Некоторые битвы заканчиваются без нас

Я всегда думал, что если ехать достаточно долго, мысли в голове выстраиваются в линию. Типа дорожной разметки: держись между полосами — и доедешь куда нужно. Оказалось, это работает только в теории. На практике мысли никуда не выстраиваются. Они просто толкаются, перебивают друг друга и лезут не в свою полосу — особенно когда ты понимаешь, что едешь навстречу чему-то, о чём тебе не говорят. Мы пересекали Калифорнию ближе к вечеру. Солнце опускалось низко, окрашивая холмы в золотистый цвет, будто штат специально старался произвести хорошее первое впечатление. Аннабет дремала на пассажирском сиденье, уткнувшись лбом в стекло. Я был за рулём. Гроувер сидел сзади. Слишком тихо. Обычно в таких поездках Гроувер говорил без остановки — о природе, о том, как страдает экосистема вдоль трасс, о том, что бетон — это личное оскорбление Земли. Сейчас он молчал. Не просто молчал — прятался в тишине. Я видел его отражение в зеркале заднего вида: он смотрел не в окно, а куда-то вперёд, поверх дороги, будто пытался разглядеть будущее и не был уверен, что оно ему понравится. — Мы почти на месте, — сказал я, скорее чтобы проверить, жив ли он. — Угу, — ответил Гроувер слишком быстро. Аннабет открыла глаза. — «Угу» — это «да» или «я надеюсь, что нас не съедят по прибытии»? — пробормотала она. Гроувер натянуто улыбнулся. — Просто… давно тут не был. Это было правдой. Но не всей правдой. Я знал Гроувера достаточно хорошо, чтобы чувствовать разницу. Он врал не словами — паузами между ними. Я снова уставился на дорогу. Асфальт тянулся вперёд, горячий и ровный. Никаких монстров. Никаких вспышек магии. Просто обычный мир. Почти. Мы говорили о колледже. Вернее, пытались говорить. Аннабет рассказывала о корпусах, о том, как в Новом Риме сочетаются современные здания и древняя планировка. Я кивал, поддакивал, представлял себя студентом, который думает о зачётах, а не о конце света. Это было… приятно. И от этого ещё более странно. Как примерить одежду, которая тебе по размеру, но ты всё равно не уверен, что имеешь право её носить. — Перси, — неожиданно сказал Гроувер. — Ты… рад возвращаться? Вопрос прозвучал так, будто он имел в виду не только город. — Конечно, — ответил я. — Мы же хотели этого. Новое начало. Учёба. Нормальная жизнь. Он снова замолчал. Аннабет посмотрела на него через плечо. — Гроувер? — Я просто думаю, — сказал он. — О том, как всё меняется. Я почувствовал лёгкое напряжение в груди. Это было знакомое чувство — как перед боем, когда ещё не видишь врага, но уже знаешь, что он где-то рядом. — Если ты переживаешь из-за лагеря, — сказал я, — всё будет нормально. Мы справлялись и с худшим. Я ожидал, что он возразит. Скажет что-нибудь об оптимизме смертников. Или пошутит. Вместо этого он отвернулся к окну. — Да, — тихо сказал он. — Вы... справлялись. Вы. Аннабет выпрямилась. — Что это значит? Гроувер открыл рот. Закрыл. Провёл рукой по волосам, задел рога и резко опустил ладонь, будто обжёгся. — Ничего, — сказал он. — Просто… я рад, что вы здесь. Я больше не мог делать вид, что не замечаю. — Гроувер, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Ты ведёшь себя так, будто мы едем на похороны. В машине повисла тишина. Настоящая. Тяжёлая. Он не ответил сразу. И в этом молчании было больше правды, чем в любом признании. За поворотом показались первые признаки магической границы. Я почувствовал это кожей — знакомое покалывание, будто воздух стал плотнее. Новый Рим был близко. И вместе с этим ощущением пришло другое. Неправильное. Словно город дышал… но неровно. Как человек, который выжил, но ещё не оправился. — Перси, — сказал Гроувер наконец. Его голос дрожал. — Я должен был сказать раньше. Я крепче сжал руль. — Тогда скажи сейчас. Он посмотрел на нас обоих — на меня, на Аннабет. В его глазах было что-то, чего я давно не видел. Не страх. Не вина. Скорбь. — Просто… — начал он. — Пообещайте, что выслушаете и не будете злиться на меня. Солнце почти скрылось за холмами. Мы въезжали в город. И я вдруг понял: та линия, которую я пытался удержать в голове всю дорогу, вот-вот оборвётся.