Выгоревшая пленка

Штаб был стерилен и холоден, как морг. Белые стены, мигающие лампы, тихий гул серверов — всё кричало о контроле и безликой эффективности. Кацуки Бакуго, двадцатилетний оперативник с позывным «Гром», шел по коридорам, едва сдерживая раздражение. Его только что отозвали с «отдыха» — трёхдневного выгорания после череды грязных заданий — ради какого-то «знакомства». Он влетел в кабинет без стука. За массивным стальным столом, похожим на операционный, сидел Энджи Тодороки. Директор. Человек с лицом, высеченным из гранита, и взглядом, который, казалось, видел не тебя, а твои слабости, выложенные в виде диаграммы. — Бакуго, присядь, — голос был ровным, не приказным, но игнорировать его было невозможно. Бакуго плюхнулся на стул напротив, откровенно демонстрируя свою непричастность к этому бюрократическому цирку. — Это мой сын, — Энджи махнул рукой в сторону. — Шото. Позывной «Ноль». Он будет твоим новым напарником. Только сейчас Бакуго разглядел фигуру, стоящую у стены. Парень был его возраста. Бело-красные волосы, идеально уложенные. Разноцветные глаза — один ледяной синий, а второй приглушённо серый — смотрели прямо перед собой, не фокусируясь ни на чём. Лицо было абсолютно спокойным, бесстрастным, как у восковой фигуры. Ни единой морщинки беспокойства, ни искры интереса. «Выдрессированный папашей робот», — пронеслось в голове у Бакуго. — Вам поручена совместная миссия, — продолжал Энджи, скользя по экрану планшета. — Досье и детали уже отправленны на ваши почты. Начнете через 2 дня, а именно 48 часов. Используйте это время для знакомства. Никаких вопросов, никаких обсуждений. Бакуго фыркнул, поднялся и вышел, даже не взглянув на «напарника». Он слышал за собой лёгкие, идеально отмеренные шаги. Робот следовал за ним, как тень. Через два дня, глубокой ночью, дождь в Токио лил стеной, превращая улицы в бурные реки. Бакуго, закутавшись в чёрный непромокаемый плащ с капюшоном, стоял под вывеской круглосуточного магазинчика. Он ненавидел ждать. Каждая лишняя секунда на месте могла быть последней. Когда уловил звук, не шаги по лужам, а почти бесшумное шуршание подошвы по мокрому асфальту. Шаг был лёгким, идеально ровным. Бакуго не повернулся. — Ты опоздал, на четыре, гребаных, минуты, — бросил он сквозь стиснутые зубы. Голос был низким, насыщенным обещанием расправы. — Были неотложные дела. В следующий раз не допущу той же ошибки, — ответил голос. Ровный, монотонный. Ни извинений, ни оправданий. Бакуго медленно, с преувеличенным презрением, повернул голову. Тодороки стоял в полуметре, капли дождя стекали по его непромокаемому костюму, не оставляя и следа. Его лицо было всё так же бесстрастно. — Бля, — сдавленно выругался Бакуго. — Ты серьёзно ведёшь себя как робот. Ладно, давай начинать.. Миссия по ликвидации курьера, перевозившего биологические образцы, прошла, на удивление, легко. Бакуго, взявший на себя роль «приманки» — создание хаоса и отвлечение внимания грубой силой. Пока «Гром» гремел у входа, «Ноль» бесшумно просочился через систему вентиляции, устранил двух охранников без лишнего шума и добыл образцы. Когда курьер попытался сбежать через чёрный ход, там его уже ждала точная, вымеренная пуля Тодороки. Ни эмоций, ни сомнений. Чистая механика. «Робот», — снова подумал Бакуго, но теперь в этой мысли было уже не только презрение, а щепотка… уважения? К мастерству, ничего больше. Их стали отправлять на совместные мисии все чаще. Оказалось, что их методы, идеально дополняли друг друга на тактическом уровне. Хаос «Грома» был идеальным фоном для хирургической точности «Ноля». Они начали проводить вместе всё больше времени. Сначала это были только тренировки и разборы операций. Потом — редкие совместные трапезы в дешёвых забегаловках. Бакуго, измотанный постоянными переездами, ляпнул как-то сквозь зубы: «Надоело ночевать в этих стерильных коробках. Надо бы квартиру нормальную снять». Тодороки, перебиравший патроны для следующего задания, просто кивнул: «Рационально. Совместное проживание улучшит нашу оперативную синхронизацию на 18%». Бакуго тогда чуть не поперхнулся водой. «Синхронизацию»… Ну да ладно. Квартира оказалась маленькой, старой, с видом на соседскую стену и вечно капающим краном на кухне. Но в ней было… по-своему уютно. По крайней мере, для них. Их миры начали медленно, неумолимо пересекаться не только на поле боя. Бакуго учил Шото готовить что-то кроме собы. И однажды, после особенно тяжёлого задания, когда адреналин ещё колотился в сердце, а руки слегка дрожали. Точка сбора была предсказуемой: заброшенный паркинг на окраине района, пахнущий сыростью. Кацуки пришёл первым. Он прислонился к граффитированной стене. Задание было выполнено безупречно. Цель ликвидирована, данные добыты. Но внутри бушевало что-то другое — не удовлетворение, а странное, электризующее напряжение. И тогда он услышал шаг. Не оборачиваясь Бакуго, знал, что Тодороки стоит в трех шагах позади, в идеальной позиции для наблюдения и прикрытия. — Ясным путем? — бросил он через плечо, соблюдая протокол. — Ясным, — подтвердил Шото, и в его обычно монотонном голосе Бакуго уловил едва слышную ноту чего-то... усталого? Облегченного? Когда он наконец обернулся, то застыл. Шото стоял, прислонившись к бетонной опоре, и снимал левую перчатку. Движение было плавным, почти ритуальным. Бакуго заметил темное пятно на ткани. — Что это? — его голос прозвучал резче, чем планировалось. — Незначительное повреждение. Осколок стекла, — Шото наконец снял перчатку, обнажив длинный, неглубокий порез на тыльной стороне ладони. Кровь сочилась медленно, но упрямо. Без лишних слов Бакуго шагнул вперед, вытаскивая из внутреннего кармана индивидуальный перевязочный пакет. Их пальцы соприкоснулись, когда он взял его руку. — Идиот, — проворчал Бакуго, очищая рану антисептиком. — Где проморгал? — При приземлении. Я оценил обстановку в 97%, — Шото не сопротивлялся, его разноцветные глаза пристально следили за движениями Бакуго. — Отвлекся. Эти слова повисли в сыром воздухе. Отвлекся. Для Шото Тодороки, выдрессированную машину, это было равносильно признанию в смертельном грехе. Бакуго почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он туго забинтовал ладонь, пальцы задержались на запястье, нащупывая пульс. Он бился быстро, неровно. Воздух в паркинге сгустился, стал тягучим, как сироп. Бакуго все еще держал его запястье, но Шото не пытался вырваться. Наоборот, его пальцы слабо сомкнулись вокруг руки Бакуго, легкое давление, которого не должно было быть. Слепая зона от камер оказалась в крошечном дворике между старыми складами — месте, которое они наметили месяц назад как аварийную точку. Никаких камер, никаких окон, только кирпичные стены, залитые желтым светом одинокого фонаря, и грохот дождя по железной крыше. Как только они свернули за угол, Бакуго почувствовал, как с него слетает маска оперативника. Оставалась только ярость — ярость от риска, которому подвергся Шото, от этой дурацкой раны, от невыносимой близости, которая сводила с уда. — Черт возьми, Тодороки, — он крутанулся к нему, загораживая выход из дворика. — Ты что, вообще не думаешь? Осколок мог попасть в артерию! Ты мог... Он не закончил. Шото смотрел на него не пустым взглядом "Ноля", а каким-то другим — живым, почти горящим. И в этом взгляде читалось то же самое, что кипело в Бакуго: страх, гнев, бессилие. — Я думал.., — тихо прервал его Шото. — Из-за моего мелкого просчета с тобой могло что-то случится в том секторе. Вот я и переживал. Признание было вырвано с кровью, с болью. Шото Тодороки, идеальное оружие, признался в слабости. И эта слабость целиком и полностью была связана с Кацуки Бакуго. Что-то в Кацуки громко щелкнуло. Все барьеры, все протоколы, весь этот дурацкий холодный расчет рухнул в одно мгновение. Он шагнул вперед, схватив Шото за воротник костюма, и прижал к кирпичной стене. Не как в бою — а как что-то другое, незнакомое. — Заткнись, — прошипел Бакуго, но в его голосе не было злости. — Просто... заткнись. Это не было нежным прикосновением. Это было столкновение двух стихий — яростной, необузданной и холодной, сдерживаемой годами. Губы Шото оказались удивительно мягкими, но ответил он с такой же дикой, неистовой силой, словно пытался доказать что-то — себе, Бакуго, всему миру. Было больно. Зубы стукнулись, дыхание спуталось. Бакуго впивался пальцами в его плечи, Шото цеплялся за его спину, как утопающий. В этом поцелуе не было искусства — только голод. Голод по чему-то настоящему, по чему-то большему, чем выживание и миссии. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, лоб в лоб, мир вокруг перестал существовать. Остался только стук дождя по железу и бешеный ритм двух сердец, отбивающих один и тот же такт. Они стояли так, пока дождь не начал стихать, превращаясь в мелкую морось. Никто не говорил о том, что это значит. Никто не произносил глупых слов. Они оба знали, что перешли черту, за которой нет возврата к просто "напарникам". Йокогама. Ночь. Склады на окраине порта. Задание было сложным, но не безнадёжным: внедриться, найти и обезвредить главаря новой группировки, торгующей оружием с модификациями. Всё шло по плану. Они уже вышли на цель, засели в укрытии среди контейнеров. Бакуго вёл наблюдение, Шото готовил винтовку. И тут тишину порта прорезал не запланированный сигнал рации. Не их сигнал, чужой. Резкий голос, без какой-либо паники: «Они уже здесь! В секторе 3-Б! Их двое!» Кто-то из своих предал, а может с самого начала был шпионом. Ад начался мгновенно. Прожектора выжгли темноту. Голоса, крики, хлопки первых выстрелов. План рухнул. — Отступаем, через сектор 5-Д! — скомандовал Бакуго своему напарнику, уже отстреливаясь и отползая к заранее намеченному пути эвакуации. — Подтверждаю, — прозвучал в ухе ровный, но чёткий голос Шото. Но путь к отступлению был перекрыт. Из-за угла вывалилась целая группа бойцов. Бакуго оказался прижат к металлической стене контейнера, ведя бесперспективную перестрелку. Он видел, как пули отскакивают от стали в сантиметрах от его головы. Мысли работали с ледяной скоростью: «Недооценили. Выхода нет. Без потерь никак…» И тогда он увидел его. Шото. Не на пути к отступлению. Он двигался к нему. Бесшумно, как тень, используя кран и тросы как путь, он спустился с верхнему ярусу, оказавшись сбоку от группы, зажимающей Бакуго. Шото вышел в открытую. Намеренно, отвлекая огнем пистолета на себя. На мгновение давление на Бакуго ослабло. — Ноль, не надо! — закричал Бакуго. — Беги! — крикнул Шото, голосом, полным той самой, редкой для него, яростной решимости. В этот момент Бакуго увидел второго стрелка, которого они оба проморгали. Тот целился в него, в Бакуго. «Ноль» увидел это тоже. Он сделал рывок, чтобы закрыть Бакуго собой. Раздался не один, а несколько выстрелов. Бакуго почувствовал, как горячая кровь брызнула ему на лицо. Не его. Шото. Время остановилось. Бакуго видел, как тело его напарника, его Шото, дёргается от ударов пуль, как его глаза, широко раскрытые от шока, встречаются с его взглядом на долю секунды. В них не было боли. Было… спокойное принятие. И что-то ещё. Что-то, что Кацуки осознает только потом. Прощание. Затем тело Шото рухнуло на бетон. Голова с силой встретилась с твердой поверхностью, и по серому полу тут же расплылось темное пятно, впитывая мелкую крошку и пыль. Перед глазами все перевернулось, звуки стали ватными, а в ушах зазвенел назойливый, высокий писк, заглушающий даже собственное тяжелое дыхание.. Рёв, вырвавшийся из самой глотки Бакуго, был нечеловеческим. Он перестал думать, перестал быть оперативником. Он стал чистой, неконтролируемой стихией разрушения. Когда подоспевшая группа поддержки нашла его, вокруг лежали тела, а он, окровавленный, сам раненый в бок, на руках выносил из-под обстрела бесчувственное тело Шото, бормоча сквозь слёзы ярости и отчаяния одно: «Держись… Держись, чёрт тебя дери…» Белый свет. Стойкий запах антисептика. Монотонный писк аппаратов. Бакуго, с перевязанными рёбрами и рукой на перевязи, сидел у кровати в частной, максимально охраняемой клинике. На кровати, опутанный трубками и проводами, лежал Шото. Бледный, как простыня. Дышал ровно, спал под действием лекарств. Врач, старый друг Энджи, говорил тихо, но каждое слово падало, как гиря: — Физически он восстановится. Пули прошли навылет, повредили мышцы, но жизненно важные органы не задеты. Проблема в другом. Черепно-мозговая травма, сотрясение тяжелой степени… У него ретроградная амнезия. — Что это значит? — хрипло спросил Бакуго, не отрывая взгляда от лица Шото. — Это значит, что он не помнит события, предшествовавшие травме. Год, два… Сложно сказать. Его базовые навыки, профессиональные рефлексы, мышечная память — всё на месте. Он всё ещё «Ноль». Но… Врач сделал паузу. — …Но, я могу предположить, что и вас он не помнит. В дверях, как зловещая статуя, стоял Энджи Тодороки. Его лицо не выражало ничего. Ни отчаяния отца, ни сожаления. — Это к лучшему, — холодно произнёс он, глядя на сына. — Эмоциональные привязанности делают инструмент хрупким. Теперь он снова чист. Снова совершенен. Он будет продолжать служить. Бакуго поднялся. Боль в боку вспыхнула, но он её не чувствовал. Он чувствовал только ледяную пустоту, растущую внутри, на месте, где ещё вчера было что-то живое и тёплое. Он посмотрел на Шото. На его спокойное, безмятежное лицо спящего человека, который не знает, что только что потерял целый мир. Свой мир. Их мир. — Я увольняюсь, — лишь два слово вышли из Бакуго он развернулся и вышел из палаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. А на кровати Шото Тодороки, будущий «Абсолютный Ноль», спал, и в его памяти не осталось ни громкого голоса, ни тёплых рук, ни запаха дешёвого кофе в их общей, убогой и такой дорогой квартире. Осталась только пустота. И тишина.