Между масок

Солнце только начинало золотить крыши Парижа, когда Адриан вышел из пекарни Дюпен-Чен. В кармане куртки лежали ключ от дома, который он не хотел использовать, и горсть шоколадных конфет, которые мадам Ченг сунула ему на прощание, шепнув: «Ты слишком худой, дорогой». Он шёл по утреннему городу и чувствовал странную лёгкость. Ноги несли его в ту сторону, куда он не хотел возвращаться, но внутри было спокойно. Впервые за долгое время. — Ты уверен, что хочешь туда идти? — Плагг выглянул из-под капюшона. — Нужно забрать вещи. — Адриан сжал кулаки. — Учебники, фотографии мамы... фильм, в котором она снималась. Больше меня там ничего не держит. — А отец? — Отец в Токио. — Голос прозвучал ровно, без боли. — Он не заметит, что меня нет. Он никогда не замечал. Плагг замолчал, только тихо вздохнул. Утро в доме Агрестов встретило его мёртвой тишиной. Адриан открыл дверь своим ключом и замер на пороге. Вчерашний особняк казался ещё больше, ещё пустее, ещё холоднее. Солнце пыталось пробиться сквозь тяжёлые шторы, но свет получался каким-то больным, желтоватым, как в старых больницах. Он не знал, чего ожидал. Что отец вдруг окажется дома? Бросится к нему с расспросами? Заметит, что сына не было всю ночь? Глупо. На лестнице он замер на мгновение, прислушиваясь. Ничего. Только собственное дыхание и стук сердца. Он поднялся к себе. Комната выглядела так, будто здесь прошёл ураган. Осколки зеркала хрустели под ногами, на полу валялись книги, вырванные страницы, обломки стула, которым он крушил стены. Кровь на косяке — его кровь, запёкшаяся, тёмная. Посреди этого хаоса он увидел фотографию матери, которая каким-то чудом уцелела: она лежала на тумбочке, прикрытая сбитым пледом. Он подошёл, бережно взял её в руки. Эмили Агрест смотрела на него с той самой улыбкой, которую он помнил до мельчайших деталей. — Прости, — прошептал он. — Я не хотел... я не должен был... Он сунул фотографию в рюкзак, потом принялся собирать вещи. Тетради, учебники — то, что пригодится для школы. Сменную одежду, чтобы не таскаться туда-сюда каждый день. С полки снял старую коробку с DVD — фильм, в котором снималась мама, её единственная роль. Он пересматривал его сотни раз, чтобы слышать её голос. Всё остальное — дизайнерские вещи, награды, бесконечные экземпляры журналов с его лицом на обложке — осталось здесь. Ему это было не нужно. Он уже застёгивал рюкзак, когда услышал шаги в коридоре. — Адриан? Она стояла, глядя на разгром, и её обычно непроницаемое лицо дрогнуло. В глазах мелькнуло что-то, чего Адриан никогда там не видел: испуг. И боль. — Адриан... что здесь случилось? — Я, — ответил он спокойно. — Вчера. — Ты... ты сделал это? — Да. Она перевела взгляд с осколков на его руки — вчерашние ссадины уже затянулись, но следы были видны. — Тебе нужно к врачу, — сказала она, делая шаг вперёд. — Не нужно. Всё уже зажило. — Адриан, я... — Натали, — перебил он мягко. — Всё в порядке. Правда. — Как может быть в порядке? — Её голос дрогнул. — Ты разнёс свою комнату. Ты уходишь из дома. Твой отец... — Мой отец в Токио, — сказал он ровно. — Или вы уже вернулись? Она опустила глаза. — Мы вернулись сегодня утром. Я... я хотела сказать тебе, но... — Но что? — Я думала, он сам скажет. — Она подошла ближе, остановилась в шаге. — Адриан, я знаю, что последнее время было тяжело. Я знаю, что я... что я не всегда была рядом так, как нужно. Но поверь, я хотела как лучше. — Я не злюсь на тебя, Натали, — перебил он. — Правда. Ты всегда была... ты делала что могла. Я понимаю. Она сглотнула. В её глазах блеснули слёзы — впервые за все годы, что он её знал. — Ты уходишь? — спросила она, глядя на собранные вещи. — Да. — Надолго? — Не знаю. — Он посмотрел на неё, и вдруг его прорвало. — Натали, прости за вчера. Я накричал на тебя, хотя ты была ни при чём. Ты всегда... ты всегда была рядом. Единственная, кто замечал. Прости меня. Она сделала шаг вперёд и неожиданно обняла его. Крепко, по-матерински, как когда-то обнимала мама. — Глупый мальчик, — прошептала она. — Ты не должен извиняться. Ты имеешь право злиться. Имеешь право кричать. Я просто хотела, чтобы тебе было легче, но, наверное, сделала только хуже. — Нет, — он мотнул головой, чувствуя, как горло сжимается. — Ты делала всё, что могла. Я просто... я больше не могу здесь. — Я понимаю. — Она отстранилась, выпрямилась, снова становясь той невозмутимой Натали, которую все знали. Но в глазах стояли слёзы. — Ты всегда можешь вернуться, когда захочешь. Это твой дом. — Это не дом, — тихо сказал Адриан. — Это здание. Дом — там, где тебя ждут. Он шагнул к лестнице, но на полпути обернулся. — Натали. — Да? — Береги себя. И... если отец спросит, где я... скажи ему правду. Что я ушёл. Что я не вернусь, пока что-то не изменится. — Я скажу, — кивнула она. — Иди. Я прикрою. Он спустился вниз, чувствуя её взгляд на своей спине. У порога остановился, оглянулся на холл — мрамор, хрусталь, пустота. Место, где он провёл семнадцать лет, но так и не научился называть домом. — Прощай, — сказал он тихо и вышел навстречу утреннему солнцу.

***

В особняке Агрестов тишина взорвалась криком. Габриэль стоял в разгромленной комнате сына, глядя на осколки зеркала, разбитую мебель, кровь на косяке. Его лицо было белым как мел. — Что это значит?! — заорал он, поворачиваясь к Натали. — Где Адриан?! — Он ушёл, — ответила Натали ровно, но в голосе слышалась сталь. — Собрал вещи и ушёл. — Ушёл? — Габриэль схватился за спинку стула — единственного, что уцелело. — Куда ушёл? Как ты могла его отпустить?! — А как я могла его удержать? — Натали повысила голос впервые за всё время работы на Агрестов. — Ты видел эту комнату? Ты видел его руки? Он разнёс всё в щепки, Габриэль. И никого не было рядом. Совсем никого. Даже меня... — Я был на встрече! — рявкнул Габриэль. — Важной встрече! — Ты всегда на важных встречах! — Натали сделала шаг вперёд, и в её глазах горел огонь. — Ты пропустил его детство, его первый день в школе, его победы, его поражения. Ты забыл его день рождения — опять! — а когда он пришёл к тебе поговорить, ты прогнал его через меня. Даже не открыл дверь! — Как ты смеешь... — Я смею, потому что кто-то должен! — перебила она. — Твой сын ушёл из дома, Габриэль. Семнадцатилетний мальчик, у которого есть всё — деньги, слава, будущее, — ушёл, потому что ему не хватало одного: отца. Не модельера Агреста, не главы империи, а отца. Который бы спросил: «Как ты, сын?», «Что тебя тревожит?», «Могу ли я тебе помочь?» Габриэль сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я обеспечивал его всем. Домом, едой, образованием, карьерой... — Всем, кроме себя, — тихо сказала Натали. — Ты дал ему всё, кроме себя. И теперь он ушёл к тем, кто даёт ему тепло как семья. Ты знаешь, что ему снятся кошмары? Что он просыпается в холодном поту и кричит? Нет, ты не знаешь. Потому что никогда не заходил к нему ночью. Никогда. Она замолчала. В комнате повисла тишина, такая густая, что её можно было резать ножом. Габриэль смотрел в одну точку — на фотографию Эмили, которую Адриан, видимо, забрал с собой. На стене осталось только бледное пятно. — Он забрал её фото, — прошептал Габриэль. — Да. — И что ещё? — Учебники. Немного одежды. Старый DVD с фильмом, где она снималась. Габриэль медленно опустился на стул, чувствуя, как ноги перестают держать. — Он сказал, куда идёт? — К своей подруге. К Маринетт. — Натали помолчала. — Габриэль, он сказал, что не вернётся, пока что-то не изменится. — Он не может так поступить. Он мой сын. — Именно поэтому ты должен был быть рядом. А теперь... теперь, возможно, уже поздно. Габриэль поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — страх? Боль? Раскаяние? — Оставь меня, — сказал он глухо. Натали кивнула и вышла, тихо прикрыв дверь.

***

Он в последний раз посмотрел на бледное пятно на стене, положил ключ и медленно побрёл в свой кабинет. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Габриэль стоял посреди комнаты, полной эскизов, тканей, манекенов — всего, что составляло его настоящую жизнь. Но сейчас это казалось чужим, ненужным. — Я делал всё правильно, — сказал он в пустоту. — Я дал ему всё. Тишина молчала. — Он должен был понять. Он должен был быть благодарен. У других детей нет и половины того, что есть у него. Стены не отвечали. Кабинет, который всегда казался ему убежищем, теперь давил на плечи. Он сел в кресло, провёл рукой по лицу. В голове шумело. Злость на Натали, на сына, на эту глупую ситуацию — всё перемешалось в тугой комок. «Он вернётся, — подумал Габриэль. — Куда он денется? У него нет денег, нет жилья. Дочь пекарей не сможет его содержать». Но где-то глубоко, там, куда он не любил заглядывать, шевелился червячок сомнения. Он открыл ноутбук. На почте были сотни писем, напоминания о встречах, контракты. Рабочие вопросы. Привычные, понятные, безопасные. Он закрыл почту. Открыл папку с фотографиями с последней съёмки. Адриан на белом фоне, в новом пальто, с той самой улыбкой, которую фотографы называли «фирменной». Габриэль всмотрелся в лицо сына. Улыбка была идеальной. Но глаза... Глаза были пустыми. Он пролистал дальше. Другую съёмку. Третью. На каждой — улыбка до ушей, но взгляд остекленевший, отсутствующий. Будто Адриан был не здесь, а где-то далеко. Или нигде. Габриэль закрыл ноутбук. «Почему я раньше этого не замечал?» Он встал, подошёл к бару, налил себе виски. Выпил залпом. Не помогло. «Я дал ему всё, — подумал он, пытаясь оправдаться перед самим собой. — Образование, дом, карьеру. Он ни в чём не нуждался». «Кроме тебя», — шепнул внутренний голос голосом Натали. Габриэль залпом выпил второй стакан. Он снова открыл ноутбук, нашёл старую фотографию — они втроём: Эмили, он и маленький Адриан. Сын смеётся, глаза сияют, в руках — плюшевый кот, который был его любимой игрушкой. «Когда это изменилось? — спросил он себя. — Когда он перестал смеяться по-настоящему?» Может быть, когда Эмили ушла. Может быть, раньше. Он не знал. Он никогда не знал. Он просидел в кабинете до вечера, перебирая фотографии, читая старые сообщения от сына — короткие, вежливые: «Папа, привет, как дела?», «Папа, у меня завтра концерт, ты придёшь?», «Папа, я скучаю». Он не приходил. Не отвечал. Или отвечал односложно: «Занят», «Не могу», «В другой раз». В другой раз, который так и не наступил. Габриэль закрыл ноутбук и уставился в стену. Он должен был что-то сделать. Позвонить. Поехать. Забрать сына. Объяснить, что он не хотел... что он просто не умеет иначе. Но он не двинулся с места. Вместо этого он нашёл оправдание: «Ему нужно время. Он погорячился. Вернётся, когда остынет». Он знал, что врёт себе. Но правда была слишком страшной. Правда была в том, что он боялся. Боялся посмотреть в глаза сыну и увидеть там пустоту, которую сам создал. Он остался в кабинете. Один. Как всегда.

***

Он шёл к её дому и чувствовал, как напряжение отпускает с каждым шагом. Не потому, что стало легче. А потому, что он знал: там его не спросят «почему». Он постучал не в дверь пекарни, а в окно её мансарды — по-старому, как делал это в маске. Через минуту Маринетт открыла, заспанная, в пижаме с единорогами. Увидела его — с рюкзаком, осунувшегося, но спокойного. И не спросила: «Что случилось?». Не сказала: «Ты чего в такое время?». Просто отступила в сторону, пропуская внутрь. — Проходи, — сказала она, потирая глаза. — Только тихо, родители спят. Он перешагнул порог. Тепло ударило в лицо — запах выпечки, деревянной мебели, её духов. Дом. Он скинул рюкзак у двери, прошёл к дивану и рухнул на него, уставившись в потолок. — Я ушёл, — сказал он в тишину. Маринетт села рядом, поджав ноги. — Насовсем? — Не знаю. — Он повернул голову, посмотрел на неё. — Можно я... побуду здесь? Немного. Пока не пойму, что делать дальше. Она не стала спрашивать про отца, про дом, про то, что случилось. Просто кивнула. — Конечно. — Помолчала. — Ты голодный? Мама оставила круассаны. Он не был голоден. Но почему-то улыбнулся. — Да. Немного. Она встала, пошла к лестнице, потом обернулась: — Адриан. — М? — Ты правильно сделал. — Её голос был тихим, но твёрдым. — Здесь тебе никто не скажет, что ты должен быть благодарен за то, что у тебя есть крыша над головой. Он не ответил. Просто закрыл глаза и выдохнул. Впервые за долгое время — свободно.