, как ты освобождал его от мучений. И это, конечно, больше косвенное и известное только им двоим. Никто не озвучит и не расскажет, строжайшая тайна, что выдалась совсем случайно. При осмотре лестницы в небо Кларк намекнет, по пути напомнит, а дома подтвердит, когда разговор зайдет о плане Быков. Ему хватит только присутствия одного пальца на губах, дабы понять, уяснить для себя, что вся боль запечатанная в неизведанную скрижаль вырвется и отразится на самом военном если слово будет озвучено. Одно слово, — зато какое, — сколько смысла и горя понесшее за собой и какой результат поимевшее — играть с огнем он не желал, потому поклялся, почти режа себя поперек ладони, но остановленный благорассудствующим пророком— словесной клятвы ему достаточно. И сейчас на него посмотрят. Смерив многозначительно, но умолчит. Как и о том, что увидел, так и на его просьбу: он готов забрать все, от покалывабщей боли в ноге, так и боли душевной, что толпится огромным столбом прямо за спиной. Присутствие, наступающее ровень с чужими шагами, идущее прямо по следам, оставленным тяжёлым ботинком, все было не о море, а о не размерной тяжести греха — и забрать его почти равно вмешаться в божественный порядок верхов, чего Кларк не рискнёт. Озвучит это — предать самого себя, разрушить детскую искренность чужих эмоций. Но его руки он все равно берет в свои ладони, водит по выступившим венам пальцами и гладит костяшки, совсем не страшась грозного взгляда , наполненного усталостью за прожитый день, взгляда. — так ты пришел ко мне только за тем, чтобы облегчиться? — м.. не только. — и узнать о чуме?, — его оставят без ответа, лишь выдернут руки из чужой хватки. За кров и хлеб принято благодарить денежно, возлагая плату за каждую ночь ,оставляя необговаремую сумму где то на подоконнике каждый вечер в одиннадцать часов по местным стрелкам , но здесь его держат без оплаты, терпя и проглатывая всю его неблагодарность и принимая даже грубость и цинизм, эгоистичное желание жить под крышей и уставливать в чужом храме собственные законы. Не слишком ли дерзко? — я так устал. И не уточняет от чего: не то от несправедливой казни, не то от вечных бегств по улицам, в надежде заполучить крупицу оправдания в свой адрес. Разве заслужено? К нему тянут руки, нежные, наполненные теплом и разящие им даже через расстояние. Это всегда будет удивлять, даже иной раз укалыввтт где то далеко в разуме, но не принять их — ещё больший грех, чем был в прошлом, он тяжелее, и осядет сзади с новой силой, проламывая хребет и выворачивая руки, искореняя из тебя душу и вот твое лицо преображено истоминой мучений. Наиб опускается на стул рядом, сгибаясь прямо на чужие колени и вороча носом чужие одеяния. Он действительно устал, и сейчас, когда руки пророка гладят голову с туго завязанным хвостом — он чувствует упоение. Заслуженное, выточенные чужой лаской и состраданием. Чужие ладони впитывают это сквозь голову, перенимая чужую усталость на себя и утоляя ее у другого — он совсем не против принять на себя чужую долю мучений, если это поможет и избавит, даст сил и убедит, что вины в происходящем совсем нет, лишь навязанная. Этой ночью он заснёт вместе с ним, стеснительно побираясь к стенке и не позволяя себе ответить теплотой —лишь забвенно утонет в перине, закрывая лицо сгибом локтя и сжимая простыню накинутую заботливо. Однажды поезд отбудет с этих краев вместе с годовым запасом ткани и говяжьих вырезок, и только лишь тогда этот дом опустеет основательно, и земля избавится от метаморфоз мора.