Счастливчик

Мартин неуклюже стянул мундир с Конрада и гнилая рука полковника качнулась туда-сюда. Приторная вонь обдала ноздри, когда он натянул его на плечи. Чёрное пятно лениво расползалось по груди Конрада и он не мог оторвать глаз. Пуля застряла где-то в рёбрах. Наверное, они были похожи? Он и эта пуля. И Конрад. Наконец-то он заткнулся.

***

Мартин долго ходил — читал конрадовские письма жене, сыну, продирал влажные глаза, когда хотел уснуть, но они закрывались, закрывались и он падал в густую, как напалм, тьму и горел. Он просыпался тысячу раз и столько же раз пытался встать, но ноги не слушались и он вновь падал на пыльные перины конрадовых апартаментов, размазывая свежую кровь по простыням. Роскошные апартаменты в какой-то момент показались особенно отвратительными и он вскочил с кровати, прислонившись к стене. Мартин долго сползал на пол, загребая грустные стекляшки от простреленного окна. Рука становилась влажной и он шептал что-то под нос. Имена товарищей крутились где-то на краешке сознания, знакомые буквы переплетались и их звук сходил с сухих губ. За балконом горел Дубай. Кривозубые высотки светились ярко-оранжевым и сизый дым поднимался куда-то к беззвездному небу, где сухой ветер лениво доносил его до носа Мартина, валявшегося где-то на полу. Сил больше не было, тело молило о пощаде и он не мог подняться, только смотреть сквозь стекло на яркие огоньки пожара где-то вдалеке. Ровно до того момента, пока жадное солнце не коснулось его лица. Он больше не мог здесь находиться. Каждая секунда заставляла его пустую грудь сжиматься и он вскочил, когда одна ясная мысль пронзила его, как алмазная пуля.

***

Мириады блестящих рыб за прозрачным красивым стеклом, гладкие водоросли, алые кораллы — скелеты где-то на дне аквариума. Он смотрел на них с благоговением, на их полные жизни впалые глаза и ему хотелось вырвать себе зубы. Стеклянные высотки, рекламные плакаты, неоновые бабочки, изящные лестницы — всё скрутилось в одно гадкое, мерзкое жжение в груди, стоило ему выйти под палящее солнце. Ноги шли по привычке, а время шло медленно, как когда он упал с высотки — опускался всё ниже и ниже, но так и оставался где-то в облаках и только слышно было, как ветер гоняет песок где-то на нижних этажах. Яркие огоньки белого фосфора кружили вокруг него, но не обжигали, когда он попробовал поймать один в руку. Только грели, грели задубевшие пальцы и он улыбался, толкая себя вперёд. Тысяча лет прошло до того момента, как он остановился и ни белый фосфор, ни крики спасенных гражданских, ни унылая болтовня Конрада, ничто не могло его остановить, но он остановился, усевшись на горячий кусок бетона. В горле жгло, как будто он проглотил наждак. А может, это самолёт, чьи лопасти так красиво разгоняют песок и эти солдаты, которым он хотел что-то сказать, но язык не слушался. А может это он захлёбывается кровью, не понимая, почему песок так липнет к дыркам в брюхе. А может…