Яд для двоих

Му Цин лежал на постели, до белизны костяшек вцепившись пальцами в сбившиеся простыни. Он до боли закусывал губы, из последних сил сдерживая рваные стоны, пока каждое резкое движение за спиной буквально вбивало его в матрас. Тяжелая, удушливая аура Хуа Чэна заполнила спальню, оседая в легких густым туманом — Богу Войны становилось физически трудно дышать. Поясница уже ныла от однообразных, грубых толчков; казалось, еще немного, и тело просто перестанет слушаться от этой одуряющей, выматывающей силы. Подобное отношение — как к безликой кукле — начало по-настоящему бесить. Резко дернувшись, Му Цин попытался вырваться, но Демон лишь низко, по-звериному зарычал и навалился сверху, грубо впечатывая его обратно. Вспыхнув от ярости, омега оскалился и, извернувшись, сумел перевернуться на спину. В ту же секунду наотмашь прилетела пощечина — звонкая и унизительная. Вспыльчивый Бог Войны вскипел мгновенно. Не раздумывая, он нанес демону точный, мощный пинок в грудь, отбрасывая того назад. — Совсем зажрался?! — выплюнул Му Цин, тяжело дыша. — Лицо не смей трогать! Хуа Чэн, на мгновение опешив от такого отпора, лишь яростнее оскалился. Он тут же перехватил Му Цина, вновь опрокидывая того на спину, и с силой шлепнул по бедру, оставляя на бледной коже пылающий пунцовый след. Опешив от такой наглости, Му Цин инстинктивно сжал мышцы, запирая альфу в тесных, мучительных тисках. Хуа Чэн поморщился, по его лицу пробежала тень болезненного напряжения. — Смотрю, ты слишком осмелел? — прошипел он сквозь зубы. — Если ты не в духе из-за того, что твой драгоценный Бог снова где-то потерялся, это не дает тебе права обращаться со мной как с мусором! — огрызнулся Цин. Хуа Чэн, окончательно утратив остатки самообладания, схватил его за подбородок. — Говорить, значит, научился?! Дальнейшие слова потонули в кашле: демон грубо перевернул омегу на спину, засовывая свой член в его рот, заставляя Му Цина захлебываться и давиться в попытке вдохнуть. Это стало последней каплей. Не выдержав издевательства, омега с силой сомкнул зубы на его плоти. Громко и сочно выругавшись, Хуа Чэн отпрянул, освобождая его и шипя от острой боли. — Ты с ума сошел?! — прорычал он, прижимая ладонь к пострадавшему месту. — Если у тебя паршивое настроение, не смей вымещать его на мне, — ледяным тоном повторил Му Цин, хотя голос его слегка дрожал. — Твое поведение делает его только хуже… — процедил демон, добавив едва слышно: — Тварь. — Я буду портить тебе всё, что захочу, если ты решишь, что меня можно использовать как бревно! У тебя всё еще есть язык, чтобы сказать, если хочешь что-то в меня засунуть. Но делать это так я тебе не позволю. С силой толкнув альфу в грудь, Му Цин поднялся. Ноги были ватными и предательски дрожали, но он упрямо выпрямил спину. Подхватив с пола растерзанные одежды, он, не оборачиваясь, направился к выходу, оставляя за собой лишь тяжелую тишину и запах гнева. Хуа Чэн не позволил ему уйти. Перехватив ослабевшего омегу, он потащил его обратно к постели. Му Цин отчаянно рванулся, но, не удержав равновесия, рухнул на пол, с глухим стуком приложившись лицом о доски. Вспышка боли ослепила; он невольно хныкнул, чувствуя, как во рту разливается металлический вкус крови из разбитой губы. Демон продолжал тянуть его за собой, игнорируя сопротивление. Едва придя в себя, Му Цин предпринял еще одну попытку к бегству, но снова упал, на этот раз обдирая локоть в кровь. — Блять, да ты сам себя калечишь, придурок! — прорычал Хуа Чэн, глядя на этот хаос. Му Цин сплюнул кровь на пол и вскинул на него яростный взгляд: — Твою мать, ты вообще думал, как я завтра на миссию пойду в таком виде?! — Ты Бог Войны, — холодно отозвался Хуа Чэн, — справишься. — Лечи меня! — выпалил Цин, едва сдерживая дрожь в голосе. — Вот это заява, — Демон вскинул бровь, явно не ожидая такой смены тона. — Если ты и дальше будешь так со мной обращаться, я тебя на порог не пущу! По договору я не давал согласия на то, чтобы меня избивали! — Му Цин почти сорвался на крик, его лицо раскраснелось от гнева и размазанной крови. Хуа Чэн молча сверлил его взглядом, и в этой тяжелой тишине что-то изменилось. Глядя на разбитый подбородок омеги и его загнанный, злой вид, Собиратель Цветов под Кровавым Дождем втайне признал: сегодня он действительно перегнул палку. — Ладно, — выдохнул он чуть мягче. — Иди сюда. Он потянулся, чтобы подтянуть Му Цина к себе, но тот мгновенно напрягся, готовый отбиваться до последнего вздоха. — Да вылечу я тебя, вылечу! Не дерись, — раздраженно бросил Хуа Чэн. — Сам же попросил, а теперь бегаешь. Му Цин промолчал, но позволил усадить себя на край кровати, настороженно следя за каждым движением альфы. Внезапно на ладони Хуа Чэна соткалась призрачная серебряная бабочка. Бог Войны вздрогнул. Сердце пропустило удар: он слишком хорошо знал, на что способны эти «адские создания». В его голове уже рисовались картины новых изощренных пыток. Он инстинктивно подался назад, отползая на локтях по одеялу. Хуа Чэн крепко перехватил его за локоть, фиксируя на месте, а вторую руку положил на макушку, не давая отстраниться. — Куда ты опять, дурной? — негромко спросил он. — Сам же просил исцелить. — Что эта тварь может вылечить?! — прошипел Цин, не сводя глаз с мерцающих крыльев. — Тебя, дурная твоя башка. Лежи смирно. Бабочка плавно, почти невесомо опустилась на разбитый подбородок омеги. Му Цин замер, ожидая привычного удара током или острой боли от крыльев-лезвий, но вместо этого почувствовал лишь прохладу. Пульсирующая боль начала медленно утихать, жар в ранах сменился приятным онемением, а вкус крови во рту исчез. Бог Войны смотрел на хрупкое создание широко распахнутыми глазами. В его памяти эти бабочки всегда были вестниками смерти и разрушения. Он и помыслить не мог, что это светящееся воплощение чужого гнева способно дарить исцеление. — Ты Бог Войны или молодая барышня, раз от бабочки шарахаешься? — с издевкой бросил Хуа Чэн. — Ты не уточнял, какой именно бабочки, — огрызнулся Му Цин, всё еще недоверчиво косясь на серебристое мерцание. Хуа Чэн лишь раздраженно цыкнул. Закончив с лечением, он окинул омегу долгим взглядом — так смотрят мужчины, которых до крайности довела ворчливая супруга. — Доволен? — коротко спросил демон. Му Цин предпочел промолчать, вскинув подбородок с самым независимым видом. Хуа Чэн, видимо, принял это молчание за «да». Не терпящим возражений жестом он подхватил омегу под бедра и потащил обратно к кровати. — Опять куда?! — задергался Цин. — Ты ослеп, раз не видишь, куда я тебя несу? — парировал Хуа Чэн. — Если продолжишь в том же духе... — Да понял я, понял, — перебил его демон, закатывая глаза. — Я здесь только для того, чтобы ты научился нормально трахаться, — не унимался Му Цин, хотя сопротивлялся уже скорее для проформы. — Если будешь просто бездумно долбиться и распускать руки, от тебя любая омега сбежит в первый же вечер. — Ты только и делаешь, что ноешь, — проворчал альфа. — Мне напомнить, что было пять минут назад?! — вспыхнул Бог Войны, готовый снова пустить в ход кулаки. — Замолчи! — отрезал Хуа Чэн. Му Цин, внезапно осознав, насколько он вымотан этим вечером, сдулся. Смирившись с неизбежным, он устало опустил голову, на секунду прижавшись подбородком к плечу альфы. Хуа Чэн предпочел сделать вид, что не заметил этого мимолетного жеста. Это невольное прикосновение длилось всего пару мгновений, прежде чем демон дошел до цели и, не церемонясь, кинул Му Цина на постель. — Ладно-ладно, я постараюсь исправиться, — протянул Хуа Чэн с нескрываемым сарказмом. — Звучит максимально неискренне, — отрезал Му Цин, потирая затекшую шею. — О, мой дорогой Бог Войны, — демон прижал руку к груди в притворном жесте раскаяния, — я клятвенно обещаю приложить все усилия, чтобы стать лучше. — От тебя несет сарказмом так сильно, что даже феромоны изменились, — Му Цин поморщился. — И, кстати, хватит пропитывать меня своим запахом. Если на Небесах узнают, у меня будут проблемы. — Ты всерьез думаешь, что им не плевать? — Хуа Чэн фыркнул, вальяжно откинувшись назад. — О, поверь, им точно не все равно. Сплетни там разносятся быстрее саранчи, а я не горю желанием быть изгнанным с небесных чертогов. — Ну, как минимум, если это случится, ты всегда можешь прийти сюда, — в голосе демона промелькнула странная нотка, которую трудно было разобрать. — Неужели? — Му Цин одарил его колючим взглядом. — И ты, конечно же, встретишь меня с распростертыми объятиями? — Почему ты сомневаешься? — Даже не знаю, — саркастично выдохнул Цин. — Наверное, после сегодняшнего «радушия». — Хочешь проверить? — Хуа Чэн хитро прищурился, в его глазах блеснул опасный огонек. — Это еще как? — Я могу сделать так, чтобы завтра об этом узнал каждый встречный. — Не смей! — Му Цин моментально подобрался, словно натянутая струна. — И как же ты меня остановишь? Му Цин выдержал паузу, и его взгляд стал ледяным. — У тебя тоже есть секреты, которые ты бы не хотел раскрывать перед одним определенным человеком. Наш договор гласит, что я исчезну, как только ты Его найдешь. Но как думаешь, понравится ли Его Высочеству, если он узнает о нашей… связи? У меня тоже есть козыри в рукаве, Хуа Чэн. Мы договорились держать это в тайне, так что будь добр, исполняй свою часть сделки. Лицо Хуа Чэна на мгновение окаменело. — Да хватит уже угрожать мне этим, — процедил он сквозь зубы. — Взаимно, — парировал Цин. — Ты правда думаешь, что после этих слов я стану шелковым? — Я не прошу тебя быть шелковым. Я прошу не быть ебучим тираном. — Я демон, — напомнил Хуа Чэн, словно это оправдывало всё. — Отлично. Рад, что мы прояснили основы биологии. Му Цин резко поднялся. Силы почти восстановились, и теперь его подгоняло только желание поскорее оказаться как можно дальше от этой спальни. Он подхватил свои вещи с пола и начал поспешно одеваться, игнорируя тяжелый взгляд, жгущий спину. — И что, ты вот так меня оставишь? — бросил ему вдогонку Хуа Чэн, когда омега уже застегивал верхние одежды. — Не вижу никаких препятствий, — бросил Му Цин через плечо. Не дожидаясь ответа, он стремительно вышел, оставив Собирателя Цветов под Кровавым Дождем одного в пустой, пропитанной тяжелыми чувствами комнате.

***

Му Цин шел, не разбирая дороги, едва ощущая под собой землю. Он не знал, в какой именно момент всё пошло прахом. Жизнь никогда не была к нему милостива: он, омега из самых низов, прогрызал себе путь наверх зубами. В их мире не было гендерного неравенства, но было социальное — невидимая стена, которую он преодолел, превратившись из никого в Бога Войны. Он победил судьбу, но умудрился проиграть самому себе, полюбив такого мерзавца. Хуа Чэн был воплощением идеала: статный, пугающе сильный, ослепительно красивый. Му Цин знал, что этот демон умеет любить — глубоко, преданно, до самоотречения. Он видел, что Хуа Чэн способен на нежность и заботу. Правда, всё это предназначалось не ему. Моменты, когда Хуа Чэн проявлял к нему хотя бы тень мягкости, случались редко — один раз на десять встреч. Чаще всего демон оставался отстраненным: не нарочито грубым, но пугающе холодным. Он изучал реакции Му Цина, как энтомолог изучает пришпиленную к картону бабочку, не давая взамен ни капли эмоционального тепла. И лишь изредка, как сегодня, он срывался в открытую жестокость. Они намеренно проводили периоды гона и течек порознь. Это было негласное правило. Демон методично выжигал любую возможность эмоциональной привязанности, сводя их близость к сухому физиологическому акту. Хуа Чэн ни разу его не поцеловал. Даже его оружие — будь то призрачные бабочки или сабля Эмин — причиняло Му Цину боль при каждом прикосновении. Сталь и серебро словно чувствовали чужака, напоминая Богу Войны о его истинном месте в сердце альфы. Он был для него никем. И осознание этого резало острее любого клинка. Му Цин уже и не помнил, когда и как зародилась эта связь. Прошло столько лет, что унижение стало рутиной, а боль — привычным ритуалом. Он жил в тени чужого ожидания, зная наперед: как только вернется Се Лянь, всё закончится. Ему придется уйти. Исчезнуть. Забыть. Возможно, ночами он будет до хрипоты рыдать в подушку, а возможно — медленно гаснуть от неразделенной любви, которая разъедала его изнутри, как кислота. Он пал так низко, что если бы кто-то из небожителей узнал его тайну, Му Цин предпочел бы провалиться сквозь землю и зарыдать там, как брошенный ребенок, лишь бы не видеть их презрительных взглядов. Он считал себя жалким. Хуа Чэн тоже был по-своему жалок в своем бесконечном ожидании, но не так, как Му Цин. У демона была цель. Он делал всё, чтобы найти своего Бога, и у него были все шансы на взаимность. А у Му Цина шансов не было. Он даже не пытался бороться. Да и разве он умел любить? Ему казалось, что в его груди вместо сердца давно остался лишь холодный, изломанный кусок льда.