Мятная макушка

Дня через два машина деда, старенькая, цвета выгоревшей глины, тарахтела по направлению к окраине посёлка. Бабушка составила список: «Чай какой-нибудь приличный, не эту пыль в пакетах. Печенье. И, внучек, купи чего-нибудь к чаю, мясной нарезки, может. Денег не жалей». Дед, протягивая ключи, хитро подмигнул: «Там, на выезде, новый, большой. Как в городе у вас. Цены, правда, тоже почти городские». В его голосе звучала смесь гордости, «вот, и у нас прогресс», и лёгкой горечи. Супермаркет. Небольшой по городским меркам, но здесь, на фоне покосившихся заборов и бревенчатых домов, он смотрелся космическим кораблём, небрежно приземлившимся в грязь. Широкие стеклянные двери, огромная светящаяся вывеска «Низкоцен», ухоженная парковка. Холодный воздух кондиционера ударил в лицо. Пять лет назад. Ему было девятнадцать, и он приехал на каникулы после второго курса. Он помнил, как дед, тогда ещё более бодрый, с гордостью втиснул его в ту же самую машину и сказал: «Поехали, внучок, покажу тебе чудо!». Они ехали по этой же дороге, но тогда вокруг не было коттеджей, только бесконечное поле да старый пустырь с ржавым трактором. И вот на пустыре выросло это сияющее стеклом и алюминием здание. Дед припарковался на ещё свежепрочерченной разметке с таким видом, будто посадил корабль на Луну. «Видишь? Теперь всё в одном месте. Как у вас в городе! Не надо к Чоном за хлебом, к Сунхо за колбасой, а к тёте Ли за крупой. Захотел селёдки — пожалуйста, на развес. Захотел бананов — есть. И цены, гляди, какие!» Дед сиял. Для него, человека, пережившего дефицит, это было воплощением изобилия и прогресса. Они тогда набрали две огромные тележки. И Намджун, юный, с детства привыкший к городскому удобству, чувствовал то же самое – лёгкость. Да, это было удобно. Практично. Он бегал сюда потом за продуктами для бабушки, чувствуя себя взрослым. Купил как-то даже хумус и авокадо, над которыми потом смеялась вся семья. Теперь он видел не чудо, а механизм. Ряды товаров были те же, но бездушные. Никто не спросит, как дела у матери. Не подсунут свежайший, только что привезённый хлеб «с полки». Не посоветуют, какая колбаса вкуснее. Здесь было только мерцание ламп, шелест полиэтилена и тиканье кассы. Он уже почти собрал целую корзину – чай, печенье, нарезку, когда очередь у касс зашевелилась от внезапного возмущения. Намджун поднял взгляд и замер, сжимая в руке упаковку сыра. У третьей кассы, в самом эпицентре скандала, стоял он. Мятная макушка сегодня была спрятана под чёрной кепкой, но энергию, исходящую от этой фигуры, не спутать ни с чем. Парень, опираясь руками на кассу, словно готовясь перепрыгнуть через нее, выплескивал в пространство концентрированную ярость. — Что значит, «не можешь вернуть»? Это же картон, а не хлеб! Вы мне эту дрянь продали! Деньги назад, и всё! За кассой сидела не растерянная девушка, а женщина лет сорока пяти, с жёстким взглядом и плотно сжатыми губами. Она не моргнула, услышав его претензии. Наоборот, её рука, лежавшая рядом со сканером, сжалась в кулак. — Че ты врешь, паршивец! Нормальный хлеб, я сама его брала вчера — её голос прозвучал громко. Парень не сдался. Он наклонился ближе, упёршись руками в стойку так, что бабочка на его ладони оказалась в сантиметрах от лица кассирши. — Ын-Гён, давай без этого, — его тон стал опасным, тихим, но от этого не менее яростным. — Вы эту партию третьего дня привезли, и она уже тогда засохшая была. Все знают. Я не какой-нибудь пенсионер, которого можно обмануть. Я требую мои деньги. Или позовите администратора, будем выяснять при свидетелях, как вы тут просрочку продаёте. — Люди, вы слышите? Они продают чёрствое, а возвращать отказываются! Деньги наши им дороже чести! Он ударил по самому больному — по репутации. В деревне, даже в сетевом магазине, слухи расползались мгновенно. Это был гениальный ход. Публичность. В городе на такое, может, и не обратили бы внимания. Но здесь, где каждый мог оказаться на его месте, это сработало. На лицах мелькнуло понимание, одобрительное ворчание. Продавщица, почувствовав, что ситуация выходит из-под контроля и может обернуться жалобой не только от этого выскочки, махнула рукой. — Ладно, ладно! Верну тебе деньги, и чтобы я больше этого не слышала! — рявкнула она, бросая на Юнги взгляд, полный нескрываемой ненависти. С грохотом открылась касса и на стойку упало несколько небольших купюр. Парень не стал их пересчитывать. Он собрал деньги, сложил их аккуратно, сунул в карман джинсов и обвёл взглядом всех. — Вот видите, как просто. Спасибо за понимание, — произнёс он нарочито вежливо, кивнул, и в его глазах на миг вспыхнула та самая насмешка. Он развернулся и пошёл к выходу, выиграв дуэль. Намджун подошел к ленте, ощущая странное онемение. В ушах всё ещё стоял хрипловатый, яростный голос незнакомца и громкое, праведное возмущение кассирши. В городе он бы даже не подумал возвращать. Купил бы другую булку в другом месте и забыл. Конфликт был неоправданной тратой энергии и нервов, пустой драмой. Он машинально расплатился картой, не глядя на итоговую сумму, и вышел на палящее солнце, греющее после холодного света маркета. И тут же его взгляд наткнулся на ту самую мятную макушку. Парень не ушёл. Он стоял рядом с дедовской машиной, прислонившись к бамперу, и курил, глядя куда-то вдаль, на поле, где раньше росла пшеница. Увидев Намджуна, он сделал последнюю затяжку, бросил окурок под ноги и раздавил его грубым поношенным ботинком. — Эй, — окликнул он, не двигаясь с места. Голос был теперь совершенно спокойным, даже ленивым. — Ты что ли, внук Кима? С Центральной улицы. Намджун, всё ещё не вполне пришедший в себя, кивнул, запихивая пакеты на заднее сиденье. — Да. Я Намджун. — А, — Юнги сделал несколько неспешных шагов в его сторону. Вблизи его лицо казалось моложе, но и уставшим. Под глазами легли тёмные тени. — Не признал. Думал, дед твой приехал. Довезёшь до дома? Мне до Набережной. Ноги гудят. Это не было просьбой. Это была констатация факта, облечённая в форму вопроса. В тоне сквозила та же бесцеремонная уверенность, что и на детской площадке, лишённая теперь даже намёка на агрессию, но от этого не менее требовательная. — Садись, —сказал Намджун, открывая дверь переднего сиденья. — Только осторожно, сиденье старое, пружины. — Юнги, — коротко представился он, откидываясь на спинку. Машина тронулась, и натужный рёв двигателя заполнил салон. Намджун сосредоточенно смотрел на дорогу, чувствуя на себе тяжёлый, изучающий взгляд пассажира. Молчание висело между ними, густое и неловкое, что длилось до первого поворота. — Тихий ты, — наконец произнёс Юнги, ломая тишину. Его голос в замкнутом пространстве салона звучал ещё более хрипловато. — После такой-то драмы в магазине. Ничего не скажешь? Не осудишь, мол, буяна посадил? — Это… твое дело. Если товар некачественный, логично требовать возврата. — Логично, — протянул Юнги, и в его голосе послышалась насмешка. — Только логику тут мало кто применяет. Сглотнут и всё. Как ты, наверное. Так ведь? Намджун почувствовал лёгкий укол, но не стал спорить. Вместо этого он кивнул в сторону удаляющегося супермаркета в зеркале заднего вида. — Зато там всё есть. В одном месте. Не нужно по нескольким точкам ездить. Юнги резко повернул голову к нему, и Намджун боковым зрением увидел, как сжались его скулы. — Ага. Всё есть. Только вот бабу Чхве, что в ларьке своём тридцать лет проработала, теперь не найдёшь. И дядю Сона, который мясо лучшее в округе делал, — тоже. Они на пенсию вышли? Как бы не так. Ларьки снесли, а дядя Сон спился. Так и сгинули. — Но это… прогресс, — осторожно заметил Намджун, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Это удобнее для людей. Экономия времени. — Удобнее? — Юнги фыркнул, но теперь это был звук, полный горечи, а не насмешки. — Для кого удобнее? Для тех, кто на машинах из города приезжает к родственникам? Для них — да. Заехал, купил всего разом, уехал. А для местных? Полдеревни без работы осталось. Молодёжь и так уезжает, а теперь и старому поколению делать нечего. Деревня дохнет. Не прогресс это, а… морг. Он говорил резко, отрывисто, и каждое слово било точно в цель. Намджун сжал руль. Ему хотелось возразить, привести рациональные доводы, но они вдруг показались бумажными, беспомощными. — Есть же программы поддержки малого бизнеса… — начал он неуверенно. — Программы, — передразнил его Юнги. — Бумажки. Отчёты. А ты знаешь, что один из тех магазинчиков, которые «неудобные», наш был? Родители держат. Детский. Игрушки, книжки, школьные принадлежности. Не ассортимент, как в этом вашем… сияющем гробу. Но там знали каждого ребёнка по имени. Знали, что одному альбом для рисования нужен, а кому ленты для кос. Он умолк, уставившись в окно. Напряжение в салоне достигло пика. Намджун вдруг осознал, что защищает абстрактное «удобство», в то время как рядом сидит человек, для которого этот «прогресс» — личная трагедия. Его рациональные доводы рассыпались в прах перед простым и страшным «многие потеряли работу». — Но… разве сеть не создаёт новые рабочие места? Кассиры, грузчики… — попытался он в последний раз. Юнги медленно повернул к нему голову. В его глазах горел холодный, безжалостный огонь. — Три места на всю деревню? Вместо десяти маленьких семейных лавочек? И зарплата там копейки, а график каторжный. Это не работа, Намджун. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Намджун почувствовал жгучий стыд. Он смотрел на дорогу. — А… ваш магазин? — тихо спросил он, почти боясь услышать ответ. — Тот, детский. Он… ещё работает? Юнги не ответил сразу. Он снова уставился в окно, его пальцы нервно постукивали по колену. — Дышит, — наконец выдохнул он, и в его голосе появилась усталая, смирившаяся интонация. — На ладан. Мама с бабкой держатся из последних сил. Если два-три человека в день зайдут уже удача. Большинство теперь на машинах в районный центр едут, в детский гипер. Там, говорят, и дешевле, и выбор больше. Намджун медленно кивнул. В его памяти, смутной и размытой, как старый снимок, всплыл образ. Низкое деревянное здание с голубыми наличниками. Внутри пахло краской, новой бумагой и чем-то сладким, возможно, леденцами. И женщина за прилавком молодая тогда, с удивительно густой, тёмной косой. Она улыбалась, протягивая ему раскраску с динозаврами. — Я его помню, — сказал Намджун, и его собственный голос прозвучал неуверенно, будто он признавался в чём-то. — Бабушка водила меня туда. Я покупал карандаши и раскраски. Там была женщина… твоя мама, наверное. С такой косой. Юнги резко повернулся к нему. На мгновение в его глазах исчезла вся насмешка и злость, осталось лишь чистое, ничем не прикрытое удивление. — Ты помнишь? — он произнёс это так, будто Намджун сказал что-то на давно забытом языке. — Да. Она была очень доброй. Всегда что-нибудь да подсунет, то конфетку, то яркий стикер. Для меня это был праздник, сходить в тот магазин. Юнги снова отвернулся к окну, но его плечи, бывшие до этого напряжёнными, слегка опустились. — Да, — тихо сказал он. — Она такая. Всех детей по именам знала. Сейчас она почти не улыбается. Волосы обрезала. Говорит, голова от тяжести болела. — Я прости, — пробормотал он, не зная, за что именно извиняется. За свои необдуманные слова? За прогресс, который отнял чей-то праздник? За то, что он забыл, пока другие из последних сил держали его воспоминание на плаву? Юнги лишь махнул рукой, не глядя на него. — Забудь. Ты же не виноват, что мир так устроен. Сворачивай налево у старой водонапорной башни. Мне тут. Юнги вышел, хлопнув дверцей так, что вся машина качнулась. — Спасибо, что подвез, — бросил он уже через окно и зашагал по пыльной тропинке между двух старых домов, не оглядываясь. Намджун доехал до дома, и весь путь его преследовало чувство, будто он только что провалил важный экзамен. Не по предмету, а по жизни. Его аккуратные, выверенные аргументы рассыпались в прах перед простой, неудобной правдой.

***

Вечером, за столом, уставленным тарелками с домашними соленьями и душистым травяным чаем, он не выдержал. — Бабушка, дед… а кто такой Мин Юнги? Тот, с… яркими волосами. Бабушка и дед переглянулись. Потом бабушка вздохнула, поставив чашку на блюдце со звоном. — А, это Минин старший. Ну и парень… Говорят, и пьёт, и курит, и бог знает чем ещё балуется. Вся деревня в шоке от него. Руки разукрашал, в ухе дыру проделал. Дед его вообще с ним не разговаривает, гоняет почём зря. Говорят, ещё и машины какие-то в райцентре угонял. — Ну, что ты, мать, — перебил дед, поправляя очки. — Машины — это сплетни. От скуки бабы языки чешут. А парень, в общем-то, неплохой. Трудяга. У них магазинчик детский на отшибе. Так он там основная рабочая сила. И по дому всё на нём, и печку сложит, и сено козам заготовит, пока мать с бабкой в лавке. Добрый. Помнишь, Вонхо-инвалид, так он ему каждый месяц то дров привезёт, то лекарства какие купит, если попросит. Деньги никогда не берёт. — Добрый-то добрый, — подхватила бабушка, понизив голос, будто боясь, что её услышат за стеной. — Но с головой не дружит. И сглазили его, что ли. Весь в материнскую родню, те чудаки были. Нормальный парень так не ходит. «Нормальный». Слово повисло в воздухе, знакомое и удушающее. Намджун смотрел на парное молоко в своей чашке, вспоминая бабочку на загорелой руке, яростный блеск в глазах у кассы и усталое: «Дышит на ладан». — А магазин… он совсем плох? — тихо спросил он. Дед тяжело вздохнул. — Да что там хорошего-то. Сети эти всё задавили. Живут, можно сказать, в долг. Юнги-то, наверное, отсюда и бунтует. Злится, что ничем помочь не может. Он поблагодарил за чай и вышел на крыльцо. День уже остывал, пахло вечерней сыростью и дымом из печки. Где-то там, за темными огородами, в домике с голубыми наличниками, горел свет. Там сидел парень с мятной макушкой, который выигрывал дуэли у сетевых гигантов из-за чёрствой булки и таскал дрова инвалиду. Через пару часов темнота опустилась на деревню плотно, как тяжёлый полог. Это не городская, пронизанная огнями и шумом, а густая, бархатная, нарушаемая только редкими жёлтыми квадратами окон да белесым светом уличного фонаря у перекрёстка. Намджун не мог усидеть в душной комнате, где пахло старыми обоями и сном. Он вышел. Ноги сами понесли его по знакомой, но изменившейся улице. Единственным островком света в этой части деревни был тот самый магазин, местный с вывеской, нарисованной криво от руки, «Продукты 24/7» . Он работал, пока все спали, продавая хлеб, молоко, сигареты, а после десяти, стеклянные бутылки в непрозрачных пакетах. Через дорогу, за низким заборчиком, находилась школьная площадка с ржавыми качелями и скамейкой. Намджун сел на эту скамейку, в тени, откуда было видно и освещённый вход в магазин, и дорогу. Он смотрел, как из темноты выплывали фары машин. Они подруливали к магазину, из них выскакивала молодёжь в яркой одежде, смеялась громко, неестественно, хватала бутылки, иногда что-то выпивая прямо на крыльце, и снова уезжала, взрывая тишину рёвом двигателей. Призраки. Они приезжали сюда, на гулкое, пустое пространство между домами, как на нейтральную территорию, чтобы потусоваться. «Однажды она переродится во что-то другое, — думал Намджун, следя за красными огнями удаляющейся машины. — Если все окончательно не разъедутся. Или станет просто точкой на карте. Заброшенной. А я забуду эту дорогу. Забуду, как пахнет после дождя именно здесь. Забуду, где была канава, в которую я упал с велосипеда». Он мечтал когда-то переехать сюда. После каждых летних каникул, под впечатлением от свободы и простора. Хотел жить с бабушкой и дедом, писать, дышать. Но теперь понимал: он хотел не эту реальную деревню с её болью и долгами, а её идеализированную, детскую копию. Ту, что умерла вместе с прабабушкой Риной. Внезапно рядом с ним, словно из самой темноты, материализовалась фигура. Тихо, без звука. Намджун вздрогнул, лишь уловив движение краем глаза. — Опять сканворды решаешь? — произнёс низкий, узнаваемый голос. Юнги опустился на скамейку на почтительном расстоянии, но его присутствие ощущалось физически. Он смотрел не на Намджуна, а туда же, на дорогу, куда только что умчалась машина. — Я… просто воздухом дышал, — смущённо сказал Намджун. — Не мог уснуть. — Ага. Вижу, — Юнги усмехнулся, но беззлобно. Он вытянул ноги в потрёпанных армейских ботинках. — Место тут, конечно, знатное для медитаций. Райское спокойствие. Как бы в подтверждение его слов, из магазина вывалилась громкая компания, что-то крича и хохоча. Они сели в машину и, визжа шинами, исчезли в ночи. — Знаешь, — неожиданно для себя начал Намджун, — я в детстве мечтал сюда переехать. Насовсем. Казалось, тут и воздух чище, и люди добрее, и время течёт… не так. — И? — спросил Юнги, не глядя на него. — А теперь думаю… что однажды, когда бабушки с дедушками не станет, мне и приезжать будет не к кому. И я забуду эту дорогу. И всё это… станет просто воспоминанием. А деревня… либо умрёт, либо станет таким вот… местом для приезжих. Без души. Он высказал это вслух впервые, и слова прозвучали грубо и беспощадно. Юнги долго молчал. Потом тяжело вздохнул. — Она и сейчас умирает. Медленно. Как наш магазин. Не сеть убивает. Просто жизнь меняется. Молодёжь уезжает, старики остаются. А те, кто посередине вроде меня просто пытаются замедлить процесс. — Почему ты тогда не уехал? — спросил Намджун, повернувшись к нему. В полумраке черты лица Юнги казались резче, усталее. — Если всё так безнадёжно. Юнги снова усмехнулся, но на этот раз это был горький, усталый звук. — Кто же тогда будет? Мать с бабкой? Дед, у которого давление зашкаливает от одной мысли о долгах? Я… я тут старший. По факту. И по ответственности. Не могу я их бросить в этой яме. Мечтал, да. Хотел… хотел рисовать, татухи делать, в городе учиться. А получилось, что я тут самый главный по сантехнике и закупкам. — Но ты же… ты же всё ненавидишь здесь, — осторожно проговорил он. — Ненавижу? — Юнги задумался. — Не знаю. Ненавижу, когда несправедливо. Ненавижу эту беспомощность. Но это мой дом. Мои люди. Их не бросишь. Не все могут просто взять и сбежать. Кому-то приходится оставаться и смотреть, как всё рушится. Чтобы хоть кому-то было не так страшно в конце. Мин поднялся со скамейки, потянулся, и его суставы хрустнули в тишине. Он сделал шаг, замер, потом медленно обернулся. — Слушай, а чего мы тут, как два придурка, в темноте сидим? — его голос снова приобрёл тот дерзкий, немного хрипловатый оттенок. — Тоска зелёная. Пошли в магазин. Берём по банке какого-нибудь пивка и дальше философствовать. Что скажешь, дедуля? Осмелишься? Предложение было выброшено с вызовом, но Намджун вдруг понял, что вовсе не хочет возвращаться в тихий дом. Ему хотелось слышать этот голос, грубый и живой, который рушил его шаблоны. — Я… не против, — сказал он, поднимаясь со скамейки. — Вот и славно, — Юнги уже шёл к освещённому крыльцу, не проверяя, идёт ли Намджун за ним. Внутри магазин оказался удивительно крошечным и заставленным до потолка. За прилавком дремал пожилой мужчина в подтяжках. Юнги, не здороваясь, взял с охлаждаемой витрины две холодные банки, бросил на прилавок купюру, махнул рукой на сдачу и вышел, кивнув Намджуну на выход. Тот последовал за ним, чувствуя себя соучастником какого-то мелкого, но приятного преступления. Юнги устроился на бетонном бордюре прямо под горящей лампой, от которой действительно вяло падали вниз какие-то насекомые. Он щёлкнул кольцом, пена хлынула ему на пальцы. Он облизал их небрежным движением и отхлебнул. — Ну? — он посмотрел на Намджуна, который осторожно присел рядом, держа холодную банку как хрустальный бокал. — Продолжаем про хтон и упадок? Или перейдём на личности? Намджун сделал глоток, сладковатая жидкость обожгла горло. Хтонь. Первозданный хаос, тёмная, материнская земля. Он знал это понятие. Читал у греков, встречал в статьях о современном искусстве, где пытались осмыслить распад. Но сейчас, здесь, оно казалось слишком громким, слишком академичным для этой липкой ночи и ржавых качелей. — Хтонь — это слишком пафосно для бетонного бордюра и лампочки, убивающей мошек, — тихо сказал он, не глядя на Юнги. — Это как называть ржавчину на этих качелях «патиной времени». Звучит красиво, но суть от этого не меняется. Всё равно ржавчина. Юнги медленно повернул к нему голову. В его взгляде промелькнуло удивление, а затем одобрение. — Ого. А ты, оказывается, не только сканворды щёлкаешь. Ну ладно, профессор. Тогда о чём? О высоком? О прекрасном? — Он произнёс последние слова с преувеличенным пафосом, явно издеваясь. — Можно и так, — Намджун не поддался на провокацию. — Вот ты говоришь, что мир здесь умирает. А искусство? Оно здесь есть? Или ему тоже нет места в твоём… хтоническом болоте? — Искусство, — повторил он, и в голосе зазвучала странная, горькая нежность. — Оно здесь под запретом. Как и всё остальное, что вылезает за рамки «нормального». Попробуй тут что-то создать, что не вяжется с покосом, картошкой или ремонтом трактора. Сразу: «белены объелся», «от безделья». Он отпил, резко, почти зло, и на его скулах напряглись мышцы. — А что ты знаешь об искусстве? Это был выпад, откровенный и колкий. Но Намджун не отшатнулся. Вместо этого он почувствовал странное спокойствие. — Я знаю, что оно не живёт в вакууме, — тихо ответил он, глядя не на Юнги, а в темноту за кругом света. — Что ему нужна почва. Даже если эта почва считает его сорняком. И что иногда самое сильное искусство рождается как раз «от безделья» и «белены». Юнги замер. Его пальцы сжали алюминиевую банку так, что тонкий металл хрустнул. — Протест, — он прошипел слово, и оно вырвалось, обжигающее, как кислота. — Красиво звучит. А на деле — это просто способ не сойти с ума. Чтобы не задохнуться в этом клубке сплетен, долгов и другой хуйни. Я не художник, Намджун. Я - громоотвод. В меня бьёт всё напряжение этого места, а я просто пытаюсь его как-то в землю увести. Напряжение натянулось, как струна, готовая лопнуть. Намджун увидел, как дрогнула нижняя губа Юнги, как его взгляд, полный ярости и боли, уставился куда-то в темноту. Он понял, что зашёл слишком далеко. Копнул туда, куда не следовало. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. И тогда он, мастер избегания конфликтов, поступил единственно возможным в его арсенале способом, он отступил. — Ладно, — тихо сказал Намджун, отпивая последний глоток из своей банки. — Забей. Я не хотел лезть. Просто у меня голова уже кругом от всех этих мыслей. Давай лучше о чём-нибудь другом. О чём-нибудь, что не вызывает желания сломать мне челюсть. Он рискнул посмотреть на Юнги. Тот медленно разжал пальцы. Смятая банка со стуком упала на асфальт. Он провёл рукой по лицу — О чём другом? — хрипло спросил он. — О погоде? Или о том, какая сволочь эти комары? — Можно и о комарах, — Намджун почувствовал слабый проблеск надежды и даже угловато улыбнулся. — Но, может, просто возьмём ещё? И поговорим ни о чём. Как нормальные люди, которые просто выпивают в пятницу вечером. Юнги смотрел на него несколько секунд, оценивающе. Потом уголок его рта дёрнулся — не улыбка, а её бледная тень. — «Нормальные», — повторил он беззлобно. — Ну ладно. Попробуем. Только чур, я выбираю. Твоё городское пойло на вкус как сладкая моча. Он направился к магазину, и на этот раз Намджун последовал за ним без колебаний. Юнги вынес оттуда две бутылки какого-то тёмного, мутного пива местного разлива и пачку солёных сухариков. Они устроились на том же бордюре, но теперь как-то проще, ближе друг к другу. И понеслось. Сначала говорили о пустяках. О том, как в детстве Юнги пытался приручить ежа и тот уколол его так, что он ревел на всю деревню. О том, как Намджун в семь лет упал с этой самой качели и выбил передний зуб. Смеялись. Смех у Юнги получался громким, неожиданно звонким, совсем не похожим на его хриплый говор. Потом, с каждым новым глотком, темы становились шире, но уже без той смертельной серьёзности. Говорили о музыке. Оказалось, Юнги помешан на мрачноватом инди-фолке и старом панке, о котором Намджун только читал. Намджун, в свою очередь, рассказывал о современных электронных экспериментах, и Юнги слушал, хмурясь, но не перебивая, а потом выдавал что-то вроде: «Ну, звучит как шаманский транс, но интересно». Говорили о еде. Юнги с жаром доказывал, что настоящие пельмени могут быть только ручной лепки, а все эти магазинные преступление. Намджун соглашался, вспоминая бабушкины, и они оба с тоской вздыхали. Говорили о дурацких городских приметах и деревенских суевериях. Выяснилось, что Юнги до сих пор плюёт через левое плечо, если чёрная кошка перешла дорогу, а Намджун стучит по дереву, произнося слово «надеюсь». Они смеялись над собой и друг над другом. Бутылки опустели. Их речи немного заплетались, слова начинали путаться, но было тепло от выпитого и от этого невероятного, простого человеческого контакта. — Знаешь, — сказал Юнги, уже явно навеселе, развалившись на бордюре и глядя на звёзды, которых в городе никогда не видно. — Ты не такой зануда, как казалось. — А ты не такой уж скандалист, — улыбнулся Намджун, чувствуя, как щёки горят. — Когда не дерешься за булки. Юнги фыркнул, но это был добрый звук. — Ладно, хватит. Рассвет скоро. Меня дома заругают, что опять до утра шлялся. — Меня тоже, — вздохнул Намджун, с трудом поднимаясь на одеревеневшие ноги. Они постояли секунду, покачиваясь. Неловко. — Ну спасибо за компанию, — пробормотал Намджун. — Да не за что, — Юнги махнул рукой, уже отворачиваясь. — Спи спокойно, дедуля. Не простудись. И они разошлись в разные. Намджун шёл по темной улице, и в голове у него гудело, но было непривычно легко. Как будто тяжёлый, давящий камень ностальгии и вины кто-то на время убрал, оставив лишь тёплое, смутное послевкусие смеха и разговора ни о чём. Он не решил ни одной проблемы. Не нашёл ответов. Но, кажется, впервые за многие дни он просто побыл с кем-то. Настоящим. И это было куда ценнее всех его правильных размышлений.