Kiss & Cry: Нет никого кроме нас

Трибуны бостонской арены сливались в сплошное пульсирующее пятно, готовое в любую секунду вырваться за пределы пластиковых бортов катка. Здесь, под огромным бетонным куполом, воздух нагрелся до предела; проходы были намертво забиты людьми, лестницы оккупированы фанатами, а тяжелый гул десятков тысяч голосов не прекращался, сливаясь в единую сейсмическую вибрацию. От этого низкого звука стальная арматура прожекторов под потолком мелко дрожала. Культ обожания в действии. Сотни самодельных плакатов над головами зрителей. Имена «Оскар» и «Ландо», выведенные кричащим, почти ядовитым неоном. Россыпи дешевых страз. Широкие неровные мазки маркеров, складывающиеся в огромные сердца. Девушки в первых рядах до побеления костяшек вжимали в грудь объемные пакеты с плюшевыми игрушками, готовые по первому сигналу обрушить на лед этот мягкий дождь. Люди судорожно сжимали растяжки с фотографиями, где Оскар и Ландо стояли на пьедесталах или делили один микрофон; в каждом взгляде, направленном на свежую ледовую заливку, читалась фанатичная жажда чуда на грани истерики. Толпа ждала не просто хороших спортсменов. Они ждали своих богов. Голос диктора из подвесных колонок разорвал фоновый шум; гул многотысячной толпы умер на долгую секунду, чтобы в следующий миг взорваться оглушительным, даже истеричным визгом. Две фигуры замерли у борта, готовясь шагнуть в ярко освещенную чашу арены. Пальцы синхронно, не дожидаясь команды мозга, дернули вниз тугие молнии; стоило им сбросить форменные олимпийки на руки тренерам, как зал выдал громкий, коллективный вдох. Их костюмы создавались не для спорта, а исключительно для того, чтобы убивать наповал. Оскар был воплощением ночи и сдерживаемой силы. Его костюм, сшитый из тяжелого, поглощающего свет бархата цвета почти черного вина, напоминал доспехи темного принца. Сложный, асимметричный крой плотно облегал торс, подчеркивая ширину плеч и мощь спины, но левая сторона — та, что ближе к сердцу — была выполнена из полупрозрачной сетки, расшитой черными кристаллами, создающими эффект обугленной, тлеющей брони. От плеча и до самого бедра тянулся рваный шлейф из шифона, который при каждом движении взлетал, словно крыло ворона, добавляя его образу мрачной величественности. Это была эффектная, театральная деталь, созданная лишь для пролога. Почти невидимая липучка на плече ждала своего часа, чтобы одним рывком освободить его от этой красивой, но опасной помехи, оставив лишь силу и свободу движений. Рядом с ним Ландо казался сотканным из дыма, рассветного тумана и пепла. Его костюм не имел четких границ: винный цвет брюк нежнейшим градиентом перетекал в пыльно-розовый, а затем в молочный, почти прозрачный, уже у самой шеи. Свободный, летящий крой и множество слоев тончайшей органзы. Объемные, воздушные рукава с длинными разрезанными манжетами вздрагивали от малейшего дуновения ветра. Спина Ландо была открыта глубоким v-образным вырезом, но прикрыта сеткой, на которой россыпь тысяч мелких страз имитировала искры, поднимающиеся от костра в небо. На талии Ландо сидел тугой пояс-кушак со сложным переплетением нитей, напоминающим виноградную лозу. В статике он выглядел хрупким, почти прозрачным цветком, но стоило ему перенести вес на лезвие — костюм взрывался ореолом смазанных линий. Он двигался как полностью ведомый элемент, как дух, привязанный к земле исключительно тяжелым велюром Оскара. Они заняли позицию в центре катка. Оскар и Ландо встали вплотную, соприкасаясь лбами, безжалостно стирая все допустимые границы личного пространства, которых между ними не существовало уже много лет. Поза генерировала такой градус интимности, наглухо закрытой от чужих глаз, что огромная арена вмиг превратилась в замочную скважину, в которую неприлично подглядывать. Рука Ландо, скрытая в облаке струящегося рукава, плавно легла на шею Оскара. Пальцы, крупно дрожащие от передозировки адреналином, жестко сжали горячую кожу. Оскар прикрыл глаза, вдыхая запах партнера. Тонкая ткань костюма Ландо щекотала скулу; их дыхание смешалось в один рваный ритм. Музыка обрушилась на них внезапно — они сорвались с места. Представление началось. Первые такты были лишь прелюдией, обещанием бури. Оскар сделал широкий, размашистый шаг, набирая скорость, проезжая в опасной близости от ограждения. Ровно в тот момент, когда ритм сменился, став жестче и агрессивнее, он резким движением сорвал с плеча черный шифоновый шлейф. Ткань взметнулась в воздух, словно подбитое крыло, и, пущенная сильной рукой, перелетела через борт, исчезнув где-то в ногах у тренеров. Оскар даже не оглянулся. Он избавился от лишнего, оставшись в своем облегающем бархате — теперь ничто не мешало ему быть опорой и защитой для своего пламени. Дальше началась погоня, музыка гнала их вперед. Оскар плавно скользил спиной вперед, а Ландо словно напирал на него. Они не разрывали зрительного контакта ни на секунду. Во время дорожки шагов Ландо резко вскинул руку, и длинная ткань его манжета хлестнула по воздуху, словно язык пламени. Он тут же опустил её, но Оскар, не глядя, ведомый одним лишь чутьем, успел перехватить этот ускользающий край ткани. Потянул за него, и Ландо, повинуясь этому импульсу, развернулся, оказавшись вплотную к партнеру. Оскар нежно, почти благоговейно провел ладонью по боку Ландо, очерчивая изгиб талии, притягивая к себе так близко, что их бедра соприкасались на вираже. Тонкая ткань костюма партнера скользила под пальцами Оскара, создавая обманчивое, сводящее с ума ощущение, что он касается самой кожи. Ландо подался навстречу, откидывая голову назад, обнажая шею, встречаясь глазами с Оскаром. В этом пересечении взглядов было столько электричества, что лед под ними должен был тут же начать трескаться и уходить из-под ног. Ландо улыбнулся — не залу, не судьям, а ему. Улыбнулся той самой, запрещенной улыбкой, от которой у Оскара внутри все переворачивалось. Спустя мгновение, Оскар подбросил Ландо в воздух — момент невесомости, когда мир замирает. Объемные рукава костюма Ландо снова взметнулись вверх, создавая иллюзию, что он не имеет веса, что он — лишь облако розовой пыли. Оскар поймал его, конечно же, поймал, бережно, мягко, словно Ландо самое хрупкое сокровище мира. Руки снова легли на его талию, а затем он чувственно, почти лениво оттолкнул его от себя, позволяя откатиться. Это была игра. «Уходи», — говорили его руки. «Вернись», — кричали его глаза. В последнюю секунду, когда казалось, что Ландо ускользает от него навсегда, он перехватил его запястье, возвращая на свою орбиту: туда, где ему и место. Номер набирал обороты, превращаясь в вихрь. Оскар стал якорем их пары. Упираясь коньком в лед, он превратился в ось их маленькой вселенной. Держал Ландо за одну только вытянутую руку, и тот, полностью доверившись этой хватке, повис в воздухе, скользя лезвием по кругу. Тело вытянулось в струну, свободная рука чертила узоры, словно пытаясь дотянуться до чего-то невидимого. В зале повисла тишина. Люди боялись дышать, глядя на это единение. Они были одним целым, связанным напряжением мышц и переплетенными пальцами. Музыка нарастала, ведя к кульминации. Оскар поднял Ландо над собой на вытянутой руке. Ландо развел ноги в идеальном шпагате. Сама грация, словно парящая птица. Финальный аккорд композиции пронесся под куполом; лезвия с хрустом вонзились в покрытие, гася скорость, и они замерли в последней точке. Это было объятие, в котором хотелось остаться навечно. Оскар стал для Ландо всем. Он стоял широко, устойчиво, колени чуть согнуты, принимая на себя всю тяжесть их общего мира. Корпус наклонен вперед, нависая над Ландо, закрывая его собой от софитов, судей и чужих глаз. Руки Оскара крепко, почти болезненно обнимали Ландо за плечи и грудь, прижимая к себе, не давая упасть. Не давая исчезнуть. Пальцы впивались в ткань костюма, словно он боялся, что если разожмет их хоть на секунду, Ландо растворится. Оскар спрятал лицо в изгибе шеи партнера, уткнувшись носом в разгоряченную кожу, жадно вдыхая запах, шепча что-то, что было предназначено только для них двоих. Ландо в его хватке выглядел лишенным воли. Он стоял спиной к груди Оскара, безвольно откинув корпус назад, тотально капитулируя перед этой поддержкой. Его мышцы расслабились; он висел на руках Оскара, как человек, нашедший единственное место, где разрешалось не контролировать реальность. Коньки изящно скрещены и едва царапают лед. На лице застыла сладкая, выматывающая истома. Арена молчала ровно одну секунду, переваривая эту обнаженную, откровенную сцену. А затем стадион разорвало овациями. Тысячи людей вскочили на ноги, надрывая голосовые связки; на раскатанный лед хлынул плотный дождь из плюшевых игрушек и букетов.

***

Переход от священнодействия на льду к ярко освещенной зоне «Kiss & Cry» всегда был резким, словно выход из темной комнаты на слепящее солнце, но сегодня он казался продолжением танца. Адреналин все еще бурлил в крови, превращая каждое прикосновение в разряд тока. Они плюхнулись на диванчик, уже заваленный цветами. Ландо не мог усидеть спокойно. Он весь сиял, грудь ходила ходуном от тяжелого дыхания, а на висках блестели капли пота, делая фигуриста похожим на мокрого, счастливого щенка, который только что выиграл самую вкусную косточку в своей жизни. — Мы сделали это! Оск, ты понимаешь это?! — Ландо смеялся, задыхаясь от эйфории. Он совершенно не стеснялся камер, которые теперь ловили каждое их движение крупным планом. Наоборот, он питался их вниманием. Ландо резко, импульсивно притянул Оскара к себе, закидывая руку ему на шею и прижимаясь щекой к его щеке. Пальцы бесцеремонно зарылись в волосы Оскара, ласково взъерошивая идеальную укладку, а губы что-то быстро, возбужденно шептали прямо в ухо — что-то, что заставило Оскара опустить взгляд и смущенно, но тепло, улыбнуться одними уголками губ. Для зрителей это был момент истины. В каждом жесте Ландо сквозило обожание. Он не просто сидел рядом — он льнул к Оскару, словно тот был магнитом. Положил ладонь на бедро партнера, чуть сжимая мышцу, словно проверяя, реален ли он, а второй рукой поправлял воротник костюма, смахивая несуществующую пылинку. Оскар, привыкший держать маску, позволяет себе слабость: его рука накрывает ладонь Ландо на своем бедре, переплетая пальцы в тугой замок. Микро-движение транслируется на экраны: трибуны отвечают новой волной истеричного визга. Камера-паук подъехала вплотную для прямого эфира. Ландо, не разрывая тактильного контакта, посмотрел прямо в объектив, глаза горели шальным огнем: — Я бы не смог без него, — голос Ландо сел, став хриплым и невероятно искренним. Он повернулся и посмотрел Оскару в глаза с такой нежностью, что у любого, кто это видел, перехватывало дыхание. — Он — моя опора. Скала, за которой я чувствую себя в безопасности. Лучший партнер в мире. Оскар смотрел на него, и в глазах читалась такая болезненная преданность, что сомневаться было невозможно. Он лишь кивнул, не доверяя своему голосу, и сжал пальцы Ландо чуть крепче. Внутри все трепетало от нежности и… боли. Табло мигнуло. Цифры зажглись. Высший балл. Мировой рекорд. Они едут на Олимпиаду. Ландо взвизгнул, забыв о камерах, и в порыве радости прыгнул на Оскара, обхватывая его торс ногами, вешаясь словно коала. Оскар пошатнулся, но удержал партнера — он всегда удерживал Ландо, это было его проклятием и его предназначением. Ландо прижался губами к виску Оскара, оставляя мокрый, смазанный поцелуй куда-то в щеку. В этот момент, пока фанаты в соцсетях сходили с ума, печатая «ОНИ ТОЧНО ВСТРЕЧАЮТСЯ», Оскар смотрел в одну точку перед собой и не мог прийти в себя. Они чемпионы мира. Черт возьми. Они едут на Олимпиаду.

***

Адреналин, который держал их на плаву последние несколько часов, начал методично отступать, оставляя после себя выжженную пустоту, стремительно трансформирующуюся в тяжелое, густое возбуждение. Это было то самое пограничное состояние организма, когда тело уже критически измотано и гудит, но нервные окончания все еще натянуты до предела, готовые с треском лопнуть от малейшего прикосновения. Зеркальные стены кабины гостиничного лифта безжалостно отражали их осунувшиеся, потерявшие сценический блеск лица. Ландо привалился плечом к хромированной панели и прижался лбом к холодной поверхности, плотно зажмурив глаза. Тренеры покинули кабину на третьем этаже, дежурно пожелав им качественного восстановления и сухо напомнив о слишком раннем вылете завтра. Тяжелые створки плавно закрылись, наглухо отсекая их от внешнего, суетливого мира. Если под прицелами камер Ландо всегда мастерски отыгрывал свою роль, жестко дозируя и контролируя свою тактильность, то здесь, в безопасном, замкнутом квадрате из металла и зеркал, он сбрасывал эту тяжелую маску. После масштабных соревнований, когда зашкаливающие эмоции выжигали все внутренние резервы, Норрис ломался. Он становился болезненно, пугающе голодным до чужого тепла. Его тело требовало постоянного контакта с кожей, требовало тактильного подтверждения собственного существования, словно без этих касаний он рисковал просто раствориться в воздухе. Они всегда, во всех поездках жили в одном номере. «Мы выросли вместе, мы как братья, зачем тратить бюджет Федерации?» — именно так звучало их официальное, отработанное на пресс-конференциях алиби. Невероятно удобное, железобетонно логичное и пиздец какое лживое по своей сути. Оскар, тяжело переступая забитыми мышцами, шагнул в темный коридор, как только двери открылись на нужном им этаже. Ландо тенью поплелся следом, шаркая кроссовками по мягкому ворсу ковра. — Я так вымотался, — сипло прохрипел Ландо ровно в тот момент, когда Оскар приложил пластиковую ключ-карту к электронному замку. — Мышцы горят. Кажется, мне нужно... расслабиться, Оски. Оскар замер, так и не успев открыть дверь. Он знал этот тон. Он отчетливо слышал эту сытую, ленивую ухмылку в чужом голосе, даже не оборачиваясь через плечо. Это не было робкой просьбой или завуалированным намеком. Нет. Это был прямой, эгоистичный призыв к действию, который Оскар за все эти годы ни разу не посмел проигнорировать. Зеленый индикатор мигнул; Оскар толкнул дверь и шагнул во мрак номера. Ландо бесшумно скользнул следом, пяткой захлопывая дверь, отрезая их от света коридора. Он лениво привалился лопатками к стене и выжидающе посмотрел на партнера. В этом взгляде не осталось ни капли той выверенной, сценической нежности, которой он кормил фанатов полчаса назад. Там плескалась только голодная, жадная тьма. В этих расширенных зрачках читалось то, что Оскар давным-давно выучил наизусть: «Выеби меня, Оск. Ты единственный, кто знает меня. Единственный, с кем я могу быть не героем нации, а просто собой — слабым, жадным и грязным». И Оскар, мысленно проклиная собственную бесхребетность, точно знал, что не сможет сказать ему «нет». Они даже не потрудились щелкнуть выключателем. Уличные фонари ночного Бостона агрессивно пробивались сквозь неплотно задернутые шторы желтыми, тусклыми полосами, выхватывая из темноты углы массивной мебели и два тяжело дышащих силуэта. Можно ли это было назвать занятием любовью? Нет. Может быть, это походило на романтический секс при мерцающих свечах, с долгими, тягучими прелюдиями и шепотом признаний? Тоже на это не похоже. Тогда что это? В их извращенной терминологии это называлось «сбросом напряжения». Банальный, жесткий выплеск застоявшегося адреналина; устоявшийся годами ритуал, который стал для их тел такой же базовой необходимостью, как обязательная заточка коньков перед выходом на лед. Началось всё с жадных, влажных поцелуев. Привкус собственной крови тут же наполнил рот Оскара, потому что Ландо, сука, обожал кусаться в моменты потери контроля. Он жестко впивался зубами в нижнюю губу Пиастри, оттягивая ее до пульсирующей боли, затем судорожно переключался на подбородок, скользил мокрым языком по напряженной линии челюсти, оставляя липкий след, и глубоко вгрызался в шею, словно дикое животное, желающее выжечь свое клеймо и заявить эксклюзивные права на это тело. Дорогая одежда летела на пол. Ландо стягивал с себя плотную олимпийку нервными, дергаными движениями, путаясь в собственных рукавах. Оскар пришел на помощь; он грубо перехватил ткань и с треском стянул ее вниз, обнажая горячие плечи, которые еще час назад слепили судей блеском софитов. Тонкие нити швов трещали, пуговицы с сухим стуком отлетали, ударяясь о плинтусы, но в этот момент им было глубоко плевать на ущерб. Для Оскара эти моменты были священны. В царящей темноте и сумасшедшей спешке он умудрялся вкладывать в каждое свое, даже самое жесткое касание столько удушающей нежности и отчаянной любви, что этот объем эмоций мог бы сжечь Ландо дотла, умей тот хоть что-то чувствовать. Оскар целовал его пульсирующие вены так, словно возносил молитву. Резкий толчок в грудь — и Ландо полетел на кровать. Гостиничный матрас глухо скрипнул, принимая вес. Ландо раскинул руки по смятым простыням, глядя на нависающего сверху Оскара темными колодцами глаз. Оскар оперся руками по обе стороны от его головы, намеренно растягивая момент. Он медленно, широким жестом провел ладонью по влажной груди партнера, кожей считывая, как бешено бьется чужой пульс под ребрами. Пальцы скользнули ниже, по рельефу мышц пресса, безошибочно очерчивая старые, выпуклые шрамы от лезвий, изучая каждую линию тела, которую Оскар знал лучше собственной биографии. — Ландо... — имя сорвалось с губ тяжелым, сиплым выдохом в темноту. — Ландо. Мышцы спины Ландо рефлекторно выгнулись дугой; он подался пахом вперед, ища трения, выдавив из себя первый сдавленный скулеж. — Давай, Оск... Не тяни время, блять... — прохрипел он, вцепляясь пальцами в плечи Пиастри и с силой притягивая его к себе для глубокого, сбивающего дыхание поцелуя. Да, со стороны это выглядело дико. Да, это было морально грязно. Но Оскар трезво отдавал себе отчет: если он хочет реализовать свое право любить Ландо, то сейчас — его единственное, легальное окно времени. Сейчас, когда все его действия можно легко списать на укоренившуюся «привычку» и банальную «физиологическую помощь лучшему другу». Только в эти минуты он имел полное право касаться. Имел право обладать. Ландо же отдавался лавине ощущений с головой, оставляя тело на растерзание рефлексам. Ему до дрожи нравилось, как сильные, накачанные руки Оскара — те самые руки, что еще час назад мертвой хваткой держали его в высокой поддержке над твердым льдом, спасая от фатального падения, — теперь грубо и так по-хозяйски сжимали его чувствительные бедра, оставляя на бледной коже темнеющие синяки. Ему нравилось чувствовать на себе давящую тяжесть тела Оскара и вдыхать его терпкий запах. Но еще сильнее ему нравилось ощущать чужое присутствие внутри себя. В этой темной комнате Ландо отчаянно жаждал тотального подчинения. Он устал вести за собой толпу; он хотел, чтобы Оскар доминировал над ним, ломал его выстроенные барьеры, заставлял срывать голос, стонать в подушку и умолять о большем. Оскар вошел в него одним резким, выверенным движением, и Ландо откровенно вскрикнул, запрокидывая голову назад так сильно, что хрустнули позвонки, и намертво впиваясь короткими ногтями в напряженную спину партнера. Оскар замер на несколько секунд, давая телу под ним адаптироваться; он наклонился, целуя бешено пульсирующую жилку на тонкой шее, слизывая соленый пот с виска. А затем начал двигаться. Ритмично, тяжело вколачивая себя в тело того, кого любил больше собственной жизни. Каждое амплитудное движение было до краев наполнено отчаянной, горькой страстью, граничащей с ненавистью к самому себе. Оскар хотел быть ближе. Слиться с ним воедино, пробить эту невидимую стену, чтобы Ландо хоть на долю секунды почувствовал тот же разряд тока, что чувствует он сам. Чтобы эта проклятая дистанция между ними наконец-то рухнула. — Да, вот так... блять... — стонал Ландо, беспокойно мотая головой по скомканной наволочке. — Черт, Оскар... ты лучший... ты всегда знаешь, что мне нужно... Господи... Холодные пальцы Оскара перехватили тонкие запястья Ландо, жестко пригвоздив их к матрасу над его головой. Полная капитуляция; лишение возможности обнять или оттолкнуть. Оскар смотрел прямо в лицо партнера, искаженное эгоистичным удовольствием, и чувствовал, как по собственным щекам катятся непрошенные, злые слезы. Но как же было хорошо, что в этой спасительной темноте номера Ландо не мог разглядеть его глаз. Ночь надежно скрывала этот позорный факт от чужих глаз. — Возьми меня сильнее! — срываясь на визг, выкрикивал Ландо. Его бедра хаотично двигались навстречу каждому жесткому толчку, требуя больше темпа, больше глубины, больше боли. — Давай же! Тебе можно все! Выеби меня, Оск! И Оскар покорно давал ему всё. Он отдавал ему себя, без остатка, каплю за каплей, выжимая из себя всю душу ради чужой разрядки. Ландо всегда кончал первым. И именно в этом заключалась особо унизительная печаль их совместных ночей. Стоило Норрису достичь пика, выгнуться дугой с гортанным криком и безвольным мешком опасть на подушки, как магия момента лопалась мыльным пузырем. Он лежал в тотальном опустошении, удовлетворенный, с трудом проталкивая воздух в легкие, и его мысли уже улетали куда-то бесконечно далеко — к золотым медалям, к завтрашним интервью, к самому себе. Ландо было совершенно плевать на то, что Оскар все еще замирал над ним, натянутый как струна, так и не дошедший до своей собственной разрядки. Он эгоистично не замечал, как Оскар, до скрипа сжав зубы, быстро и судорожно помогал себе кончить рукой, глядя на его отвернутую спину. Не замечал, как Оскар молча сползал с помятой кровати, подбирал сброшенное белье и уходил в ванную, чтобы под ледяным, отрезвляющим душем смыть с себя липкий пот, запах чужого секса и разъедающий внутренности яд разочарования. Никаких успокаивающих нежностей после финала. Никаких теплых объятий. Никаких «я люблю тебя». Только густая темнота и щелчок захлопнувшейся двери в ванную. Организм Ландо вырубался по щелчку: когда Оскар возвращался в комнату, насухо вытирая волосы жестким полотенцем, тишину нарушало лишь ровное, безмятежное сопение. — Спасибо, бро, — невнятно пробормотал Ландо сквозь сон, даже не размыкая век, и плотнее закутался в белое отельное одеяло. Оскар замер посреди комнаты, словно налетел на невидимую стену. Это короткое, брошенное на автомате «бро» всегда било по нему сильнее и точнее, чем любое неудачное падение на лед с двухметровой высоты. Оскар медленно лег на свою половину кровати, уставившись невидящим взглядом в темный потолок. Сон не шел. Тяжелые воспоминания накрыли его с головой, словно сошедшая лавина. Он провалился в прошлое, в тот самый злополучный день, когда они впервые перешагнули черту, которую трогать было категорически нельзя.

Восемь лет назад. Им по семнадцать.

Спертый, пахнущий дешевым дезодорантом воздух крошечной комнаты спортивного интерната. Жаркое лето, изнурительные тренировочные сборы перед юниорским чемпионатом. Юношеские гормоны и мышечный стресс довели их нервные системы; они балансировали на пределе своих физических и моральных возможностей. Они валялись поверх застеленных коек, убивая время за трепом обо всем подряд: материли тренера, обсуждали заточку новых лезвий и, неизбежно, съезжали на тему девчонок. Ландо ныл. Он всегда искренне не понимал, почему подружки требуют внимания, закатывают истерики из-за пропущенных звонков и отказываются принимать тот факт, что лед всегда будет на первом месте. — Нервы ни к черту, — сказал тогда Ландо, свесившись с края матраса и глядя на Оскара снизу вверх. В его глазах в тот вечер плескалась шальная, опасная и глупая искра. — Слушай, Оск... Мы же с тобой как одно целое. Знаем тела друг друга лучше, чем кто-либо. Почему бы нам не воспользоваться этим и не... помочь друг другу? Оскар до сих пор помнил, как у него тогда сердце пропустило удар и рухнуло куда-то в желудок. Он буквально задохнулся от внезапной надежды. — Помочь? — переспросил он сипло. Голос не слушался. — Ну да. Просто по-дружески. Чтобы снять стресс, — Ландо легкомысленно пожал плечами, словно предлагал поделить напополам заказанную пиццу. — Кому я еще могу довериться так, как тебе? Никаких сложных обязательств, никаких мозгоебств, только... удовлетворение потребностей. Оскар, будучи наивным, влюбленным по уши идиотом, подумал тогда, что это долгожданное начало. Понадеялся, что Ландо просто ищет неловкий повод стать ближе. И поэтому он согласился. Началось всё с малого — неумелые, суетливые движения скользящих рук в темноте интерната, сбивчивое дыхание, жгучий стыд пополам с животным восторгом. Потом границы стерлись. На третий день они познали тела друг друга так глубоко, как не знали самих себя. Точка невозврата была пройдена и оставлена позади. Оскар понял, что его скрытая детская симпатия, которая зрела в нем с двенадцати лет, окончательно мутировала в огромную, отвратительную и разрушающую любовь к лучшему другу. Оскар моргнул, возвращаясь в реальность бостонского отеля. Он повернул голову, разглядывая расслабленное лицо спящего напарника. Ландо не понял. Ни тогда, ни сейчас. Для Ландо этот процесс так и остался банальной «помощью другу», удобной, бесплатной опцией, встроенной в их спортивное партнерство. Уже восемь долгих лет сердце Оскара с треском рвалось по швам после каждой такой совместной ночи. После победных соревнований это переносилось особенно тяжело — слишком много тактильности, слишком много физического Ландо, критическая близость тел при полном отсутствии близости душ. Тяжелый, сиплый выдох разрезал тишину. Пальцы Оскара машинально и вопреки всякой логике, потянулись к Ландо, заботливо поправляя сползшее с чужого плеча одеяло. Даже сейчас, чувствуя себя разбитым и использованным, он не мог заставить себя перестать о нем заботиться. Дверь на балкон открылась с тихим щелчком. Оскар вышел под холодный ночной ветер, накинув на голые плечи олимпийку. Город внизу сиял тысячами огней, но этот свет не достигал сетчатки. Он достал из кармана пачку сигарет — свой единственный, строго засекреченный метод саморазрушения — и чиркнул зажигалкой. Едкий дым наполнил легкие, оседая горечью на языке и принося минутное облегчение. «Весь мир уверен, что ты мой, — подумал Оскар, глядя на пустую улицу внизу. — Как бы это было охуенно. Но нет... Ты принадлежишь только льду. Ты принадлежишь золотым медалям, кричащим фанатам, объективам камер. Ты принадлежишь кому угодно в этой вселенной, кроме меня». Он выдохнул густое облако дыма в ледяной ночной воздух. «А я... я принадлежу тебе целиком. И в этом моя главная трагедия».