Индукция

      Барбариска лениво перекатывается во рту, оставляя за собой след приторной сладости на внутренней стороне щёк. Рома слегка недовольно хмурится. Блин, порезался. Зато глаза, наконец, перестают тупо залипать в отошедший уголок обоев на противоположной от кровати стене. Раненный язык развязывается.       - Тоха, вот только честно скажи – я долбоёб?       Хозяин комнаты ехидно ухмыляется, дёрнув голенью. Ноги, которые хулиган разложил прямо поперёк антоновых, слегка подкидывает. На скептический взгляд друга Петров предпочитает не реагировать – снова утыкается в альбом, лёгкими движения продолжая набрасывать тонкую штриховку.       - Если честно отвечу, опять кукситься будешь весь вечер.       Возмущённый вздох застревает где-то в лёгких, и Рома хочет дотянуться кулаком до чужого плеча, но Антон снова приподнимает ногу, заставляя Пятифанова невразумительно крякнуть, сползая пятой точкой по покрывалу и неловко заваливаясь набок.       - Вот ты жук, а. Ну я ж тя по-человечески спрашиваю. И ничё я не куксюсь! Бля, такое слово есть вообще?       Рома решает не менять положения, закидывая руки за голову и оставляя риторический вопрос висеть где-то под потолком. В пальцах шуршит фантик от конфеты, который парень тут же начинает складывать одному ему понятным образом.       - Я просто зачем спросил… Чёт у меня с девчонками натуральная полоса невезения.       Кажется, подобной фразы Петров не ожидал. Вперившись взглядом куда-то в нос парня, он задумчиво чешет висок кончиком карандаша с таким сосредоточением, что Пятифанов даже поворачивается на звук, чувствуя, как от пристального внимания чуть ли не припекает макушку. Подбородок задирается, и теперь он разглядывает друга в ответ. Вверх тормашками правда.       - Чё?       Антон вытягивает губы трубочкой, словно бы подбирает выражения и, наконец, выносит диагноз:       - Температуры вроде нет. Ударился опять о тумбу головой, пока переобувался?       В этот раз целью атаки становится худощавое колено, выглядывающее из-под домашних шорт в непозволительной близости от кулака Ромы.       - Ай, блин, больно же!       - Заслужил, - припечатывает Пятифанов, разворачивая фантик и начиная складывать снова. Сейчас занять руки ему просто необходимо, иначе слова в предложения вообще не соберутся. – А так, ударился, ага, переставьте её уже.       С лёгким смешком Петров потирает прохладной ладонью пострадавшую конечность, возвращая разговор в прежнее русло.       - А при чём тут невезение, если ты первый их бросаешь?       - Не бросаю, а расстаюсь. Не мешки же с мусором, чтоб выкидывать. Дамы, хуле.       Теперь они гогочут уже дуэтом, окончательно разряжая обстановку. Где-то внизу звенит посудой тётя Карина. За стенкой Оля задорно вскрикивает, отыгрывая новенький сценарий спасения прекрасной принцессы с недавно привезённой из города куклой в пышном платьице. Комната пропитывается привычным уютом от пола до потолка, и Рома нагло выставляет открытую ладошку, в которую Антон, закатив театрально глаза, вкладывает ещё одну сосательную конфету. Ему будто платят за информацию, это даже забавляет.       - Вот самая соль в том, что с каждой захотелось расстаться почти сразу. Типа какой там рекорд был? Месяца полтора?       - Ага, об Ане теперь легенды по школе ходят. Статус, все дела.       Хулиган понятливо хмыкает, разгрызая барбариску зубами так звонко, что и хозяин комнаты не удерживается – угощается сам, кинув скомканную обёртку в грудь Роме. Тот притворно-осуждающе качает головой, потираясь виском о холодную стену, и начинает чуть ли не канат из шуршащих снарядов мастерить.       - Короче, это фигня всё. Они бесячие. Но три раза подряд – это перебор, не? Я с девчонками особо и не общался никогда, но это ж не значит… Тип, ну не могут же они все быть неадекватными, да? Вот и загнался - мало ли, может, это я хуйню исполняю…       Горестно вздохнув, местный Казанова снова зацепляется взглядом за обои. Считает полосочки типового рисунка. Доходит до десяти, когда Антон всё же находит, что ответить, возобновляя работу.       - А мне кажется, ты похожих выбирал, вот исход и одинаковый.       Резко приподнявшись на локте, Пятифанов разворачивается чуть ли не всем корпусом, промяв под собой постель. Накренившийся вместе с матрасом, художник шикает раздражённо, переводя взгляд с друга на альбом и обратно.       - Ты хоть предупреждай, когда побеситься захочешь. Бля…       В пальцах мелькает двухцветный ластик, и теперь Антон говорит чуть менее спокойно, озабоченно хмуря брови.       - Угум, они какие-то… Не знаю, как объяснить, но если бы мне сказали, что они сёстры, я б даже поверил.       Беспардонно навалившись на голени друга плечом, Рома задумчиво мычит, после изрекая лаконичное:       - Ну есть чёт такое.       - Не елозь хоть пару минут. Или на пол иди кататься.       - Обойдёшься.       Чуть ли не подпрыгнув всем телом на кровати, Рома ехидно хихикает. Пародирует недовольное лицо Антона, высовывает язык и смеётся в конце концов открыто и абсолютно издевательски.       - Может тебя всё же назвать долбоёбом разок для профилактики?       - А чё это мы переметнулись? Я ж кукситься буду, Тоха.       - Я только что застолбил это право навечно, - и сводит брови ещё сильнее.       Не выдержав и пяти секунд гляделок, прыскают оба. Петров сменяет гнев на милость, не лишая, однако, себя удовольствия слегка пнуть дебошира куда-то в рёбра.       - Давай тогда с самого начала разбираться. Вот ты почему с ними встречаться вообще начинал? Не помню, чтоб ты долго думал.       Этот вопрос застаёт хулигана врасплох. Он облокачивается по согнутые ноги Петрова всей спиной, закинув щиколотки на изножье кровати. Фантики в руках складываются в подобие веера, и Роме вдруг думается, что говорить вот так, не видя чужое лицо, но чувствуя тепло присутствия и слыша шорох карандаша где-то за плечом – гораздо легче. Становится совсем просто, когда и так взъерошенные волосы коротко лохматит в полушутливом жесте чужая прохладная ладонь. В этот раз объектом изучения становится чуть провисшая дверь шкафа для одежды.       - Если по порядку прям брать… Вот Вася в волейбол круто играет. Аккуратно так, вообще не боится, что мяч в лицо прилетит. У других девчонок, если подача не детсадовская – визги сразу. Её хоть в команду брать не стыдно. Да и… - секундная пауза сопровождается вздохом смирения. Рома знает, как быстро Антон почувствует его неискренность. Надо договаривать. – Пальцы у неё красивые. Длинные, беленькие. Не прям вот нежные, просто… Уф, бля, Тоха, я слово подобрать не могу! Прям на языке вертится.       - Холёные имеешь ввиду?       - Да! Вот у неё не такие. Нормальные. И ногти она не красит. Типа не как принцесска, шаришь? Своя.       Антон елозит под весом Ромы, почёсывая его лопатки кончиками пальцев, вызывая по-детски искренний смешок.       - Кошмар, неужели будущей мисс Пятифановой нельзя будет ногти красить?       Тяжёлый обречённый вздох прорывается наружу, так что хулиган награждает ударом крепкого затылка второе колено товарища.       - Да нет, я не… Ещё б я перед тобой оправдывался, слышь! Можно, конечно. Но без лишних выёбств мне, наверное, больше нравится.       По расслабившимся мышцам Рома понимает, что Антон снова откинулся на подушку, вернувшись к рисованию.       - Ладно, допустим. А Кристина тебя как покорила, м?       - В штанах пришла.       Поражённый, Петров смеётся во весь голос, а Рому так и тянет цапнуть его за ногу, чтоб неповадно было издеваться, но друг спасает себя от попадания в этот медвежий капкан, вовремя затихнув.       - Так ржать необязательно. Те тут душу выливают вообще-то.       - Изливают.       - Братец Антоша, много будешь пиздеть – козлёночком станешь.       - Ты меня сейчас проклял?       - Предупредил, спасибо скажи.       Эти словесные перестрелки будто выкачивают из Ромы лишнее напряжение. Вновь протянув руку куда-то за спину и получив очередную конфету, парень решает-таки закончить мысль.       - Ей штаны больше идут. Вот в сарафане не видно было, а там ебать какая талия пряталась. Только не ври, что вообще не удивился. А ещё ноги от ушей! Грех не приударить, скажи?       Надеясь на поддержку слегка запальчивой похвалы чужой внешности, Рома снова задирает подбородок, глядя на Антона в перевёрнутой перспективе. Зелёные глаза задумчиво прищуриваются в ответ, а губы поджимаются - художник словно бы визуализирует образ девушки перед собой.       - Роман, я запишу вас в специалисты по женской моде, но пока карандашом, - и ведь правда чиркает что-то в альбоме, стараясь спрятать ухмылку, так и рвущуюся на лицо.       - Ой, Петров, а я тебя в гондоны сразу ручкой впишу, лишней не найдётся?       Резкий тычок в бедро пускает по ноге шутника болезненные импульсы, а хулиган торжествующе подмигивает, сверкая острыми клыками. Антон собирается с мыслями, разминая костяшки и не разрывая зрительного контакта.       - Мы имеем не-принцессовы пальцы и талию в штанах. Пока что набор своеобразный. Тебе чисто внешность важна была, получается?       Пятифанов как-то скукоживается и розовеет ушами, ненадолго замолчав. А после будто загорается энтузиазмом, краснея ещё и в щеках.       - Не, нихуя! Вот с Аней вообще история другая. Я ж её приметил, когда на первом этаже вас ждал. Ну, возле столовки.       Антон решается уточнить, припоминая тот день чуть детальнее:       - Это когда ты нас с Бяшей послал за пирожки с картошкой против началки драться, а сам у двери отсиживался?       - Именно, - довольно тянет Рома. Всё-таки любит он иногда злоупотреблять своими "главарскими" полномочиями, пусть в круг приспешников и входят лишь двое бедолаг. – И вот сижу я, короче, думаю о великом, весь такой загадочный...       - Я прям чую, что ты на кортах сидел.       Пятифанов уже страдальчески подвывает куда-то в направлении чердака. С этим очкастым чудиком невозможно строить из себя крутого - успел за три года изучить хулигана вдоль и поперёк. Чутка обидно, конечно, но что поделать, не зря же они лучшие друзья.       - А я и на кортах нихуя себе загадка! Да там целый кроссворд, как минимум.       К неудовольствию гостя, Антон опять начинает смеяться. Спиной чувствуется подрагивание чужого тела, буквально трясущегося в тщетных попытках успокоиться.       - Ром, то, что ты ни одного решить так и не смог... Уф, плохо аж стало. Короче, не делает это кроссворды величайшей загадкой человечества.       Щёки вспыхивают в возмущении, а руки скрещиваются на груди. Вот не умеет Петров держать язык за зубами. Шутка смешная, конечно, но целый месяц терпеть подколы на эту тему становится уже невозможным.       - В пизду пошёл.       И снова на макушке оказывается ладонь, из-под поглаживаний которой Рома уворачивается, как может, в борьбе за покалеченную гордость. Правда, на узкой кровати места для манёвров категорически мало, так что после минутной возни он сдаётся.       - А кукситься всё ещё запрещено.       - Ебал я твои запреты - запрещалка не выросла.       Прохлада пальцев в волосах исчезает, а сзади раздаётся подозрительный шорох. Спустя мгновение в правую бровь с тихим стуком приземляется очередная барбариска. Потирая лоб, Пятифанов одобрительно хмыкает, но вот так быстро на мировую идти не хочет - дело принципа. Опять выглядывает из-за чужих коленей, пытаясь придать выражению лица столько строгости, сколько способен наскрести.       - За еду не продаюсь.       - А за "извини, пожалуйста, больше так не буду"?       Антон улыбается с ядрёным привкусом лукавого тепла, и Пятифанов кивает сам себе, удовлетворённый.       - Другой базар. Но за язык тебя не тянули. Ещё одно упоминание этих кроссвордов ебучих, и я за себя не отвечаю.       Петров снова скребёт по листу карандашом, а Рома возвращается к увлекательнейшиему изучению скрипучих дверных петель. Молча перекатывает конфету во рту, удивляясь, как ему ещё не надоело это химозное послевкусие.       - Так, ждал ты нас у столовки, и? - подаёт голос Петров спустя минуту молчания, которое, однако, даже не давило на Рому. Наоборот - в голове отчего-то было до приятного пусто, так что возвращается к рассказу он чуть неохотно. Может, устал говорить, всё же в чужом доме он прохлаждается не первый час.       - Короче, Анька стояла у окна тогда. На улицу пялилась, но не во двор, а дальше, в лес. А потом улыбнулась зачем-то. Я, честно, хуй знает, какое из деревьев её рассмешило, но... Так, щас объясню, только обещай не ржать.       Антон, видимо, учёл опыт предыдущей перепалки, потому что слух хулигана улавливает уверенное:       - Честное пионерское.       - Галстука не вижу, - бросает Пятифанов в притворном недовольстве, а после совершенно неосознанно уменьшает громкость голоса, в тишине комнаты звучащего теперь непривычно искренне. - Она не то чтоб смеялась. Замечталась скорее и сама себе улыбалась. Просто так. Как будто видела не просто лес, а что-то лучше. Или подумала о чём-то приятном... Ну... Как будто не в школе стояла посреди коридора, а вообще в другом месте. И когда рядом какой-то пацан закричал, вообще не дёрнулась. Вот я и подумал, что она... Крутая. Не, бля, не то. Ну чутка ненормальная. Но в хорошем смысле! Не то чтоб я её психичкой назвал... Ай, похуй, всё равно криво звучит.       Хулиган чуть ли не физически ощущает, как возятся в голове неповоротливые мысли. Язык не слушается совсем, не успевает за их хаотичным копошением, выдавая в итоге нечто бредовое. С первыми двумя девчонками проще получилось - не составляет труда обосновать, почему понравились фигура или лицо. Но, наверное, подобного Антон и ждал изначально, потому что ответил совершенно без удивления, своей излюбленной успокаивающей интонацией.       - Уловил, о чём ты. И правда завораживает смотреть на людей, когда они не пытаются держать ровное лицо. Искренность подкупает, определённо. Ещё и такая - добрая и душевная.       Прищёлнув пальцами, Рома внутренне торжествует. Всё же здорово, что Антон его понимает - не приходится из кожи вон лезть, чтобы донести какую-то мысль, друг её на полпути перехватывает и докручивает до нужного состояния. Простого и ясного.       - Зришь в корень. Так что внешка не всегда главное. Аня, может, со стороны вообще самая страшненькая из них троих, но есть в ней что-то... Эдакое.       Петров как-то тихо сопит, неуверенно ёрзает по покрывалу и молчит. Пятифанов уже успевает подумать, что ему не понравилось слово, которым хулиган охарактеризовал свою, пусть и бывшую, но всё же девушку. Мимолётная тревога поселяется в сердце, а после сменяется удивлением, когда друг решает уточнить:       - Может, всё-таки четверых?       Рома сразу понимает о чём речь. Вернее, о ком. Неловко вспоминать о придури, которой он страдал с пятого по седьмой класс, но мнущийся Петров уравновешивает их положение. Да и много времени прошло, пора перестать стыдить себя за сомнительные авантюры, в которые хулиган втягивал своих друзей ради неё.       - А, ты о Полине… Давай так, она уже тогда красоткой была, но там… Чутка другая ситуация.       Пальцы вновь сжимают обёртки. Сгиб за сгибом. На кровать падают маленькие треугольники.       - Почти как с Анькой, только важнее. Она как… Фея. Сказочная какая-то. У меня тогда вообще в башке было шаром покати, а у неё уже Шуберты с Шопенами. Вся из себя с иголочки, умная, но я больше всего на неё со скрипкой залипал. Она как сыграла на новогоднем утреннике, так я и поплыл. Музыкантиха правильно говорила – талант у неё. У меня вот его нет. Никакого. Максимум кулаками махать. А настоящий талант - это… Правда классно, я б себе тоже такой хотел.       Спина затекает, так что Рома приподнимается и, развернувшись как можно аккуратнее, чтобы матрас не мотало из стороны в сторону под его весом, утыкается подбородком в острые коленки, служившие ему опорой весь этот разговор. Интересно посмотреть, что там Петров рисовал всё это время.       Рома весь стихает, следя глазами за грифелем карандаша. Антон удерживает его одними кончиками пальцев, оставляя новые и новые короткие штрихи. Работает кропотливо и старательно, не смотря на то, что всё это время внимательно слушал друга, отвлекался на его импульсы и шалости. Даже занимаясь своим делом, он не позволил гостю почувствовать себя лишним в этой комнате. Робкая улыбка запечатлевается на губах. Рядом с Петровым хулигану всегда спокойно.       Собирая обёртки по покрывалу, Рома задерживает взгляд на свои пальцах. Эх, ногти постричь забыл. Может, поэтому от тычка в бедро Антон как-то особенно болезненно вскрикнул. Внимание опять возвращается к Петрову. А у него вот ногти аккуратные такие, чистые. А пальцы чуть посеревшие от грифельной крошки. Но кожа-то белая. И пятна эти блеклые, как пепел сигаретный на снегу, выглядят. Привычно так, по-родному. Когда Антон перепачканный краской или пастой от ручки, сразу видно - руки художника. И мозоли розовеют маленькие на подушечках от постоянного письма и рисования. Не пальцы, а целая палитра. У Ромы другая - покраснее, посинее, потемнее вся. А у Петрова вот светлая. Думается, что нежная, но неа. Работяга он тот ещё. Это следы труда, особенного такого. Поэтому и не противно - пацанские руки. Свои.       Вмиг что-то переклинивает. А как Пятифанов тогда про Ваську-то говорил? Похожую чушь ведь нёс. Что-то про не-принцессовы пальцы. А ведь реально, у Тохи похожие. И в волейбол он тоже круто играет. Классные пасы даёт, точные. Но Петров в целом пацан тянущийся к спорту, когда от альбома и книг отлипнуть в состоянии. Тем летом вон почти каждый день в футбол гоняли. Задрал он тогда Роме мяч между ног проводить.       Некрасиво, правда, получилось, когда Бяша ему случайно подножку поставил. Антон тогда знатно о землю приложился, лодыжку подвернув. Хулиганы вообще впервые слышали, чтоб их тихий и почти-воспитанный товарищ так много матом ругался, чуть ли не через слово. Встать нормально не мог, не то, что идти, но всё равно на все будаевские извинения только смеялся и отмахивался. Когда Рома его на своём горбу до дома тащил, вообще весь тянулся к зачинщику шумихи, по плечу трепал и шутил так тупо, что сразу видно - от боли соображать хуже стал. И только Пятифанов слышал тихое шипение над ухом при особенно резких движениях.       Рома, конечно, приколы поддерживал, но тошно было от ощущения, что страдания друга никак облегчить не получается. Пялился вниз, чтоб случайно травмированную конечность не задеть или не споткнуться о камень, усугубив ситуацию в разы. И тогда подметил, что на контрасте с его загорелыми ладонями бёдра Антона сильно белые. Он больше краснел, чем нормально солнце впитывал всё лето. А ещё Роме показалось неудобным, что Петров так вымахал. Ноги длинные отпустил себе, вытянулся так - хуй аккуратно пройдёшь и не заденешь больную лодыжку.       Стоять. Стоп, блять, машина.       Рома взгляд от пальцев переводит на лицо друга и сглатывает нервно. Да Антон же… Почти как Анька улыбается. Малюет что-то и довольный такой. Нравится результат, наверное. Чуть глаза прищуривает, забив на то, что и без того в очках сидит, а потом будто сам себе кивает, подняв на Рому взгляд. Чуть вопросительно вскидывает брови, так и не убрав с лица полу-улыбку. Смешинки в уголках губ наскладировал и не чешется.       А вот у Ромы внутри что-то тревожно чешется. Хочется голову под холодную воду подставить, а потом сразу на улицу под вечерний ветер высунуть. А лучше - чтоб зима, и сразу в сугроб кинуться. Потому что печёт как будто не только в голове. В щеках немного. В горле что-то бурлит и пульсирует. Колени и подбородок в местах соприкосновения с чужими ногами жжёт. Неприятно или наоборот - неясно. А ещё в груди тесно и душно.       Хулиган весь теряется, когда понимает, как же долго молчит. Не помнит, ответил ли собеседник хоть что-то про Полину, потому что в черепной коробке натуральная чёрная дыра, затянувшая все мысли о последних минутах десяти в бесконечный вакуум. Надо бы что-то сказать, но разобрать этот ворсистый, проминающийся под пальцами, клубок из бессмысленных фраз кажется невозможным. Рома чуть ли не выдыхает шумно, охваченный облегчением, потому что Антон заговорчески прищуривается, покровительственно кивая:       - Да вижу же, что посмотреть хочешь. Закончил как раз, вот.       Петров разворачивает альбом, и Рома поражённо застывает, получив его в руки. Что бы друг ни рисовал, это всегда вызывало восхищение. Объемные пейзажи, будто бы ожившие лесные птицы и зверьки, наполненные деталями, сквозящие характером и особой харизмой, оригинальные герои комиксов. Портреты реальных людей и чужих персонажей Антон изображать не любил, а натюрморты и вовсе для него "веют тоской, разгуляться вообще негде". Поэтому Пятифанов с неподдельным удивлением рассматривает три барбариски, нагромоздившиеся друг на друга подобием то ли кучки, то ли сладкого шалаша. Одна из карамелек темнеет открытым боком, игриво выглядывая из-под обёртки, так и призывая её съесть. Пусть в рисунке и нет красок, кроме серой, но он не выглядит уныло. Даже так конфеты кажутся вкусными, словно с магазинной рекламки ссыпались прямо в ладошку.       - Я думал с фактурой поиграться, блики как-то ярко показать, а в итоге лишь акцент на тенях сделал. Какие-то они готичные получились. Игру света на металле-то наловчился передавать, а тут обёртка, перекрученная триста раз. Это немного не то… Уф, сложно, короче.       Рома тут же хочет чуть ли не с раздражением возмутиться, потому что кажется, что его похвалу заранее перебили. Некрасиво, да и вообще, Петров чушь какую-то несёт. На месте этого нытика, хулиган бы каждый рисунок на стену вешал, чтоб все сразу эту красоту видели. Чтоб восхищались и вздыхали, что ему в Третьяковке место. А это вот вечно-недовольное нечто в очках брови хмурит, снова пробегаясь глазами по штриховке и будто бы выискивая всё новые и новые недочёты в работе. Ну уж нет, оставлять это так просто нельзя.       - Да ты чего, круто же вышло! Талантище ты, Тоха, а сидишь ебло кривишь, как будто тебе изошница двойку поставила. Вот кого хочешь спроси - все скажут, что пиздато. И красиво, и с бликами всё нормально и ничё не темно. У тебя всё черно-белое, как цветное, выглядит, честное пионерское!       Роме так и хочется прикусить свой длинный язык, зарыться лицом прям в альбомный лист и никогда его оттуда не доставать. Потому что восхищение мешается с обречённостью. Чего он там сказанул? Талантище, да? Не соврал ведь, как на духу всё выпалил. Антон и правда… Шикарный художник. Совсем по-своему мир видит. Три часа к ряду с таким напряжением какие-то конфеты вырисовывать не каждый сможет. А Петров кайфовал от души, и теперь вон чуть ли не светится от слов друга.       Полина с таким же жадным вниманием впитывала первые в своей жизни овации десятков детских ладошек на предновогоднем празднике. И тогда будто ещё не успела спуститься на землю из своих заоблачных музыкальных далей. Смотрела сквозь толпу, не видя лиц, лишь вслушиваясь в грохот аплодисментов, разливающихся волнами поощрения по маленькому актовому залу.       И на секунду Роме почудился тот же взгляд. Он не хлопал, больше ничего и не говорил, лишь смотрел, так и не стерев с лица возмущённо-удивлённую физиономию, а Антон глянул на него так, словно один Пятифанов способен заменить ему целую толпу благосклонных, охочих на хвалебные дифирамбы, критиков.       - А ты тоже галстук где-то посеял, да?       Совсем потеряв нить разговора, Рома глупо моргает под тихие смешки творца.       Избавившись от груза на коленях и отложив карандаш куда-то вбок, Антон с хрустом потягивается, разминая затёкшие поясницу и плечи.       А Пятифанов забывает кинуть ответную колкость, потому что… Домашняя футболка Петрова чуть задирается. Совсем капельку, немного выше пояса затёртых шорт на шнурке. И классный рисунок как-то вмиг перестаёт представлять интерес. Взгляд примагничивается к плоскому животу. К контрасту светлой кожи и тёмной ткани.       Даже ярче, чем тогда, летом, с ладонями Ромы. А ещё у Антона талия выражена более явно, чем у самого Пятифанова. Он будто давно приметил, но осознал только сейчас. Разминая пальцы, друг тянется куда-то к потолку, блаженно улыбаясь. В никуда, сам себе, от облегчения и удовлетворения проделанной работой. А пальцы гибкие. Со следами грифеля. Следами таланта, который Рома держит в своих руках.       Ладони хулигана потеют и нервно дрожат.       Рома не думает, не понимает, что происходит – лишь смотрит, не отслеживая, как дышит и что делает. И дышит ли вообще. И делает ли хоть что-то. Всё это странно. Совсем.       Хулигана будто в параллельную реальность занесло. И здесь тепло кожи Антона физически ощутимое даже на расстоянии. Здесь звук его дыхания громче и ветром гуляет по затылку. Здесь видно малейшее изменение его мимики, как в замедленной съёмке.       Здесь Антон фактурнее, живее, значимее. Такой настоящий, что Рома удивляется… Неужели именно этот человек был рядом с ним всё это время? Вот этого человека он катал по земле в шутливых драках, в него бросался оскорблениями в порыве злости, на его излишние внимательность и заботу огрызался? Это на его ногах он беззаботно валялся, в его комнате, его конфеты ел, не обращая внимания на количество? Да как вообще… Всё это возможно?       - Да ладно, я так уж, цену себе набиваю, не бузи. Хотя знаешь, если бы ты всех моих натурщиков не съел, может, вышло бы более похоже.       Голос раздаётся, как издалека. Вроде, Антон губами двигает, снова на друга смотрит, ответа ждёт, а Рому глючит капитально. Он смысла слов не понимает, лишь интуитивно чувствует, что Петров снова шутит, а потому улыбается по привычке, но как-то криво и заторможено. И краснеет ушами, щеками, всей шеей сразу.       - Хах, да, наверное…       Из-под взгляда хочется уйти. Потому что к Антону тянет настолько, что это отталкивает. Рома с размаху приземляется сбоку, на своё прежнее место. Прохлада стены под лопатками чуть отрезвляет, помогает не потеряться в пространстве – кровь стучит в висках так увесисто и громко, что шкаф, полки, дверь и полосочки на обоях чуть плывут перед глазами. Окно бы открыть, душно тут.       - Всех съел, говоришь…       Во второй руке всё ещё шуршат обёртки, разобранные до изначального состояния. Они больше не похожи на простецкие оригами – помятые, маленькие листочки с чуть затёршейся от настойчивых манипуляций краской и бесчисленными заломами. Уголки загибаются во все возможные стороны, привлекают внимание и липнут к слегка влажным пальцам.       Озарение приземляется на макушку откуда-то свыше. Пятифанов собирает фантики один к одному, чуть более аккуратно. Получается подобие угловатого конуса, “вершина” которого оказывается снизу, а после - ловко закручивается, скрепляя детали спонтанной поделки. Отогнув свободные части вовне, хулиган видит в своей руке кривоватое подобие бело-зелёного колокольчика, а после - протягивает сотворённый за считанные секунды презент другу.       Антон переводит выжидающий взгляд с цветка на Рому и обратно, словно бы не веря в происходящее. Сверкает влажными глазами и улыбается просто до незаконного… Приятно? Любые слова в голове Пятифанова теряются и вязнут, погребённые, как в зыбучих песках, оставляя на месте выжженной пустыни с палящим солнцем одно лишь это. Наверное, потому что от вида вот такого открытого, невинно-удивлённого друга теплеет где-то непозволительно-глубоко в душе.       - С бликами ж проблема? На вот, натурщиков своих. Не целиком же я их ел…       Петров тихо посмеивается, аккуратно забирая шуршащий бутон из пальцев Ромы. Чуть вертит под светом люстры, цепляясь взглядом за “лепестки”, а хулиган терпеливо ждёт, сам не зная чего, но кажется, если именно на этот маленький жест друг ответит привычной шуткой, Пятифанов очень расстроится.       - Спасибо… Знаешь, у тебя гораздо больше талантов, чем ты думаешь.       Рома чувствует небывалое облегчение. Такое мягкое, пушистое, многоцветное, что улыбается, сверкая дёснами. Может, если сейчас он хотя бы намекнёт на новообразовавшиеся, тревожно-удивительные мысли, Антон не просто выслушает его, а даст дельный совет? Почему-то кажется, что и здесь друг поймёт его с полуслова, успокоит и задаст в ответ самый правильный вопрос, до которого хулиган просто не в состоянии додуматься.       - Мальчики, вы сегодня вообще ужинать не собираетесь? Я кому картошку тушила, ну-ка спускайтесь!       Комната вновь обретает углы и стены, но светлое лицо напротив не теряет улыбки, наоборот - заговорчески играет бровями, кивая в сторону двери.       - Пойдём поедим. Я не буду опять тебя покрывать, когда ты полхолодильника решишь ночью уничтожить.       И Рома хохочет. Так громко, открыто, от души, что и Петров прыскает за ним следом. У хулигана приятная пустота внутри. Тёплая, спокойная и простая. В ней вот не нужно копаться - просто чувствовать, проживать. И наслаждаться ей вместе с Антоном.       - Ой да не пизди. Спалишь тёть Карине? Она ж больше меня на ночёвки не будет пускать. Сиди один тогда на выходных. Тоже мне, цаца нашлась!       - А ты аппетиты поумерь, тот рулет мама весь вечер готовила.       - Мои комплименты шефу, было вкусно!       - Иди вон в лицо шефу свои комплименты говори, а то она до сих пор на меня думает.       - Сорян, но момент уже упущен. В другой раз, братан.       - Давай без другого раза, а то я до выпускного не доживу.       - Доживёшь - куда ты денешься!       - Да хуй куда от тебя денешься - из-под земли достанешь.       - Не матерись, я Оле расскажу!       - Иди рот с мылом помой, потом мне выговаривай!       За очередной перепалкой они скатываются с кровати, пихаются плечами, а на последней фразе Роме и вовсе прилетает подушкой в спину. Будто и не было долгих разговоров и странных эмоций вперемешку с воспоминаниями.       Одна мысль вытесняет из головы Ромы прочие и укрепляется в ней намертво. Оседает в сердце приятным грузом и просит взъерошить чужую блондинистую шевелюру.       Теперь присутствие Антона рядом чувствуется по-новому родным и необходимым. И это ощущение Пятифанову определённо нравится.